Площадь Имама или Мейдене Шах. В длину никак не меньше полукилометра. Много я видел здоровых площадей, но эта переплюнула даже Конкорд и ненамного уступала Площади Небесного Спокойствия. Со всех сторон окружена двухэтажными арками, на юге — Шахская мечеть. Желтые стены, на ними — изразцовый купол неопределенного цвета, то ли зеленый то ли оранжевый — словно ковер на вершине бархана. Два минарета — сине-зеленые пики. Красиво. Когда-то Исфахан называли «половиной мира».

Солнце падало за гору Загрос, такую же безлесную, как в соседнем Афганистане.

Я совершал эту экскурсию один. По случаю Рождества Господь послал в Рим Марка и Марию. Там в соборе Святого Петра планировалось отметить годовщину римской присяги. Эммануил собирался поехать сам, но в последний момент передумал.

Был вечер двадцать пятого декабря. Температура чуть выше нуля, но солнечно. Я с содроганием вспоминал заснеженный Рим.

Иран был наш уже более недели, только на севере в горах Эльбурс скрывался новоявленный пророк, объявивший себя двенадцатым имамом Мухаммадом Мунтазаром.

Фатиму мы так и не нашли. Эммануил хотел решить дело миром, пытался передать ей через посредников предложение о браке. Обещал, что они с Аишой будут жить в разных дворцах. В «Небесном Иерусалиме» дворцов хватит на всех. Заранее добился от Совета Улемов фетвы, утверждающей возможность такого брака. Известно, что Коран запрещает жениться на двух сестрах (объединять сестер), сунна запрещает брать в жены одновременно тетку и племянницу, а вот о мачехе и ее падчерице ничего не сказано. Забавно было то, что мачеха на несколько лет младше падчерицы.

Фатима не вняла и не оценила. Ответа не было. Тем хуже для нее.

Темнело. В арках зажглись огни. Словно лампады.

Зазвонил телефон.

— Пьетрос, знаешь, что происходит?

— …?

— Срочно возвращайся.

Я был на Двараке в половине десятого по местному времени.

— Час назад, в одиннадцать вечера по европейскому времени террористы захватили собор Святого Петра и площадь перед ним. Около ста пятидесяти тысяч заложников. Идиоты! У меня в заложниках целая страна.

Он скромничал, наш Господь, у него в заложниках полмира.

Эммануил собрал нас всех: Иоанна, Филиппа Лыкова, Матвея. Не так уж много: Марк с Марией в Риме (в заложниках), Варфоломей — в Японии, Андрей — в Индии. Лука Пачелли и Якоб Заведевски — тоже в Риме. В заложниках?

— В заложниках. Успели позвонить по сотовым. Марк доложился: автоматчики на хорах, шахиды со взрывчаткой по периметру. Что на площади, он не знает.

Площадь показали по телевизору. Автоматчики по балюстрадам над портиками, между статуями святых. Утверждают, что центральный обелиск, оба фонтана и колоннады заминированы. Точнее заминирована канализация под площадью. Площадь запружена толпой.

«Церковь святого Петра, будучи матерью всех других церквей, должна иметь портики, что, подобно рукам матери, раскрываются всем: католикам для утверждения веры, еретикам для воссоединения с Церковью, а неверным для просвещения истинным светом веры», — говорил Бернини. Теперь «руки матери» больше напоминали щупальца спрута, охватившего толпу.

Эммануил смотрел на нас:

— Ну, какие будут предложения?

Он редко просил у нас совета. Или просто хотел разделить ответственность?

— Кто они?

— Не тебе об этом спрашивать, Пьетрос. Кто из нас Великий Инквизитор?

Я кивнул.

— Выясню.

Выяснилось само собой. В два ночи по европейскому времени террористы пустили к себе журналистов. Они требовали вывести войска из всех исламских стран. И немедленно. Эммануилу давали три дня.

Я был почти уверен, что ветер дует из Эльбурса. Подключил местные спецслужбы, созвонился с Даудом и Сана’и. Мои догадки подтверждались.

Итальянские спецслужбы занялись исследованием возможности штурма. На стол к Эммануилу лег план подземных коммуникаций с комментариями. Места для взрывчатки оказалось до хрена, возможностей подхода тоже. Правда, террористы обещали взорвать все при малейшей опасности. У них наверняка есть подземные посты. Быстро придумали пустить газ в канализацию. Но это могло не помочь, если у них есть дистанционные взрыватели наверху. На открытом воздухе газ не поможет. Если только очень серьезная концентрация. Но на сто пятьдесят тысяч человек антидота не напасешься. Да и разнесет по всему городу.

Между тем события развивались.

Поступила информация, что террористы расстреляли одного из заложников. Для примера. По телевизору продемонстрировали фотографию. Зря они это сделали. Господь был в ярости. С фотографии на нас смотрел Якоб Заведевски. Думаю, они знали, кого расстреливают.

Я вспомнил австрийский хойригер, и у меня стало черно на душе. Якоб был милейшим парнем. Даже, если Эммануил — зло, добро и зло поменялись местами, и «светом стала тьма».

Звонил Марк. У него еще не сел мобильник. Они с Марией были в крипте. «Я что-нибудь придумаю, — говорила Мария. — Меня не расстреляешь».

Около шести утра поступило сообщение о том, что Дети Господа захватили стадион в Риме и сгоняют туда всех, кто похож на араба.

Был телерепортаж. Марта стояла перед камерой, чуть позади — брат Анджело.

— За каждого убитого заложника мы будем расстреливать по десять мусульман. Погиб один из апостолов. Он стоит, по крайней мере, двадцати, но пока еще мы милосердны.

Ее белые волосы развевались по ветру, губы были плотно сжаты, блеск в глазах.

— Мы тоже шахиды, и мы умрем за своего Господа, только нас он воскресит, а их нет.

На ней — пояс, якобы со взрывчаткой. Зачем только? Приказу Эммануила они подчинятся и так, а больше некому приказывать. Скорее для того, чтобы произвести впечатление.

Милосердие Детей Господа заключалось в том, что они расстреляли все-таки десятерых, а не двадцать человек, как грозились. Расстреляли так же, как муриды, посередине стадиона. Слишком напоминало Газни!

— Что с ними делать, Господи?

— Не мешать! А мне найдите родственников террористов.

Падишах Дауд и шах Ирана Тахмасп Третий прорвались к Господу просить за единоверцев.

— Найдите мне их родственников, — повторил Эммануил.

К этому моменту уже было известно, что основную роль в захвате заложников сыграла террористическая группа Муджахеддин е-Иран и последователи новоявленного двенадцатого Имама.

Родственников собрали в одном из дворцов Двараки и заминировали. Вокруг установили телекамеры.

— Как только прозвучит взрыв в Риме — будет взрыв здесь, — сказал Эммануил. — Единственный эффективный метод борьбы с терроризмом — это терроризм.

Дварака поднялась и поплыла на север, в сторону хребта Эльбурс, точнее к городу Казвину, неподалеку от которого скрывался Мухаммад Мунтазар. Казвин накрыло тенью.

Вечером Господь выступил по телевидению.

— Во-первых, ультиматум террористов не будет выполнен ни на йоту, ни при каких обстоятельствах. Во-вторых, условия моего ультиматума. Если заложники не будут освобождены в течение суток, Небесный Иерусалим сначала раздавит Казвин, а затем будет взорван дворец с родственниками преступников. Если же заложники будут освобождены, я гарантирую жизнь всем сдавшимся террористам.

Если бы там был порох, можно было бы затопить подземные коммуникации под площадью Святого Петра. Но с современными взрывчатыми веществами этот номер не пройдет. Ни тротил, ни гексоген не гигроскопичны, плохо растворимы в воде и при длительном смачивании своих свойств не теряют.

К тому же поступила информация, что заминированы крыши портиков. Но, если взорвутся только колоннады, жертв все же будет меньше, чем в случае взрыва под площадью.

Горы Эльбурс вулканического происхождения. Скалистые и складчатые, зато не такие голые, как Загрос. Кое-где видны деревья, напоминающие украинские пирамидальные тополя. Без листьев и в снегу. Здесь настоящая зима.

А в Риме — дождь. Огромная толпа под дождем. Я еще раз пожалел о том, что гексоген не гигроскопичен.

Утро, шесть часов по среднеевропейскому. У нас соответственно половина девятого. Камера установлена в Соборе, под балдахином Бернини (помню я это место). Теперь по четырем углам — четыре автоматчика с тротиловыми поясами, вокруг лестницы в крипту с мощами святого Петра — еще десяток. Держат под прицелом храм. Набит битком. Я вспомнил, что Марк никогда не расстается с пистолетом. Не могли они обыскать такую толпу. Только какой здесь толк от пистолета?

К телекамере выходит одна из шахидок. Вся в черном. На головном платке — каллиграфическая надпись: «Али». Вместо чадры короткая непрозрачная вуаль, закрывающая лицо так, что видны только глаза.

— Я сейчас сделаю то, чего никогда раньше не делала, но пусть те, кто мне близки, узнают меня и подтвердят мои слова для остальных.

И она убрала вуаль. Красива, как может быть красива арабка. Мне не нравится этот тип красоты. Возраст? Думаю, лет тридцать.

— Я Фатима, дочь пророка, да благословит его Аллах и да приветствует. Перед тем, как вознестись в аль-Джанну[31], мой отец предрек явление Даджжала[32] и Махди. «Они уже на земле, — сказал он. — Клянусь тем, в чьих руках находится моя душа. Многих соблазнит Даджжал-обманщик, но молитесь, и вам дано будет различение». И теперь явились они оба: Эммануил — Даджжал и Мухаммед Мунтазар — Махди.

За ней, словно охраняя, стоял мужчина. Его лицо было скрыто маской, какие носят грабители и спецназовцы.

Она обернулась к нему.

— Вот Махди. Двенадцатый имам, потомок Али, чье возвращение было предсказано. Он потомок Хусейна, моего сына, и носит то же имя, что и пророк, как и гласят пророчества.

Мужчина снял маску, но под ней не оказалось лица. Телекамеру ослепил свет.

Это продолжалось мгновение.

Снова появилась Фатима.

— «Его свет — точно ниша[33]; в ней светильник; светильник в стекле; стекло — точно жемчужная звезда»! Свет Аллаха на нем. Свет Аллаха проникает через него в мир, как через распахнутые врата. А потому сражайтесь со сторонниками Эммануила-Даджжала. И мы здесь, чтобы сражаться до конца. Он зря надеется запугать нас убийством наших родственников и единоверцев. Все, кто сегодня будет убит Даджжалом, тут же окажутся в раю, в тех садах, под которыми текут реки. Они будут возлежать на ложах расшитых, в зеленых шелковых одеждах и «черноокие большеглазые, подобные жемчугу хранимому, которых не коснулся до них ни человек, ни джинн — в воздаяние за то, что они делали». И мальчики вечно юные подадут им чаши, сосуды и кубки из текучего источника, и плоды, из тех, что они выберут, и мясо птиц, из тех, что пожелают. И «не услышат они там пустословия и укоров в грехе, а лишь слова: „Мир, мир!“»[34] Пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, завещал не оплакивать мертвых. Сейчас смерть — благо, а война — долг и закон.

Эммануил видел это по телевизору. Он сжал губы так, что они побелели.

— Ах, вот как! Не видеть тебе аль-Джанны, Фатима, «королева женщин»[35]! Никогда! Где здесь ближайший аэродром? Я лечу в Рим!

— А Дварака?

— Пусть висит.

Я отправился с Эммануилом. Мы кружили на вертолете над площадью. Холодно, промозгло, туман. Виден грязный поток Тибра и серая громада замка Святого Ангела. Заложники сидят прямо на асфальте, несмотря на холод и морось. Три дня не простоишь.

По нам разряжают пару магазинов.

Не достают.

Эммануил берет сотовый.

— Начинайте!

Это сигнал к штурму подземных коммуникаций.

А здесь? Террористы стоят по колоннадам между статуями святых. Я помню, что статуй сто сорок. Судя по расположению, шахидов не менее двухсот. Я с содроганием жду, что вздуется и поднимется асфальт площади, лопнет, как нарыв, и люди полетят в тартарары, превращаясь в кровавое месиво.

— А здесь, Господи?

— Здесь будет казнь, Пьетрос.

Кажется, становится светлее. На площади блестит вода.

Я поднимаю голову.

Небо клубится и разрывается, обнажая рваный лазоревый лоскут. Луч света, как нож, падает на площадь.

Казнь здесь уже была. Я помню. Я уже знаю, что произойдет.

Сверкает молния. Грохот. Смотрю на площадь. Асфальт цел. Зато порядка двухсот людей-факелов пылают на крыше колоннады. Мгновение — и только пепел.

На площади — движение. Люди встают на ноги. Усталые, грязные. Смотрят вверх.

У Эммануила звонит телефон.

— Да, Марк, мы начали. Ничего не… Проклятье!

— Что, Господи?

— По-видимому, аккумулятор. У Марка.

Еще бы! Как только прожил почти трое суток? Хотя конечно Марк — человек экономный, и при этом любит хорошую технику. Если выключать телефон после каждого звонка и не болтать попусту — дотянуть можно.

От храма слышен шум вертолетов. Я оборачиваюсь. На крышу Сан Пьетро сброшен десант. Теперь парашютистов не достанешь с колоннад. Некому доставать. Штурмуют окна по периметру купола и под сводом.

Опять телефон.

Господь кивает.

— Да, хорошо. Разминировали?

…

— Да, конечно. Не торопитесь.

Я вопросительно смотрю на него.

— Нельзя дать гарантию, Пьетрос. Там все забито тротилом.

Мы снижаемся. Зависаем метрах в пяти над площадью. Народ расступается.

Не рано ли? Взрыватели могут быть у тех, кто в храме.

— Спокойно, Пьетрос. Если я не хочу, чтобы что-либо взорвалось — оно не взорвется.

Я вспоминаю Францию. Маконские виноградники с неразорвавшимися бомбами. Но все равно не по себе.

Люди медленно покидают площадь, утекая с нее тремя ручьями на прилежащие улицы. Слишком медленно!

— Может быть позже? Вдруг они ждут только нашего приземления!

Эммануил усмехается. Кивает пилоту.

— Сажай машину!

Приземляемся нормально. Выходим. Эммануил решительно направляется к собору.

Звонит телефон.

— Да! — Господь говорит, не замедляя шага. — Хорошо. Вовремя.

Поднимаемся по лестнице. Входим. Народ расступается перед нами.

Я смотрю наверх. На хорах — спецназовцы. Наши.

Сквозь железную ограду карниза под куполом видны тела людей в черном. Под ним, по золотому фону латинской надписи: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою и дам тебе ключи Царства Небесного», по словам «Coelorum» и «tu es Petrus» стекает кровь.

Подходим к балюстраде вокруг спуска в крипту с мощами Святого Петра. Под балдахином Бернини, у центрального алтаря — два трупа: мужчина и женщина, рядом Марк и Мария. Живы.

Поднимаемся к алтарю. На платье у Марии дыры от пуль. Много. Крови нет. Эммануил смотрит на Марка. Спрашивает (почему-то мне кажется, что разочарованно):

— Ты жив?

— Я отдал пистолет Марии.

— И?

— Она поднялась из крипты на виду у всех. По ней стреляли. Она шла. Выстрелила в упор в этих двоих. Успела снять еще четырех моджахедов, пока ее не схватили. Но мы отвлекли внимание. Вовремя. Им было не до взрывчатки.

Господь кивнул, обнял Марию за плечи. Одной рукой. Она склонила ему голову на грудь, но он не сомкнул объятий.

Эммануил смотрел на убитых: Фатиму и двенадцатого имама.

— Снимите с него маску!

Марк опустился на колени. Содрал маску. Под ней оказалась еще одна — зеркальная, или точнее из отполированного до зеркального блеска металла.

— Обманщики, — усмехнулся Господь. — Уловка средневековых самозваных пророков. Ничего нового не придумали. Ну, Марк, снимай и эту.

Маска поддалась не сразу, но Марк справился с механикой, и нашим взорам предстало обычное человеческое лицо, темнокожее и темноволосое, с крупным носом. Скорее всего, его обладатель был арабом, а не персом.

— Этот меня не интересует, — сказал Эммануил. — Бросьте его с остальными.

Он перевел взгляд на женщину.

— А вот ты моя.

Он отпустил Марию и склонился над Фатимой.

Я не верил глазам: он воскрешал одного из злейших своих врагов.

— Любите врагов ваших, — усмехнулся он.

Фатима открыла глаза.

— Я твой Господь, «королева женщин». Уже три дня как. Ты знаешь.

— Кутиба, — тихо сказала она.

«Так было суждено».

— Где Якоб Заведевски?

— В крипте.

— Три дня прошло, — заметил я.

— Всего то! — улыбнулся Эммануил.

— Мы его принесем? — спросил Марк.

— Я сам спущусь.

Он спускался по лестнице легко и решительно. Мы шли за ним: я, Марк и Мария.

Запашок тот еще! Трехдневное пребывание толпы людей, которых не выпускают в туалет, сказалось на местном воздухе не лучшим образом. Сквозь вонь пробивался запах гниющей плоти. Я посмотрел вниз и заметил засохшие капли крови на пестром полу.

Якоб лежал прямо у стены. Даже не в нише. И не покрыт ничем. Куртка в пятнах крови и запекшаяся кровь на светлых, почти белых, волосах.

Я вспомнил Вену. Ночной Дунай, бар «Георгий и дракон», хойригер… Веселый город.

Не вязалось.

Эммануил склонился над трупом. Я отвернулся. Мне надоело смотреть на сцены воскрешения: ничем не лучше агоний.

— С возвращением, Якоб! — услышал я голос Господа.

— Здравствуй, Якоб! — сказал я, когда он встал, и тут же отвел взгляд, взглянув в его глаза, полные пламени.