В ночь, когда победил Трамп, у меня болели зубы. Нет, не то чтобы от его победы. Скорее наоборот — я за него серьезно болел. И когда посчитали Мичиган, и стало ясно, что Хиллари его уже не догнать, я выпил и закурил. Я вообще мало пью и курю, но борьба с курением приводит меня в бешенство. Отчасти я курю из чувства собственного достоинства, чтоб эти кастраты и импотенты не воображали, что будут диктовать мне мою жизнь. И вообще с детства мне внушили, что мужчине подобает быть с гонимыми против угнетателей.

Я попытался выдохнуть возбуждение и расслабиться. У меня было чувство, как после спортивных соревнований. Уже все, выиграл, а внутри еще все напряжено.

Пью я обычно «Мартель». Честно сознаюсь, выбор я вычитал в книжке. Причем еще в детстве. Там немцы во время Второй мировой войны пили в оккупированном Париже «Мартель», и это отсвечивало нездешней роскошью и военной романтикой. Вполне приличная классическая марка по разумной цене.

А курю «Честерфилд». В память о богеме ревущих двадцатых, поколении «Великого Гэтсби» и вестерна.

Я выцедил полстакана, запил глотком кофе и закурил. Тут оно, вопреки логике, и заныло. В телевизоре рыдали клинтоновские волонтерки, лица трамповской свиты словно подкачивали насосом и расправляли, жизнь переворачивалась, а у меня ныла челюсть под винтом импланта и запломбированная нижняя пятерка рядом.

Две таблетки парацетамола я помню, полграмма контрабандного кодеина помню, еще полстакана коньяку помню, а дальше помню что-то не то.

А дальше помню японский чайный домик в зарослях цветущей сакуры. А растет та сакура на обрыве над океаном. Океан не Тихий, как можно было бы подумать, а вовсе даже Атлантический. И на берегу этом обрывистом стоит Бостон, весь как есть, со всеми своими университетами.

Но видны из окон чайного домика, сквозь цветущую сакуру, отнюдь не университеты, а торговый порт. В порту корабли. На мачтах кораблей подвязаны к реям убранные паруса. А с их палуб люди скидывают за борт ящики и тюки.

Тут я вспоминаю, что над дверью нашего чудного домика, который вообще-то трактир, и тапер в углу бренчит на фортепиано «Долог путь до Типерери», голубеет вывеска: «Бостонское чаепитие».

Кругом люди сидят, кто чай спешно допивает, кто пиво, кто виски. А люди какие-то стертые, и безразличны они мне.

Я понимаю, что набрался. Но не уверен, что проснусь и протрезвею, знакомо вам такое чувство? Типа как бы в этом сне не застрять надолго.

Тут оказывается, что у меня нет денег. Но это не беда, потому что я немного разбогател. Деньги висят на стенке прямо у моего столика. Стодолларовая купюра, но огромная, как флаг. И хочется подсчитать, сколько же реально денег в такой бумажище.

Я и спрашиваю у Франклина, украшающего своим портретом центр этого великолепия:

— Сколько вы сегодня стоите, сэр? — Очень вежливо спрашиваю, сообразуясь с его статусом.

А он говорит:

— Не в деньгах счастье, парень. — И слезает со своего стольника. — Главное — сделать свою страну свободной и счастливой, — говорит он. И сидит за моим столом, как судья в мантии.

И я вижу, что не быть мне богатым, потому что не в тот чайный домик я зашел, а мимо пройти никак не мог. Потому что в мантии сидит передо мной Нострадамус. Ну, тот, в берете и с цепью на шее, Мишель Нострадамус, еврей из средневековой Франции, знаменитый прорицатель. И пахнет от него не деньгами, а тихим ужасом.

Смотрит он на меня и говорит:

— Как врач я тебе скажу, что ты болен. Как сведущий в алхимии скажу, что все твое золото, и не только твое, вскоре обратится в прах. А как смертный, которому приоткрывается Будущее, предупреждаю:

— Это значит что? — глупо спросил я, зная прекрасно, что не получу ответа — вернее, вот такой ответ я уже получил, и ломай над ним голову как хочешь.

— А сам-то ты как думаешь? — спросил он и побренчал, поиграл своей толстой золотой цепью.

— Что пиздой все накроется, — сказал я, ужасаясь неуместной грубой прямоте своих слов, выскочивших прямо из глубины души.

— Возможно и так, — улыбнулся он одними глазами, а лицо оставалось серьезным, скорбным. — Кстати, ты ошибся: я свою жизнь живу в Возрождении.