Вечером я сел в моё любимое кресло, очень мягкое и обитое белой кожей, и включил телевизор. К подлокотникам кресла были приделаны маленькие столики, что мне особенно нравилось. Туда я поместил бутылку Шампанского и всяческую еду, а ноги водрузил на мягкий высокий пуфик. Это был отходняк! Ох, как меня достали эти сумасшедшие трое суток!

Итак, я попивал Шампанское, ел «Мясо по-французски», запеченное с шампиньонами, и смотрел телевизор. По ящику показывали сцены смерти и воскресения Господа, смонтированные в стык. Причем, по всем каналам. Впечатляло. И только скромненько, в конце новостей, прозвучало сообщение:

— Сегодня, около полудня, после долгой и продолжительной болезни скончался Его Святейшество папа Павел VII. Завтра в Сикстинской капелле соберется конклав кардиналов для избрания нового папы.

— Туда ему и дорога, — заключил я. Я не мог простить старику то, что он так ловко обставил нас со своей энцикликой.

А на следующее утро я отчитывался перед Господом. Прежде всего, я рассказал о кознях покойного папы.

— Он нам больше не опасен, — сказал Господь.

Он сидел за столом и нервно крутил в руках шариковую ручку, а я стоял перед ним. Мы были вдвоем в кабинете.

Я доложил о мятежных священниках.

— Что нам с ними делать, равви?

— Повесить! — кратко ответил он.

Я не поверил своим ушам.

— Вы меня удивляете. Вас не смущает гибель Содома и Гоморры, и шокирует будущая казнь каких-то десяти предателей!

— Двенадцати, — тихо поправил я.

— Неважно. Я даже готов их простить, если раскаяться.

— Так я прикажу сказать им об этом, — обрадовался я.

— На небесах.

— Что?

— Я прощу их на небесах, после виселицы.

Я тупо смотрел на него.

— Выполняй, Пьетрос! Или ты тоскуешь по бензоколонке?

Я прикусил губу. Мыть машины не хотелось.

— Да, Господи, — я кивнул и вышел из комнаты.

В коридоре я нашел Соломона, большого черного кота. Он был мертв и уже окоченел. При жизни Соломон, как и положено кошкам, гулял сам по себе, но был всеобщим любимцем. Однако сам он отдавал предпочтение Учителю, сидел у него на коленях и обожал тереться о ноги. За что и был прозван Соломоном. Любовь к Господу — несомненное свидетельство мудрости.

Я поднял трупик и отнес похоронить в парк. Это несколько продлило жизнь осужденным священникам, но не могли же они сбежать до вечера. Впрочем, была и еще одна причина моего почтения к бренным останкам мудрого животного. По дороге и за медитативным занятием рытья могилы я надеялся убедить себя, что Господь прав.

Когда я покидал парк, ко мне подошел инспектор Санти.

— Вы арестованы, — сказал он.

Я обалдело посмотрел на него.

— Вы обвиняетесь в убийстве Господа Эммануила.

— Но он жив!

— Он был убит. Остальное не касается следствия.

Я всегда знал, что полицейские — исключительно тупые люди. Собственно, умные полицейские бывают только в детективах, поскольку последние пишутся ради утешения рода человеческого, так как повествуют о торжестве справедливости.

Пока я формулировал эту длинную мысль, на моих запястьях сомкнулись наручники. Я вновь не выполнил приказа Господа, и передо мной замаячил призрак бесплатной столовой.

— Но это же абсурд, — занудствовал я, когда меня заталкивали в полицейскую машину. — Вы что не понимаете, что я без него — ничто.

— Без него вы возглавили полмира, — заметил инспектор Санти, и машина тронулась с места.

— Знали бы вы, как я обрадовался, когда он воскрес!

— Не знаем.

— Дайте мне связаться с Господом. Он прекрасно знает, что я здесь ни при чем.

— Откуда? Он, что, полицейский?

— Он Господь, идиоты! Он всеведущ.

— Тогда, зачем пил отравленный кофе?

Я задумался. Аргумент был убийственный. Кажется, инспектор Санти был не так уж туп, как я решил вначале.

— Чтобы показать то, что он властен над смертью. Чтобы умереть и воскреснуть, — наконец сообразил я.

— А, так это было самоубийство?

— Не знаю.

— Да, мы допросим потерпевшего.

— Ну-ну.

Допрос продолжился в участке, не слишком чистом и весьма обшарпанном. Здесь уже на меня наседали трое полицейских: инспектор Санти и двое крупных парней с пистолетами на боку.

Связаться с Учителем мне, конечно, не позволили, и я решил перейти в наступление.

— Неужели вы думаете, что это сойдет вам с рук? Вы же арестовали приближенного Господа без его санкции!

— Во-первых, официально вы еще не арестованы, а во-вторых, еще как сойдет, если мы докажем вашу вину.

— А, если не докажете?

— Докажем. У нас множество оснований.

— Каких это?

— Вы были рядом с Эммануилом в момент его смерти.

— Рядом, там была целая толпа.

— Но только вы потом захватили власть.

— И тут же безропотно вернул ее, как только он воскрес.

— Еще бы! Вы же не самоубийца. Куда вам с ним тягаться! Вы же не рассчитывали на такое развитие событий, признайтесь. Вы же не знали, что он воскреснет?

— Никто не знал.

— Ну, вот видите.

— Что вижу? — взорвался я.

— Успокойтесь.

— Ладно. Какие у вас еще «основания»?

— Остальное — тайна следствия.

— Ага, значит это единственное.

— Нет, — инспектор Санти покачал головой. — Я бы на вашем месте написал чистосердечное признание. Если мы расскажем вам о других основаниях, это просто потеряет смысл. И мы ничем не сможем вам помочь.

Я улыбнулся. Спич о чистосердечном признании, скорее всего, означал, что у них на меня вообще ничего нет. Этот разговор все больше напоминал игру в покер, и я начал увлекаться.

— Блефовать изволите, господин полицейский?

— Так вы не будете признаваться?

— Не буду.

— Хорошо, мы пойдем посовещаемся, чтобы решить вашу дальнейшую участь. Вы пока подождете нас здесь. Джакомо! — один из вооруженных парней встал с облюбованного им краешка стола и направился к выходу вслед за Санти. Я остался в кабинете в компании второго полицейского.

Совещались они долго. За окном начало темнеть.

— Вы бы лучше написали, — проникновенно посоветовал полицейский. — Дать вам бумаги?

— Нет.

— Пока это еще возможно и будет принято в качестве признания. А то будет поздно.

— У вас что метод антинаучного тыка для поиска преступника: ловите, трясете, а вдруг что-нибудь высыпится, так?

— У нас много методов.

Прошло еще около часа. «Где же Господь? — думал я. — Неужели он еще не знает? А, может быть, опять решил меня приструнить за то, что не побежал сразу вешать священников?» Ожидание начинало мне надоедать. Я встал и направился к двери.

— Куда? — поинтересовался полицейский. — Отсюда нельзя уходить.

Я пожал плечами и сел на место.

Наконец, вернулись инспектор Санти и Джакомо.

— Ну что, будем оформлять арест, — печально сообщил инспектор.

— Вы что, с ума сошли?

— Нас не интересует ваше мнение на этот счет. Ваш паспорт, деньги, ценные вещи.

Я достал паспорт. Дипломатический! Санти оторопело посмотрел на него.

— Что же вы сразу не показали? — пролепетал он.

— С вами было очень интересно побеседовать.

Честно говоря, я просто переволновался и начисто забыл о своей дипломатической неприкосновенности. Но не объяснять же это полицейским!

— Так я могу идти?

— Нет. Теперь мы будем добиваться высочайшей санкции.

И инспектор Санти поднял трубку телефона, но номер набрать не успел, потому что дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Господь в сопровождении свиты. Санти вскочил на ноги.

— Что здесь происходит? — строго спросил Учитель. — Как вы посмели арестовать апостола?

— Мы его не арестовали… У него дипломатическая неприкосновенность…

Господь внимательно посмотрел на него, потом на меня.

— Передо мной ни у кого нет никакой неприкосновенности, запомните это. Но не перед вами. Пьетрос, ты свободен. Иди сюда. Дело о моем убийстве передается в ведение Святейшей Инквизиции. Пьетрос, ты будешь его курировать. Инспектор Санти, снимите перчатки!

— Что? — Санти удивленно посмотрел на Господа.

— Снимите перчатки!

Инспектор послушался. На его правой руке маленьким спрутом вился знак спасения, а вместо левой был протез.

— Ладно, — смягчился Господь. — Вы переходите в подчинение к Пьетросу. Продолжайте расследование. Вы довольно глупо начали, но я желаю вам исправиться. Пьетрос, пошли!

Мы вышли на улицу и загрузились в длиннющий господень «Линкольн».

— Да, достается тебе, — улыбнулся Учитель.

— Простите меня, я не успел отдать приказ о казни бунтовщиков. Меня арестовали.

Господь рассмеялся.

— Им надо памятник поставить, за то, что они тебя арестовали.

Я удивленно взглянул на Учителя.

— Америка собралась к нам присоединяться. А казнь очень бы повредила нашему имиджу. Не время. Пусть живут. Пока. Если бы не это, твой инспектор Санти болтался бы на виселице рядом со священниками!

Я похолодел. Нет, инспектор Санти, вероятно, вполне заслуживал такой участи, сволочь полицейская. Но Господь стал каким-то нервным… Я начинал его бояться.

— Извини, что не выручил тебя раньше, — мягко сказал Господь, словно почувствовав мой страх. — Я был на заседании конклава.

— И кто теперь папа?

— Никто, — Учитель усмехнулся. — Я здесь, и мне больше не нужен наместник.