На следующее утро нас разбудили ни свет, ни заря, вытолкали из камеры и куда-то повели. В результате мы оказались в большой комнате с зарешеченным окном, освещенной противным утренним электричеством. Я взглянул на людей, сидевших перед нами за длинным широким столом и сразу все понял.

— Инквизиция, — шепнул я Марку. Он усмехнулся.

— А ты говорил «пьянство»!

Председательствующий, полный лысоватый человек в белой сутане, подпоясанной вервием, положил перед собой несерьезную какую-то бумажку, наполовину исписанную шариковой ручкой и начал читать.

— Ты, Петер Болотоф, и ты, Марк Шевтсов, обвиняетесь в ереси и пособничестве врагу католической церкви, гнусному еретику, именующему себя Эммануилом Первым и Господом. Мы объявляем вам, что сегодня на площади святого Штефана состоится святое аутодафе, и вы будете переданы светским властям для наказания.

— Но мы российские граждане! — воскликнул я. — Вы не имеете права! У нас дипломатические паспорта!

— Дипломатические паспорта, выданные Эммануилом? — усмехнулся инквизитор. — Его изображение сгорит сегодня еще раньше вас.

— Но, где следствие? — не унимался я. — Где суд? Так не делают! — я посмотрел на Марка, ища поддержки. Он был спокоен, как десять танков.

— Следствие излишне, — жестко прервал лысоватый. — Для приспешников Эммануила — один приговор — смерть, и мы не собираемся откладывать его исполнение. Вы хотите исповедоваться перед казнью? Это облегчит вашу участь. Костер будет заменен удушением.

— Костер???

— Не думаю, что светские власти будут столь милосердны, что прислушаются к нашей просьбе поступить с вами возможно более кротко, — усмехнулся инквизитор. — Но вряд ли они решатся на пролитие крови. Так вы собираетесь исповедоваться?

Я смешался. Уж больно не хотелось исповедоваться этим гадам. Но костер! О, Боже!

— Мы не будем исповедоваться ни одному священнику, не признающему Эммануила нашим Господом, — раздался ровный голос Марка. — Только Господь достоин выслушать наши исповеди. Мы поклялись служить ему, и он — наш государь и духовник.

Я уже открыл рот, чтобы немедленно возразить, чтобы выкрикнуть, что Марк не имеет никакого права решать за меня, что да, я непременно исповедуюсь. Но я взглянул на своего друга и промолчал.

Только, когда на нас стали надевать льняные балахоны с изображением мечущихся в огне бесов, Марк несколько потерял самообладание.

— Что это за маскарад? — пробурчал он.

— Это, кажется, санбенито, — вздохнул я. — Одежда осужденных на сожжение.

— А, — сразу успокоился Марк и взял в руки свечу.

Мне тоже пихнули зажженную свечу и она, признаться, несколько задрожала в моих руках.

— Не дрейфь, Петр, — тихо сказал Марк. — Смотреть тошно. Они торопятся, значит боятся.

— Чего? — обреченно спросил я.

— От страха ты совсем разучился соображать! Если позавчера Господь был в Моравии, как ты думаешь, где он теперь?

— Во всяком случае, не так близко, если они надеются провести аутодафе. Между прочим, долгая церемония.

— Ты маловер, Петр, как все интеллигенты. Если Эммануил — Господь, а мы — его апостолы, разве он позволит нам погибнуть?

— А ты знаешь, что стало с апостолами Христа?

— Что? — заинтересовался Марк.

— Они были казнены. Все, кроме Иоанна.

— Но не раньше, чем он сам, — жестко заметил Марк. — И они его предавали, — он выразительно посмотрел на меня, — а не он их.

Тем временем нас вывели на улицу и поставили в конце весьма внушительной процессии осужденных. Впрочем, свечи были только у нас, и остальные несчастные бросали на нас испуганно-сочувственные взгляды. Я облизал губы. Я не помнил, что означают эти самые свечки, но, явно, ничего хорошего.

За нами пристроились инквизиторы во главе с высоким парнем в лиловой мантии, и нас повели по улицам Вены. Над городом разливался благовест. Нежные голоса колоколов старинных церквей сплетались с басовитым пением Пуммерина, огромного колокола на башне святого Штефана. Пуммерин приближался. Нас вели туда.

Впереди, в толпе «примиряемых с церковью», я увидел несколько буржуа из хойригера и отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды. Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.

Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было! Верно сам Бог-Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них, и его путь был легким.

На Штефансплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке. Ясно — это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: «клетки для покаяния», но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения приговоров, а за помостом — два столба с заготовленными хворостом и дровами — будущие костры… Еще дальше — синий автобус с надписью «TV» и толпа журналистов. Я брезгливо поморщился.

— Марк, кажется, они собираются это транслировать.

— Кто бы сомневался! Но вот, что они будут транслировать, это мы еще посмотрим.

— Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?

Марк вздохнул.

— Костер не зажжен, и я еще не на костре.

Справа от помоста был возведен амфитеатр, ступеней в двадцать пять, покрытый коврами. Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры — из оперы. Симметрично ему был выстроен еще один амфитеатр, вероятно, того же стадионного происхождения, но без ковров. И нас, то есть осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным парнем в лиловом (неужто Великим Инквизитором!). Туда же внесли знамя инквизиции, красное, бархатное с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигурой святого Доминика.

Началась обедня.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — произнес священник, и мне к горлу подступила тошнота, уже знакомая по собору святого Штефана, и голова слегка закружилась. Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.

Хвала Господу, мессу довели только до евангелия. В этом месте епископ взошел на кафедру, и началась проповедь.

— Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и мертвых…

— Он уже пришел! — выкрикнул Марк. — И, прежде всего, он будет судить вас!

Его тут же схватили приставленные к нему полицейские и усадили обратно на место.

— Молчи! Иначе мы заткнем тебе рот! — прикрикнули на него.

Марк усмехнулся.

— Вам недолго осталось!

— Марк, не надо! — взмолился я. — Мы все равно ничего не сможем сделать. Только хуже.

— Ладно, — Марк положил руку мне на плечо. — Только ради тебя.

Вдруг среди инквизиторов началось какое-то движение, послышались взволнованные приглушенные разговоры, и Великий Инквизитор поднял худую руку и сделал оратору знак закругляться. Тот несколько расстроился, но закруглился, напоследок сравнив «Прекрасную Деву Инквизицию» с шатрами кедарскими и палатками соломоновыми. Стали объявлять приговоры. Для этого осужденных вводили в клетки и ставили на колени. «Примиряемым с церковью» назначили церковное покаяние сроком от трех до семи лет.

— Они и три дня не продержатся, — усмехнулся Марк.

Да, отцу Якоба и бюргерам можно было только позавидовать.

«В день Всех Святых, в праздник Рождества Христова, в праздник Сретения Господня и каждое воскресение великого поста обращенный обязывается присутствовать в соборе при церемонии в одной рубашке, босиком с руками, сложенными накрест, и принимает от епископа или пастора удар лозою, кроме Вербного воскресения, в которое будет разрешен. В Великую среду он опять должен будет явиться в собор и будет изгнан из церкви на все время поста, в которое обязан приходить к вратам церкви и стоять во все время богослужения. В Святой четверток станет на том же месте и будет снова разрешен. Каждое воскресение поста он входит в церковь в надежде разрешения и опять становится у врат церковных. На груди постоянно носит два креста цвета, отличного от платья».

Подумаешь! Тем более, что не сегодня-завтра здесь будет Господь и все отменит.

Настал наш черед. Нас с Марком тоже загнали в клетки и поставили на колени.

— «Мы объявили и объявляем, — гласил приговор. — Что обвиняемые Петер Болотоф и Марк Шевтсов признаны еретиками, в силу чего наказаны отлучением и полной конфискацией имущества. Объявляем сверх того, что обвиняемые должны быть преданы, как мы их предаем, в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с виновными милосердно и снисходительно».

И нас потащили на костры и привязали к шестам. Даже теперь Марк умудрялся не терять самообладания и смотрел на меня ободряюще. Перед нашими кострами был разложен еще один поменьше и без шеста. Его и подожгли в первую очередь.

Телевизионщики оживились и подкатили поближе, скользнув по нам любопытными глазами своих камер, и сосредоточились на маленьком костре. Там сжигали изображения еретиков, скрывавшихся от суда инквизиции. Первым вспыхнул портрет Эммануила, грубо намалеванной черной краской на большом листе бумаги. Я даже не сразу узнал Господа. Ни его обаяния, ни величия — карлик с чужим злым лицом. Впрочем, мне было бы тяжелее, если бы изображение было похоже на оригинал. Пламя поднялось выше и отразилось в ультрасовременном стеклянном здании, построенном здесь для контраста со старинным собором, отразилось и распалось на квадраты стекол, как оцифрованная картинка.

Кажется, в этом момент я еще надеялся, что этим все и кончится, что ограничатся сожжением изображений, а нас отвяжут и отведут в тюрьму. Не сожгут же нас, в самом деле! Но я ошибся. Наши костры зажгли. От церковных свечей, под колокольный звон и крик: «Оглашенные изыдите!» Или мне это только послышалось? Я закашлялся от дыма, а стеклянное здание слева превратилось в одно оцифрованное пламя. Сквозь клубы дыма я попытался поймать взгляд Марка, как спасительный обломок корабля, как щепку, за которую хватается потерпевший кораблекрушение. Но моего друга уже не было видно.

Я уже терял сознание, когда послышался гул, инквизиторы, зеваки и телевизионщики бросились в рассыпную, и на площадь, бесцеремонно подминая амфитеатры с креслами и коврами, выползли танки. Первый из них остановился, направив ствол пушки прямо на флаг инквизиции, а на башне появился человек, одетый в комуфляжную форму. Высокий и властный, нисколько не похожий на свое сгоревшее изображение. Он протянул руку в сторону костров, и пламя, шипя, осело, и вдруг исчезло совсем, оставив только тонкие струйки дыма. А из второго танка ловко выпрыгнул Якоб и бросился нас развязывать. Я чуть не упал ему на руки. Меня заботливо свели вниз, и Эммануил спокойно подошел ко мне и уже освобожденному Марку.

— Ну, что живы, шалопаи? — беззлобно поинтересовался Господь. — Ожогов нет?

Я мотнул головой.

— Нет… кажется.

А Марк преклонил перед ним колени и поцеловал руку.

— Прости меня, Господи, — тихо сказал он. — Я ни на грош не верил в наше спасение!

Господь улыбнулся, а я удивленно уставился на Марка.

«А, что же ты все время говорил?»

Он пожал плечами.

«Надо же было тебя подбодрить, труса несчастного!»

Эммануил поднял Марка и взглянул на потухшие костры.

— Им уже мало бескровной жертвы с хлебом и вином, — зло сказал он. — Жаркого захотелось!

Мне пришло в голову, что я виноват уж гораздо больше Марка, а стою перед Господом, как ни в чем не бывало, чуть не руки в карманы, и я тоже преклонил колено и поцеловал ему руку, а он помог мне подняться.

Флаг инквизиции был сорван, и теперь над площадью развивалось лазурное знамя с трехлучевым золотым знаком. Я сразу узнал этот символ. Его нам нарисовал Бессмертный Игнатий Лойола.

— Равви, что это такое, на знамени? — осторожно спросил я.

— Солнце правды, — улыбнулся Господь. — Символ спасения и возрождения мира, — и отправился к танку. Мы последовали за ним.

— В Хофбург[15]! — кратко приказал он, спускаясь в люк. И кивнул нам.

— Залезайте.

Мы въехали во внутренний двор императорского дворца «Хофбург» и остановились рядом со статуей императора Франца первого в римской тоге и с бакенбардами. Эммануил спрыгнул на землю и резко приказал:

— Всем оставаться здесь. В музее ничего не трогать. Узнаю о мародерстве — головы поотрываю! Филипп, Петр, Марк, со мной!

Мы нырнули в ренессансные «Швейцарские» ворота с красно-серыми полосатыми колоннами.

— Здесь должен быть вход в сокровищницу, — спокойно пояснил Господь.

В сокровищнице он бросил рассеянный взгляд на корону Священной Римской Империи, императорские регалии, сплошь золотую геральдическую цепь ордена «Золотого руна» и уверенно направился к обитой красным бархатом подставке, на которой лежало копье. Ничем особенно не примечательное копье. Ну, верхняя часть лезвия обмотала золотой, серебряной и медной проволокой, ну два металлических голубиных крыла на древке, ну золотые кресты там же. Ну, и что? И далась Господу эта потемневшая от времени железка! Однако он, затаив дыхание, подошел к постаменту и простер над ним руки. Стеклянная витрина разлетелась вдребезги, как от взрыва, и Господь бережно взял копье.

— Это Копье Лонгина, Пьетрос! Я узнал его. Копье Судьбы! Иногда его считают одной из пяти форм Грааля. Тот, кто держит это копье — держит мир! Если бы не оно, на Австрию не стоило бы тратить времени.

С присущей ему скромностью Господь разместился ни в Императорском дворце и даже ни в загородной резиденции «Шенбруне», а всего лишь в Леопольдовском корпусе, бывшей резиденции президента.

Вечером того же дня он пригласил нас к себе. Разговор происходил в небольшой комнате, обставленной в старинном духе, с изысканными креслами и столиком, инкрустированным различными породами дерева. В высокое окно открывался вид на площадь героев и статую эрцгерцога Карла, на поднявшемся на дыбы коне и с копьем, устремленном в небо.

— Присаживайтесь, дорогие мои, — начал Господь. — Ну, рассказывайте о ваших приключениях.

Он слушал внимательно и не перебивал пока я не дошел до рассказа о странном поведении Лойолы.

— Он спрашивал вас о татуировках? — взволнованно переспросил равви.

— Да. Мы очень удивились. Что это значит?

— Потом объясню. Дальше!

Я рассказал о том, как святому стало плохо перед мессой, и он послал нас в Фуа к генералу ордена.

— По моим сведениям, Генерал ордена Иезуитов последние три месяца не покидал Штаб-квартиры ордена в Ватикане, — задумчиво проговорил Господь. — Впрочем, я перепроверю.

— В Фуа находится инквизиционная тюрьма. Я нашел это в Интеррете.

Господь тонко улыбнулся.

— Интересно.

Я перешел к рассказу о моем похищении и замке Монсальват. Равви заинтересовался еще больше.

— Ах, он старый пройдоха! — воскликнул господь. — Значит, отправил вас к Плантару, прямо в белы рученьки! А не к Плантару — так к инквизиции. Хитрая бестия!

— Кто пройдоха? — не понял я.

— Лойола, конечно. Фуа можно не проверять. Теперь я уверен, что там никогда и духа не было Генерала Иезуитов.

— А, кто этот Плантар?

— Мошенник, выдающий себя за потомка Христа, — Господь поморщился. — Ложь и ничего, кроме лжи. У Христа не было и не может быть потомков, и Меровинги не имеют ко мне никакого отношения. Их претензии на роль хранителей Грааля совершенно безосновательны. Есть только один человек, имеющий право обладать всеми формами Грааля. Не только человек.

Он улыбнулся.

— Марк, ты сможешь найти это место?

— Да.

— Покажешь, когда будем во Франции. Спасибо, что выручил этого растяпу.

Я надулся.

— Ладно, Пьетрос. Что было дальше?

— Мы поехали в Вену, как вы приказали. А там мне стало плохо во время мессы в соборе святого Штефана. Но это, наверное, не важно?

— Все важно. В какой момент тебе стало плохо?

— Во время евхаристического канона, когда священник поднял Святые Дары над алтарем, преклонил колено и произнес: «Accipite…»

— Не надо! Я понял. Я уже запретил евхаристию во всех подвластных мне странах. Вы должны были творить ее в воспоминание мое. Но я здесь, с вами. И теперь это похороны живого! Еще бы вам не становилось плохо от такого действа! — он вздохнул. — Ладно, продолжай!

И я поведал ему о знакомстве с Якобом, вечеринке в Мёдлинге и аресте.

— Ну, дальше вы знаете, — заключил я.

Господь кивнул.

— Господи, — робко поинтересовался я. — Вы хотели объяснить нам насчет татуировок.

— Ах, да! Пьетрос, дай мне руку. Правую.

Я подчинился. Господь ласково взял мою руку и медленно провел по ней ладонью от запястья до кончиков пальцев. Когда он убрал руку, я увидел на тыльной стороне своей ладони все тот же трехлучевой знак, но на этот раз черный и похожий на татуировку.

— Что это? — испуганно спросил я.

— Я уже объяснял. Это Знак Спасения. Я отмечаю им тех, кто достоин Нового Мира и Новой Земли, тех, кого я беру с собой в свое царство. Помнишь Апокалипсис? Да, нет, не помнишь, конечно. «И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго[16]». Это та самая печать. Радуйся, Пьетрос, ибо ты избран! Радуйся и ты, Марк! — я посмотрел на руки Марка. У него был тот же символ. Мне стало легко и радостно, и я благоговейно взглянул на Господа. Он улыбнулся, а потом вдруг стал серьезен. — Но не обольщайтесь, друзья мои. Знаки могут и исчезнуть. Это значит, что вы погибли. Вы живы, пока есть знаки на ваших руках. Храните их, следите за ними. Они — ваше спасение!

Я зачарованно смотрел на Господа, на его одухотворенное лицо, тонкие черты, сияющие глаза. Почему-то мне хотелось плакать. Говорят, это называется «умиление». Возможно, слезы уже текли по моим щекам. Я склонился и поцеловал ему край одежды. Он погладил меня по голове. Я взглянул на Марка. Кажется, он был в таком же состоянии.

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору к себе. Здесь толпилось много народу, и у всех на руках были такие же знаки. Теперь я их видел и улыбался их обладателям, как своим.

Здесь, в Леопольдовском корпусе, Господь написал несколько ультиматумов. Правительствам европейских держав предлагалось добровольно признать власть Эммануила. Иначе их постигнет участь Польши, Чехии, Словакии и Австрии, стран, уже подвластных Господу.

«Это вопрос времени, — писал он. — Тот, кому власть принадлежит по праву, и праву первому и единственному, не может не стать царем — он царь от века. И я забочусь только о том, чтобы это произошло без крови и страданий. Вашей крови! Ваших страданий! Подумайте об этом и покоритесь!

Австрия. Вена. Эммануил Спаситель».

Филипп только смотрел на это полными ужаса глазами и качал головой.

— Господи! — наконец не выдержал он. — Это безумие! Невозможно вести войну на десять фронтов.

Господь откинулся на спинку кресла, отложил бумагу и светло посмотрел на него.

— Филипп, в какой мы стране?

— В Австрии…

— Вот именно. Я все сказал.

Марк стоял рядом и тоже смотрел на Господа с некоторым недоверием, но не возражал.

Не прошло и недели, как мы выступили с войсками к границе Германии. Мы, то есть Господь, я, Марк и Филипп, ехали в джипе по отличному австрийскому автобану рядом с колонной танков. Вдоль дороги тянулись невысокие горы, поросшие сосновыми лесами, в долинах лежали туманы, белые, как облака. И я подумал, что только в таких таинственных местах могли быть созданы великие элегии и легенды об эльфах и гномах.

Однако мои друзья были настроены далеко не романтично.

— Так не ведут войну! — наконец решился высказаться Марк и с упреком посмотрел на Эммануила.

— Почему? — с невинным видом спросил тот.

— Нас просто разбомбят. Они пошлют авиацию, и за полчаса от нас останется мокрое место. Не было никакой подготовки. Аэродромы противника не уничтожены! Нужно было ликвидировать хотя бы основные стратегические объекты.

— Он всегда так воюет, — махнул рукой Филипп.

— Ну и что, безуспешно? — поинтересовался Эммануил.

— Это не занюханная Польша!

— Посмотрим. Кстати, Пьетрос, а ты как считаешь? Я неправильно веду войну?

— Я не военный, но по тем отрывочным сведениям, что я еще помню с университетских лет и по логике вещей — они правы. Лучше сбрасывать десанты на стратегические точки, и только после артподготовки. Война с линией фронта требует огромных ресурсов и приводит к слишком большим жертвам. Даже, если удастся победить — это будет пиррова победа. По крайней мере нас так учили, хотя это не было моим любимым предметом.

Господь покачал головой.

— Это не обычная война. И мне нужно всегда быть со своей армией. Только в этом случае мы добьемся успеха.

Послышался гул, и над лесом появились немецкие штурмовики. Много, очень много. С таким флотом можно было уничтожить три армии Эммануила. Филипп побледнел и укоризненно посмотрел на Господа. Марк сжал губы.

Но Эммануил улыбался спокойно и уверенно и, как ни странно, мне почти не было страшно. Он поднял руку и раскрыл ладонь, словно поддерживая невидимый груз.

Снаряды разорвались веером вокруг нас, словно оттолкнувшись от чего-то в воздухе над нами, слишком далеко, чтобы нанести вред. Только глубокие воронки обезобразили таинственные германские горы.

— Медленнее, медленнее, — приказал Эммануил шоферу и встал в машине, как живая цель. Но вражеские летчики словно ослепли. Снаряды летели куда угодно, но только не в нашем направлении. Было еще несколько налетов, и с тем же результатом. Нет, летчики не ослепли. Зато сошли с ума законы физики, и бомбы летели вовсе не туда, куда им велел закон всемирного тяготения и системы наведения.

Я посмотрел на Эммануила.

— Я властен над собственными законами, Пьетрос, — ответил он на мои мысли.

Мимо проплыло полуразрушенное здание таможни. Только что разрушенное. На шоссе засверкали осколки стекла.

— Туда ей и дорога! — усмехнулся Господь. — В новом мире не будет границ.

Мы повернули. И за поворотом, на холме, увидели вражеские танки, выстроенные для атаки. Раздался залп и, как обычно, не причинил нам вреда.

— Остановиться и развернуться, — приказал Господь и спрыгнул на асфальт.

Я помню скрежет гусениц танков, грохот рвущихся в небе снарядов и вдохновенное лицо Господа.

— Слушайте! — он сказал это негромко, но я был уверен, что они услышали. Я знал, что голос его разнесся над немецкими холмами без мегафона и радиопередатчика. Я знал это, потому что все замолкло. — Слушайте, ибо я Господь Бог ваш, Господин Вселенной. Ваше глупое сопротивление не принесет вам ничего, кроме страданий. Сдайтесь, чтобы быть спасенными!

Раздался залп. Столь же бессмысленный, как и предыдущие.

Эммануил забрался на башню танка и продолжил, как ни в чем ни бывало:

— Не все имеют уши! Не все способны услышать слово господне. Гордыня и жажда власти слишком громко говорят в иных сердцах. Но солдаты! Вы мудрее своих командиров, потому что ваш слух чище и свободнее. Смотрите: вот я, и вы не в силах причинить мне вреда.

Казалось, они поколебались. Ждали, минут пятнадцать. Или офицеры убеждали непокорных солдат? И Эммануил ждал, стоя на своей железной трибуне. И легкий ветер трепал его волосы.

Но залп раздался. Я уже был тверд и без страха смотрел на дула пушек. Наш Господь был много сильнее без всякого оружия, стоя неподвижно с руками, сложенными на груди. Только глупое человеческое упрямство не давало немецкой армии сложить оружие. Они же тоже все видели!

— Ну, что же, — сказал Господь. — Каждый делает свой выбор. Филипп, командуй!

Мы не долго прицеливались. Стреляли почти в упор. Все одновременно. И я увидел горящие танки, превращенные в горы покореженного железа.

— А теперь поехали! — скомандовал Эммануил. — И мы медленно двинулись вперед.

Вражеская армия отступала, точнее бежала беспорядочно и панически, как от лесного огня или, скорее, неведомого зверя, страшного в своей таинственности. Инфернальный ужас, даже не страх!

У вражеских позиций Эммануил спрыгнул на землю. И пошел мимо искореженного обгоревшего металла и обезображенных окровавленных тел.

— Стойте! — крикнул он отступающим. — Стойте, я приказываю!

И они остановились, словно не в силах сопротивляться. Эммануил дошел до первого живого и взял его за руку, а потом обнял за плечи.

— Стойте, — повторил он. — Идите сюда. Эта земля объявляется землей Великой Империи. И здесь, в этом месте, моя армия встанет лагерем. Вы же можете получить прощение и присоединиться к нам. Те, кто хочет принести покаяние, должны собраться сегодня вечером в этой долине, встать на колени и зажечь свечу. Я не буду вас уговаривать, вы сами все видели. Но до шести часов вечера никто не покинет этого места. Я хочу, чтобы вы подумали, а не принимали скоропалительных решений. Потом — ваш выбор. Но помните, когда Империя станет всемирной, вам будет некуда бежать. Филипп!..

Несколько часов разбивали лагерь. Ставили палатки, натягивали сетку. Заняли соседнюю военную базу с аэродромом. Заняли без единого выстрела (в общем-то, там уже никого не было).

А незадолго до заката я пошел немного размять ноги. Просто устал от окружающего меня и проникающего повсюду немецкого языка.

Как меня занесло на это место! Месиво кровавой плоти и обгоревшего металла. Ужас и отвращение! Отвращение и ужас!

Я почувствовал на плече чью-то руку и оглянулся. Это был Эммануил. Я отступил на шаг.

— Они же уже почти готовы были подчиниться. Зачем ты убил их?

— «Уже почти готовы»! Слишком незавершенно… Они, как те зерна, что не дадут плода, пока не умрут. Они умерли, чтобы другие были спасены. Иначе никто так бы и не поверил, что я могу применить оружие. Тогда зачем подчиняться? Должен быть страх божий, Пьетрос. Страх божий — начало всего. Они умерли, но подумай, что значит человеческая смерть. Только сбрасывание оболочки. Эпизод для бессмертной души. Миг мучительный, но неизбежный. И, если они действительно раскаялись в этот миг и приняли меня в своем сердце — это значит, что они спасены и их смерть — благо. Ты видишь оторванные конечности, разорванные тела, это кровавое месиво? Это обман, Пьетрос, заблуждение человека, заключенного в границах материального. Вырвись в высшую реальность, Пьетрос, живи в двух мирах — и ты никогда не умрешь, и смерть чужая предстанет для тебя в совсем другом свете. Что кровь на твоих сапогах? Опавшие листья! Но дерево растет, и ветви тянутся к небу. Не бойся мертвой плоти, по которой мы идем. Она — лишь миг, а душа человеческая старше Земли. И звезды — бабочки-однодневки по сравнению с нею. Пойдем!

Мы приблизились к военному лагерю, и я увидел море свечей в долине под угасающим небом.

— Смотри, они пришли ко мне, те, кто меня принял. Пойдем же к ним!

Солдаты и офицеры вражеской армии стояли на коленях, и держали свечи. Господь подходил к каждому из них и для каждого находил слово прощения. Он касался рукою его плеча и говорил: «Встань!» И тот вставал, и на руке у него появлялся черный Знак Спасения. Так продолжалось до рассвета, пока Господь не простил последнего врага, а теперь преданного друга. Тогда он вернулся в свою палатку и упал без сил.

Наш путь лежал в сторону Мюнхена. Потом — Берлин. Немцы успели неплохо подготовиться к войне и оказывали сопротивление. Но с каждым разом более слабое. Тот первый наш залп сделал свое дело. Мы прошли почти полстраны, пока понадобился второй. Но он был более милосерден.

Учитель всегда старался быть на передовой, в самой гуще сражения. Он стоял на башне танка, и пули не трогали его. Он поднимал руку, и снаряды врага останавливались и разрывались в воздухе, никому не причиняя вреда. Он говорил с войсками противника, и они переходили на его сторону. Он принимал всех, требуя лишь принесения покаяния от своих бывших врагов. И часто под вечер в нашем лагере можно было видеть стоящих на коленях и держащих свечи солдат в форме враждебной армии. Господь обходил всех и каждому в отдельности давал разрешение встать, и на руке прощенного неизменно появлялся трехлучевой символ спасения.

Но Учитель не мог быть везде. Линия фронта протянулась на многие километры с севера на юг, словно шрам на теле Европы, и там война велась обычными методами. Через месяц мы были в Берлине, но он очень пострадал от бомбардировок, что чрезвычайно расстроило Господа. Как и везде, он оставил здесь верное ему правительство и двинулся дальше на юг и запад. Впереди были Бельгия и Франция.

В Брюсселе мы узнали о безумной идее Европейского Военного Союза применить против нас ядерное оружие.

— Здесь? Никогда! — усмехнулся Господь. — Брюссель, Амьен, Реймс, Париж! Они все собираются эвакуировать?

Через несколько дней мы были в Шампани. Угроза пока оставалась угрозой. Да и возможно ли это в перенаселенной Европе, где через каждые пару километров деревня, поселок или маленький город, не говоря уже о близости Парижа.

Двадцатого августа мы без единого выстрела вошли в Париж. Здесь нас встретил Иван Штаркман, весьма довольный своей миссией, а через несколько дней из Норвегии вернулся Матвей, что очень не понравилось Господу. Он уже было собирался немедленно послать нерадивого апостола обратно, но тот заявил, что никуда не поедет, пока не решится вопрос с ядерными бомбардировками, потому что хочет либо жить со своим Господом, либо умереть вместе с ним.

— Хорошо, — улыбнулся Эммануил. — Это твой выбор.

И Матвей остался в Париже. Жизнь города практически не изменилась со сменой власти. Я с удовольствием за полдня обегал половину Лувра, любуясь многочисленными французскими и итальянскими полотнами и встретив насмешливый, если не сказать издевательский, взгляд Иоанна Крестителя с улыбкой, как у Джоконды. Странный Креститель Леонардо, переделанный из Диониса.

Меня не хватило только на крыло Ришелье, я не добрался только до фламандцев. Правда, заглянул на следующий день в Орсе и Помпиду. А потом было уже не до музеев. Господь принимал присягу местного духовенства и хотел всех нас видеть рядом с собой.

Это происходило в Нотр-Дам в конце августа. Здесь же в таинственной полутьме под синими витражами была отменена евхаристия во всех церквях Франции.

В тот же день вечером мы услышали по радио о том, что Европейский Военный Союз обратился за помощью к Североамериканским Штатам. Опять шла речь о ядерном оружии. На этот раз обсуждался вопрос о сбрасывании нейтронных бомб. Европейцы относились к идее без энтузиазма, зато американцы рвались в бой.

— Он захватит весь мир, если ему не помешать, — вещал госсекретарь. — И нет смысла бояться русского ответа. Когда Эммануил умрет, некому будет продолжить войну. Он — единственное зло, и на нем все держится.

В последнем он был, пожалуй, прав. Хотя, не знаю. Я представил себе смерть Господа, и мне стало страшно. Это было слишком страшно, чтобы представить.

В Париже, однако мы чувствовали себя в безопасности. Радио и телевизионные станции Господа вещали на весь мир, готовя его приход на западе, востоке, севере и юге. Шла информационная война, не менее беспощадная, чем война с помощью оружия. И пока мы побеждали.

Я ходил по улицам города, его магазинам, музеям, открытым кафе, и везде у большинства людей я видел знак на правой руке. На тех, у кого знака не было, смотрели, как на отщепенцев и советовали немедленно принести покаяние. Теперь это можно было сделать в любой церкви, священник которой присягнул Господу. И символ спасения неизменно появлялся. В нейтронные бомбы, похоже, никто не верил. Разве что те, кто отказался от присяги. Но таких было немного.

В начале сентября мы покинули этот благословенный город и отправились на юг. Мимо плыли виноградники и замки Бургундии, белокаменные, окруженные рвом, словно растущие из воды; деревни на холмах с неизменной Eglise Romane и желтоватыми домиками под черепичными крышами. Мы приближались к Шаону-на-Саоне, когда Господь получил официальный ультиматум от Европейского Военного Союза и Североамериканских Штатов и зажег от него свечку.

— Что там было? — с ужасом спросил Филипп.

Вопрос был бессмысленный. Содержание передавали по радио и ни один раз. Нам было велено остановиться. Иначе будет ядерная, точнее нейтронная бомбардировка. На размышление давалось пять часов. Мы двигались дальше, к Макону. Турну уже был эвакуирован, мертвый город в зарослях плюща и осенних цветов. Несколько эвакуированных деревень. Становилось жутко.

В нашей армии появились дезертиры. Но, как ни странно, немного.

— Не стоит преследовать маловеров, — сказал Господь. — Мне не нужны такие солдаты.

Когда истекли пять часов, он стал искать место для лагеря.

— Надеюсь, теперь они не решат, что мы исполняем ультиматум, — объяснил он.

Апостолы, то есть я, Марк, Филипп, Матвей, Иван, Якоб Зеведевски были рядом и смотрели на него с ужасом.

— Мы все умрем, — прошептал я.

Господь не услышал.

— Приблизительно через полтора часа разбиваем лагерь под Маконом, — кратко приказал он.

Откуда он знал, что нам хватит времени!?

Времени хватило. Мы поставили палатки, и Эммануил созвал нас всех к себе.

— Иоанн, принеси мне Копье!

То самое, которое было в Вене, с крестами и голубиными крыльями. Иван держал его горизонтально, двумя руками, преклонив колени, как оруженосец.

Эммануил взял копье и повернул острием вверх.

— Встань!

Господь наклонился, помог Ивану встать, обнял за плечи.

Бомбардировки не было, хотя время ультиматума давно истекло.

Филипп включил карманный радиоприемник:

— В девятнадцать тридцать принято решение о бомбардировке лагеря оккупантов. Ровно в двадцать часов состоится запуск ракет.

Я взглянул на часы. Девятнадцать тридцать семь.

— Девятнадцать сорок две, — сказал Филипп.

У него вечно часы на пять минут вперед.

Эммануил стоял в центре палатки и держал копье. Если бы не камуфляж! Не человек — икона на вратах храма, не хватает только белого знамени с крестом. Сияющие глаза, волосы, разбросанные по плечам, лицо, подобное лику — я был покорен, я забыл о страхе.

— Зачем я только с тобой связался!

Это Матвей. Сидит, закрыв лицо руками, чуть не рыдает.

— Будь мужчиной, Матвей! Если я с вами — значит ничего не случится. Или ты не веришь в меня? Иди сюда!

И Господь обнял его за плечи.

Начался отсчет. Они не постеснялись передать. Шоу массового убийства — в прямом эфире.

Марк отодвинул полог палатки и посмотрел на небо. Он один осмелился взглянуть смерти в лицо.

Почти тотчас мы услышали гул. Марк отступил назад и повернулся к нам.

Эммануил шагнул к выходу. На острие копья набухала алая капля. Вытянулась, оторвалась, упала на землю.

Копье кровоточило…

Гул прекратился, но ничего не произошло. Эммануил обернулся к нам.

— Я Господь. Если я не хочу, чтобы пошла ядерная реакция — она не пойдет.

Мы вышли из палатки под вечернее небо в ярком пламени заката. На поля и виноградники уже опускался туман. Неразорвавшиеся бомбы лежали чуть в стороне от палаток, и мы рассмотрели их в вечерних сумерках. Мертвые рыбы, всплывшие на поверхность, они так странно смотрелись под созревшими гроздями мелкого винного винограда, среди сломанных лоз.

— Эй, ребята, не увлекайтесь! — крикнул нам Господь. — Они все-таки фонят. Мы сворачиваем лагерь.

Войска Европейского Союза стояли километрах в десяти, от того места, где был наш лагерь. И здесь почти повторилась немецкая история.

Когда мы подъехали достаточно близко, Эммануил спрыгнул на землю и пошел к войску противника, приказав своей армии оставаться на месте. Только мы получили право сопровождать его. И на нас уставились дула пушек и автоматов.

— Неужели вы будете стрелять в своего Господа? Неужели вы думаете, что ракетами с ядерными боеголовками можно победить того, кто создал этот мир? Ракеты полетят туда, куда захочу я, а не ваши компьютеры, и, если я решу, что урану не должно делиться, он не разделится. Посмотрите на ваши ракеты. Они целыми лежат на земле, никому не причиняя вреда.

Опять этот голос, широко разносящийся над долиной. Я подавил в себе желание пасть на колени. Наверное, мы не должны были этого делать.

Вражеское войско становилось все ближе. Мы шли на ряды танков. И, хотя я знал, что с нами ничего не случится, ступал все неувереннее. Наконец, верно, какому-то генералу удалось заставить солдат стрелять. Прозвучал залп, и снаряды полетели в небо, огибая нас. Эммануил поднял голову и посмотрел вверх, где высоко над нами рвались снаряды, и улыбнулся, словно салюту, устроенному в его честь. Осколки упали в долину, далеко от нас, лишь потревожив белое одеяло вечернего тумана, лежащего между холмами. Это была даже не попытка обороняться — всего лишь истеричный крик испуганных людей, бессмысленный и бессильный.

Господь махнул нам рукой, и мы продолжили путь.

— Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас, — произнес он. — Пусть это будет последний выстрел в вашего Господа.

Больше никто не осмелился стрелять. А ночью происходила массовая присяга, такая же, как в Германии. После этого к Господу подошел какой-то офицер и долго разговаривал с ним. Я видел, как в конце беседы он преклонил колени, и Эммануил положил руку ему на голову, потом помог встать, взял за руку и подвел к нам.

— Это Том Фейслесс, американец и генерал, который приказал стрелять. Теперь он будет одним из вас.

На следующий день Матвей был выгнан в Голландию. А мы отправились дальше, и пятого сентября были в Лионе, а шестого — в Тулузе. И с нами была армия, выросшая, как снежный ком со времен Австрии, пополняемая в каждом захваченном городе, огромная и многоязычная. Мы ехали по тулузским улицам, мимо домов из розового кирпича, не встречая никакого сопротивления. И это уже стало закономерностью. Люди поняли всю бессмысленность борьбы.

— Марк, ты сможешь найти тот пиренейский замок? — спросил Эммануил, когда мы входили в город.

— Постараюсь.

Утром, седьмого сентября, три боевых вертолета вылетели с аэродрома Тулузы и направились на юго-восток Пиренеев. Я сидел рядом с Эммануилом, Марк — по другую сторону. Он показывал дорогу.

С погодой не повезло. В долинах лежал туман, и серые облака скрывали вершины. Мы без толку кружили от Фуа до Мон-Луи несколько часов, пока наконец не выглянуло солнце. Марк, который уже было потерял самообладание, несколько приободрился и стал давать четкие указания.

Несколько раз мы ошибались. Романский замок здесь не диковинка. Мы снижались, осматривали подозрительное строение, и Марк отрицательно качал головой.

— Не он.

Погода снова испортилась, хотя и не так фатально. Над нами снова нависло серое небо.

— Пьетрос, а ты, как думаешь?

— Мне лучше бы попасть внутрь. Снаружи я видел его только ночью. Хотя, не похоже. Там были скалы.

Это являлось неплохой приметой. В основном, горы были лесистые и зеленые.

Наконец, мы увидели его. Я сразу понял, что это он. Мы влетели в ущелье, которое почти невозможно было заметить. Да мы бы и не заметили, если бы не Марк. Мы были в высокой части Пиренеев, и скала, на которой был построен замок, и сама достаточно высокая, скрывалась в тени еще более высоких гор.

— Ну, что, Марк, — сказал Эммануил. — Дальше тоже твоя работа.

Марк надел парашют и приказал десантникам готовиться к прыжку.

Операция длилась не больше пятнадцати минут. Тогда мы с Эммануилом услышали в наушниках голос Марка.

— Все в порядке, Господи. Потерь нет. Похоже, что замок пуст.

Мы приземлились на скальную площадку возле обрыва и вышли из вертолета. Дул ветер, разгоняя остатки тумана. Хлопала и скрипела старинная дубовая дверь. Мы вошли внутрь. Везде царило запустение, та страшная тоскливая пустота, которая бывает только в брошенных домах. Красная ткань содрана со стен, скульптуры и картины вынесены, ни гербов, ни знамен. Но это был тот самый замок. Я узнал зал, где меня допрашивали, эти высокие окна с витражами и этот свет, теперь тусклый и приглушенный. Пасмурно.

Во всем замке, казалось, не было ни души.

— Обыскать все! — приказал Эммануил.

Марк с десантниками поклонился и вышел. Время тянулось медленно. Было холодно. Я подошел к камину. Там лежали недогоревшие дрова, как единственное свидетельство отъезда хозяев. Я развел огонь.

— Спасибо, Пьетрос, — поблагодарил Господь и сел за массивный деревянный стол спиной к огню. — Где же теперь Жан Плантар? — задумчиво обратился он к каменным сводам.

В коридоре послышался шум. Господь обернулся. Десантники вталкивали в зал некоего человека, весьма мирного вида. Он чуть не упал и с упреком оглянулся на автоматчиков, вставших у него за спиной.

Судя по одежде, арестованный был домениканским монахом. Коричневая сутана, очень старая и заплатанная в нескольких местах висела на нем мешком, поскольку он был очень худ.

— Идите сюда, — приказал Эммануил. — Встаньте здесь. Да, напротив огня. — Пьетрос, ты его знаешь? Он был среди тех двенадцати?

— Нет.

Незнакомец с благодарностью посмотрел на меня. Верно, то, что быть среди двенадцати не является правильным, чувствовалось по интонации Господа.

Я посмотрел монаху в глаза, светлые и проницательные, и мне стало как-то не по себе.

— Кто вы? — спросил Эммануил.

— Странник. Скиталец, отлученный от церкви, — он говорил старомодно и с легким немецким акцентом.

— Отлучены, а носите монашеское одеяние?

— Меня отлучили от церкви, а не церковь от меня. Государь вправе прогнать вассала, но долг вассала — служить.

Эммануил посмотрел на него крайне заинтересованно.

— А когда вас отлучили? В каком году?

— В 1329. Специальной папской буллой. 26 положений моего учения были признаны еретическими. С тех пор и…

Но Эммануил не дал ему договорить.

— Как ваше имя? — почти закричал он.

— Мейстер Экхарт.

— Я так и думал. Подать ему стул! Я преклоняюсь перед вашим учением, доктор Экхарт.

Стул подали, и щуплый домениканец неловко сел. Я во все глаза смотрел на него. Человек, который скрывался от инквизиции почти семь веков, святой-бессмертный, отлученный от церкви, — это было уж слишком для моих бедных мозгов.

— Это невозможно! — прошептал я. — Господи, этого быть не может!

— Все возможно для Бога, Пьетрос, — спокойно проговорил Эммануил.

— Не вся церковь — христова. Бог лучше знает, кто у него святой, а кто еретик. Лучше, чем все папы, вместе взятые. Ужин и вино для доктора Экхарта!

— Спасибо, — святой тихо улыбнулся и склонил голову. — Но за последние шестьсот семьдесят лет я привык к простой пище.

— Да и у нас солдатский паек, — улыбнулся Эммануил. — Но вообще-то придется отвыкать. Я намерен вернуть вас на сорбонскую кафедру.

Святой внимательно посмотрел на него, прямо в глаза.

— Мы уже давно разговариваем, а я так и не спросил, кто вы.

— Тот король, чьим рыцарем вы служите уже почти семь веков.

Мейстер Экхарт задумался. Он уже давно с подозрением смотрел на мои руки.

— Мне нужно подумать, прежде, чем назвать вас государем. Я не уверен. В ваших глазах мне открылась бездна, но я не знаю, что это — бездна звездного неба, Высшего Духа, Божества или черная пропасть.

— Я вас не тороплю.

Принесли ужин. Действительно, подогретые консервы из солдатского пайка и сильно запыленную бутылку вина, возможно, из местных погребов.

— Я попрошу вас еще об одном одолжении, доктор Экхарт, — сказал Эммануил. — Расскажите мне о хозяевах этого замка. Что вы о них знаете?

— Ничего. Ночую, где придется. Здесь никого не было, когда я пришел.

— Допустим. Но почему вы здесь, в Пиренеях?

— Мне здесь нравится. Близко до Божества. Здесь подножие лестницы Иакова.

— Ну, что же. Действительно близко, — Эммануил таинственно улыбнулся. — А теперь не обижайтесь на меня, доктор Экхарт, я хочу предложить вам немного денег, независимо от того, примите ли вы место в Сорбонне. Скоро похолодает, и вам понадобится новая сутана.

Эммануил вынул из кармана камуфляжной формы пачку банкнот и положил перед бывшим Сорбонским преподавателем. Судя по объему, этих денег хватило бы не то, что на сутану, а на горностаевую мантию и «Мерседес» в придачу.

Экхарт вежливо поклонился.

— Спасибо, но это лишнее. Счастье человека, посвятившего себя Богу, не зависит от внешних обстоятельств, ни от жары, ни от холода, ни от места в Сорбонне.

— Но отказываться от даров божьих — такой же бунт, как сетовать на страдания, неправда ли?

— Возможно, я подумаю.

Мы остались ночевать в замке, расположившись по-походному на полу большого зала. Наверное, так спали рыцари средних веков, хранители Грааля.

На рассвете меня разбудил Мейстер Экхарт.

— Пьетрос, — прошептал он. — Мне есть, что сказать вам, только вы не услышите. Легче проповедовать церковной кружке! Но, может быть, все еще изменится. Возьмите это.

Он вложил мне в руку потертую ладанку на толстом шнурке.

— Когда вам будет очень плохо, откройте ее. Возможно, это поможет. Но помните, только, когда будет очень плохо. Невыносимо!

Я пожал плечами.

— Спасибо.

Мейстер Экхарт встал и направился к двери, как был в рваной сутане и с посохом, стертом веками земных дорог и отполированном наверху до блеска.

— А как же Сорбонская кафедра? — спросил я.

— Вряд ли я смогу сказать что-нибудь новое, — печально ответил он и скрылся за дверью.

Я отвернулся. Рядом со мной лежала аккуратная пачка эммануиловых солидов.

— Ушел? — надо мною возник Эммануил и тоже смотрел на деньги. — Жаль. А ну вставайте, ленивцы! — прикрикнул он на солдат. — Нам здесь больше нечего делать!

Вернувшись в Тулузу, Господь разделил свою армию. Меньшую часть он поручил Филиппу и послал его в Испанию и Португаллию, с наказом, между прочим, обязательно захватить Игнатия Лойолу и прислать к нему.

Основные же войска Господь возглавил сам и двинулся на Рим. Несколько неуютно было оставлять за спиной полунезависимую островную часть Франко-Английской Федерации, но кажется не столь опасно, как в случае с Великим Корсиканцем, который так и не смог ее завоевать. Нам было легче — флот Федерации признал Эммануила и перешел на нашу сторону. После истории с нейтронными бомбами мы не сделали больше ни одного выстрела. Страны и народы падали в руки Учителю, как перезревшие яблоки. Он только бережно подбирал их, никому не оказывая предпочтения.

— Не будет ли в стране привилегированного положения у ваших соотечественников после того, как вы придете к власти? — спросили у него в одном из радиоинтервью.

— Вопрос о национальности Господа не имеет смысла, — резко ответил он.

Мы вошли в Рим в начале октября. Шел противный мелкий дождик, но было тепло, градусов восемнадцать.

На декабрь в соборе святого Петра была назначена присяга духовенства. За это время Господь надеялся собрать всех святых подвластных ему земель и все высшее духовенство и уговорить их принести присягу.

Господь обосновался на вилле Боргезе, в белом барочном здании с двумя башнями. Не царская резиденция, но папу пока решили не трогать и на ватиканские дворцы не покушаться.

Папа Павел VII был болен. По слухам, рак. Но Учитель встретился с ним, и долго говорил наедине. Вышел недовольным. Этот разговор между ними так и остался тайной. Однако, равви навестил папу еще раз где-то через неделю, что привело к появлению энциклики «Imperare Dei[18]», в которой папа призывал всех епископов и кардиналов явиться в Рим для присяги, а всех католиков вообще признать власть Эммануила.