Был вечер. Солнце падало за невообразимо огромную гору в центре острова, а перед нами, над океаном, небо было уже темно-синим с первыми звездами, огромными, как в горах.

Мы, наконец, выспались и напились воды из источника шагах в двадцати от берега. Сил прибавилось, несмотря на голод. Я с тоской посмотрел на леса, покрывавшие остров и подумал, что там, наверное, много дичи. Несколько месяцев без мяса.

Было тепло. Мы лежали прямо на траве и смотрели в небо. И оно смотрело на нас тысячей глаз Всевышнего.

— Завтра пойдем вглубь острова, — сказал Жан. — Там есть сады. Наберем яблок.

— Ты здесь уже был?

— Да. Мы отвезли сюда Грааль. Еще три года назад. Но тогда у меня была яхта.

Ночное небо было таким великолепным, что я мог объяснить это только изменением восприятия. Изливающаяся на меня любовь переливалась в мир, освещая все и вся.

Меня разбудило пение птиц. Было очень рано, часов пять, но спать не хотелось совершенно. Над океаном вставал рассвет, подобный органному концерту Баха: вечное восхождение от прекрасного к еще более прекрасному. А на западе золотом зажглась огромная гора, пронзившая небо.

Я не был первым проснувшимся. Жан и Белозерский шли ко мне, держа в руках здоровенные корзины.

— Что бы мы делали без Терезы из Авилы! — сказал Жан. — Она у нас святая домовитая, — он кивнул на корзины. — Послала за едой. Составишь компанию?

— Сейчас.

Когда я умывался у ручья, соседние заросли зашевелились, и из них вышел олененок и ткнулся носом мне в бок. Я вспомнил свои мечты о местной дичи и том, что из нее можно приготовить. Вот она дичь, пожалуйста! Только дичь, которая тычется носом, обнюхивает и пытается лизнуть — уже не дичь.

— Пост, Пьер, — крикнул мне Жан. — Пост сейчас.

— Какой пост, государь?

— Как какой? Рождественский.

А ведь и правда, приближалось Рождество.

То, как легко удалось убедить поститься такую мясную душу, как я, тоже вероятно объяснялось моим аномальным состоянием.

Мы шли вглубь острова. Светлые леса сменились садами. Яблони и вишни в цвету. Легкий ветер срывает и вихрями закручивает лепестки.

— Здесь весна, государь, — сказал я. — Какие яблоки!

— Пойдем. Подойдем поближе.

Тяжелые ветви склонялись к земле. И за покровом цветов сияла золотистая кожица спелых яблок. Деревья одновременно цвели и плодоносили.

Я подумал, нет ли сюда выхода с пещерных небес Гэ Хуна. Все народы представляют себе рай очень похоже, как все мистики достигают одних и тех же состояний. Мистическое озарение, нисхождение благодати, самадхи, сатори — их описания удивительно похожи, если только очередной мистик не находится в плену своих религиозных догм и не подгоняет под них собственные впечатления.

Я пришел сюда как христианин с христианскими рыцарями и святыми. Но здесь только запад мира. Я никогда не мог поверить в то, что я прав, а все остальные неправы. Не собрались ли сейчас праведники востока где-нибудь на островах блаженных Пэнлай?

Жан стоял, опираясь на ствол яблони. Несколько лепестков запутались в волосах. Он улыбнулся.

— Бери, Пьер! Я наследник этой земли. Все же не совсем я «Иоанн Безземельный»!

Я набрал корзину и позволил себе попробовать золотистое яблоко. Классно!

Олег последовал моему примеру.

— Дарует бессмертие? — спросил я.

— Ты прекрасно знаешь, что дарует бессмертие.

— Ты видел Несотворенный Свет?

— Да, когда я был здесь впервые. А потом Ночь Духа, совпавшая с триумфом Антихриста. Я смог пройти через нее только потому, что должен был это сделать.

— Ночь Духа? После этого? — я окинул глазами сад.

— Пьер, то, что происходит сейчас в твоей душе не больше ли того, что тебя окружает?

— Да.

— И очень скоро ты сочтешь, что все это тебе приснилось, и будешь объяснять Бога самовнушением и играми подсознания, если только Господь не явится нам раньше. Со мной было несколько иначе: Аваллон казался мне потерянным навсегда, Грааль более недостижимым, а я сам бесконечно недостойным того и другого.

Перед нами раскрылась долина, заросшая белыми лилиями. Мы шли по пояс в цветах к склону холма, розовому от цветущего миндаля. Синее небо, пронзенное золотой горой и симфония ароматов. Мы набрали орехов и поднялись на холм.

В долине, посреди цветущих лугов и миндаля, словно кристалл в чудесной оправе рвалась к небу стеклянная башня, сияя как Несотворенный Свет внутри меня.

— Пьер, Олег! — Жан отдал нам свою корзину. — Донесете? Я должен войти туда. Один.

Мы возвращались к побережью. Здесь уже раскинулся огромный лагерь наших спутников: тысячи палаток в зеленой долине у кромки вод. В наших корзинах покачивались букеты лилий и ветки цветущего миндаля для наших хозяек: святой Терезы Авильской и святой Клары.

Тут до меня внезапно дошло, что миндаль пахнет синильной кислотой. Я замер на месте. Почему только сейчас? И почему так слабо? Не отвращение и боль, как на мессианском пиру Эммануила, — просто знание.

— Петр, что с тобой? — спросил Олег.

— Миндаль пахнет смертью. Синильная кислота. Мы отравили ею людей в Бет-Гуврине. А я не вспомнил. Я только сейчас понял, что это за запах.

Олег улыбнулся.

— Так радуйся! Значит стерлось. Значит прощено.

В Земной Раю Данте текут две реки: Лета, воды которой дарят забвение греховных поступков и Эвноя, воскрешающая память о добрых делах. Я словно испил воды из Леты и перешел Эвною.

В лагере нас ждали. Святая Клара поставила перед нами корзину земляники (здесь были не только яблоки). Я вспомнил фразу святого Францисска о том, что лик святой Клары подобен луне и улыбнулся. Трудно говорить о красоте святых: когда Несотворенный свет сияет в каждой черточке, черты лица уже ничего не значат.

Потом Тереза из Авилы погнала нас за водой и велела резать фрукты. Фруктовый салат с орехами и ключевая вода. А ощущение такое, словно съел вепря в пиршественном зале Вальхаллы. Я больше не покушался на местную дичь.

Жан Плантар не вернулся до заката. Опустилась ночь с ее великолепными звездами. Его все не было.

Олег взял гитару и запел:

Ночь близилась к концу. Бледнело небо. И утренний свет был, как лезвие ножа. Наш лагерь просыпался. Я вышел из палатки и умылся у ручья.

Над холмом, к западу от нас разгоралось сияние, а потом я увидел четырех зверей, поднимающихся на вершину. Я оглянулся: все встали возле своих палаток и смотрели туда же.

Справа шел золотой лев. Шесть легких крыльев было у него за спиной: два соединены над ним, словно руки в молитве, два сложены и два распростерты в стороны, как в полете. Крылья были усыпаны… сначала мне показалось, что опалами, я не сразу понял, что это глаза. Вторым был бык, подобный синему небу и его шесть крыльев исполнены глазами, как звездами ясная ночь. Третье имело человеческое лицо и мягкие звериные лапы, и тоже было крылато, и на крыльях сияли тысячи глаз. А четвертым был орел, что летел за ними.

Они миновали вершину и начали спускаться к нам. Только тогда за сиянием их крыльев, подобных свету божественной благодати и молнии Его гнева, я увидел Плантара. Он стоял, воздев вверх руки. Белые облегающие штаны заправлены в сапоги, белая свободная рубаха и белый плащ без всяких украшений накинут на плечи и застегнут фибулой с аметистом. В каждой руке он держал по чаше, сияющей подобно крыльям четырех животных, идущих перед ним.

— Смотрите! — воскликнул он. — Я принес вам Грааль. Вот деревянная чаша, та чаша, из которой пил Господь с апостолами во время тайной вечери, и в ней вино. А вторая чаша золотая, и в нее собрал Иосиф Аримафейский кровь Христову, и в ней кровь.

— Два Грааля, — прошептал я.

— Три Грааля, — сказал Иоанн Креста.

— Три?

— Сам Жан Плантар. Грааль — королевская кровь. Истинный король во времена царствования Антихриста. Святой государь последних трех лет Земли. «Удерживающий»[110], о котором писал апостол Павел. Король — священник.

— Смотрите! — повторил Жан. — Христос посреди нас! — воскликнул он, и этот крик разнесся над долиной, и люди ответили:

— Есть и будет!

Тогда Жан сблизил чаши и соединил их, и они слились в одну. И вино стало кровью, а кровь вином.

— Святая святым!

И мистические животные повернулись и пали перед чашей.

Он поднял чашу и уже собрался отпить из нее, но вдруг остановился, поднял голову и взглянул на святых.

— Пусть первыми будут те, кто более достоин. Брат Франциск! Святой Франциск взошел на холм, а Жан преклонил перед ним колени и протянул ему чашу. Потом были другие: Иоанн Креста, Тереза Авильская, святая Клара, Мейстер Экхарт, Тейяр де Шарден, многие и многие. А кровь-вино все не кончалась. И только после святых из чаши осмелился пригубить Жан. А когда она дошла до меня, я встал на колени и повторил слова того, кто погиб от моих рук:

— Кровь Христова, опьяни меня!

И свет затопил меня. Свет был внутри меня, и я был внутри света, внутри огромного бесконечного солнца, которое не сжигает, а только поднимает ввысь, наполняя неземной радостью. Несотворенный Свет объял и растворил меня. Моя свеча, моя искра коснулась вечного пламени Всевышнего и слилась с ним в едином танце огня. Изначальный Свет заполнил долину, зажигая и преображая все. Я оглянулся пораженный, я смотрел на лица и видел лик Господен. Мы прекрасны! Мы бессмертны! Мы святы!

И был день, и была ночь. Я не чувствовал хода времени и не ощущал усталости. Никто не спал в эту ночь, и я не хотел спать. В лагере слышались песни и смех. И молитвы были подобны танцу, а танец молитве.

Над Аваллоном вставал рассвет. Странный рассвет, слишком яркий и белый. Огромное солнце выплывало из океана, подобное изначальному Несотворенному Свету, что бился и сиял внутри нас. И в этом Свете было обещание и надежда. Мы встали возле своих палаток и замерли в ожидании.

А потом на фоне рассвета появились пятеро всадников. Кони неслись по поверхности воды, словно по серебряной тверди. Подъехали к берегу в облаке брызг и ступили на прибрежный песок.

Четверо из них склонили копья, и кони их застыли в поклоне, а пятый выехал вперед и спешился. Белый всадник с золотым копьем. Он оставил коня и направился к нам…

Он был, как молния, что видна от востока до запада.

И я знал, что все люди видели то же во всех концах земли: и апостол Иоанн у пепла Иерусалима, и апостолы Эммануила, те, что дожили.

Меня затопило знание. Вот Варфоломей, до конца удержавший власть в своем Китае; вот Андрей, замученный восставшими индусами. Вечная мука, вечный костер, потому что смерть к нему не приходит. Лука Пачелли преклонивший колени в опустевшем Париже, Якоб Заведевски в Германии, другие, которых я знал меньше или почти не знал. В Африке, в Азии, в Америке… Они сгорают, как мотыльки, в белом сиянии этого света. Были — и нет. Боже! Они достойнее меня!

Я видел, как закипело море и отдало своих мертвецов. Человеческие останки, отполированные водами и ветрами, полурассыпавшиеся и истлевшие бились у кромки прибоя в муке воскресения и одевались плотью, и шли к тому, кто стоял перед нами, опустив копье.

Я видел, как дрогнула земля, и раскрылись могилы, и отдали своих мертвецов. И они восстали со склонов горы Елеонской, из залитой магмой долины Иерусалима, с сожженных вулканическим пеплом островов Японии и с заснеженных полей Европы, с востока и с запада: со всех концов земли.

И они оделись плотью и шли к тому, кто уже сделал к нам шаг.

— Люди рая! — пронеслось над холмами. — Смерти нет! Вечность!

1998–2003 г.г.