— Мы падаем, мистер Смит! Бросайте всё вниз!

— Как вы относитесь к тому, чтобы погибнуть смертью храбрых, джентльмены?

— С отвращением!

— Но есть ли у нас выход?

— Кажется, нет, джентльмены.

— Безвыходным мы называем положение, выход из которого нам не нравится.

— Ага. Если ты не можешь делать то, что тебе нравится — пусть тебе нравится то, что ты делаешь!

— Делаешь — не бойся. Боишься — не делай. Чингиз-хан правильно понимал решение задач.

— И немедленно выпил!

Четверо мужчин вокруг стола развели по стаканам полбутылки дешевого бурбона и чокнулись. Пили они как-то по-русски: в большой глоток залпом, с выдохом и закуской. После чего закурили и продолжили трезветь.

— Лично мне уже шестьдесят шесть лет, — сказал бородатый толстяк в кожаной куртке, похожий на байкера. — Возраст старейшин давно наступил. Осталось поймать второго зайца — смерть в бою, идеал ухода мужчины. Со смыслом и музыкой. Так что смотрите. Мне чего бояться? Мне это все одна радость.

— Позорней и гибельней в рабстве таком голову выбелив, стать стариком, — рассмеялся щуплый очкарик, наматывая на палец седые поэтические кудри.

Третий, в джинсах и сапожках косивший под сухопарого ковбоя, сосредоточенно разглядывал красно-белую пачку «Мальборо», пророчащую, что убивает именно курение и ничто иное. На лице его отражалась та мысль, что дважды два равно четырем.

— Хотите умереть — прыгайте с моста, — сказал он. — Застрелитесь. Устройте самосожжение на лужайке перед Белым Домом, под плакатом «Позор убийцам Америки». Трупы у нас возят фургонами, и ваши не затруднят. Вы что, теракт планируете? — Ковбой потянул носом, плюнул на окурок и положил его в пепельницу.

А четвертый щелкнул зажигалкой и зажег большую свечу в рождественском подсвечнике посреди стола. Согласно закону природы, все посмотрели на язычок пламени.

— Сегодня мы с божьей помощью зажжем свечу, которую им не удастся погасить в веках, — сказал четвертый. — Ты прекрасно знаешь, что все продумано и подготовлено. Лучше уже не будет. Какая муха тебя сегодня укусила?

— Это супер-теракт, — сказал поэт. — Героическая симфония. Это теракт, каких в мире не было со времен русской коммунистической революции.

— Ислам отдыхает, — хмыкнул байкер.

— Ислам и сам неплох, — согласился четвертый. — Но он забыл одну вещь. На каждого обрезанного найдется тот, кто его обрезал.

— Режьте, братцы, режьте, режьте осторожно, режьте, чтобы видел пассажир дорожный.

— Если ты хочешь мира — тебе придется сделать его из войны, потому что его больше не из чего сделать, — сказал четвертый.

— Охренеть, какой ты умный и образованный, — поцокал языком поэт.

Обед на столе был собран в эстетике походного минимализма: вареная фасоль, жареное мясо и яблоки. Воскресная посиделка старых друзей. Квартирка их приютила обшарпанная, однако не дешевая: за окном сквозь дождь чертился серый контур Ист-ривер, Бруклинский мост и Манхеттен.

Четвертый спросил:

— Патроны в третью пятерку передали?

— Да у них теперь на месяц пальбы хватит, — улыбнулся поэт.

— Хватит тянуть, — подытожил байкер. — Завтра выступаем.

— Ладно, — сказал ковбой. — Юта и Вайоминг готовы.