I. (2) Тем временем Фарнабаз из страха, как бы войско не вторглось в его область, послал к начальнику флота Анаксибию — он как раз был в Византии — просить, чтобы тот переправил войско из Азии, а за это обещал сделать все, что ему потребуется. (3) И Анаксибий вызвал в Византий старших и младших начальников и обещал им, если они переправятся, плату для воинов. (4) Начальники сказали, что дадут ответ, посовещавшись, а Ксенофонт объявил, что намерен покинуть войско и желает отплыть. Но Анаксибий велел ему сперва переправиться с войском, а потом уезжать. И Ксенофонт согласился.

(5) И фракиец Севт, послав Медосада, предлагал Ксенофонту приложить усилья к тому, чтобы войско переправилось, а если он эти усилья приложит, то тогда, мол, не раскается. (6) Ксенофонт же ответил: «Войско и так переправится, за это незачем платить ни мне, ни другим; но когда оно переправится, я уеду прочь, а Севт пусть предложит, что сочтет нужным, тем из оставшихся, кто будет здесь распоряжаться».

(7) После этого все воины переправились в Византий. Но Анаксибий не дал им платы, а объявил, чтобы они забирали оружье и поклажу и уходили из города, так как он намерен произвести им счет и отослать дальше. Воины вознегодовали: ведь у них не было денег, чтобы запастись продовольствием на дорогу; поэтому со сборами не спешили. (8) Между тем Ксенофонт отправился к Клеандру, который теперь был связан с ним гостеприимством, чтобы попрощаться с ним перед отъездом. Но Клеандр сказал: «Не делай этого, не то на тебя свалят всю вину. Ведь и теперь в том, что войско мешкает здесь, иные винят тебя». (9) Ксенофонт на это сказал: «Тут на мне вины нет: воины сами, нуждаясь в припасах, не расположены из-за этого уходить». — (10) «Но все равно, — сказал Клеандр, — я тебе советую выступить вместе с ними, как будто ты намерен и дальше пойти, а когда войско будет за стенами Византия, тогда и уехать». — «С этим, — сказал Ксенофонт, — пойдем к Анаксибию и с ним все уладим». И они пошли к Анаксибию и все ему сказали.

(11) И Анаксибий так и велел сделать и выйти из города как можно скорей; еще он прибавил, что если кто не явится на смотр и счет, тот пусть сам на себя пеняет. (12) Тогда начальники первыми ушли из города, а за ними и остальное войско. Уже все, кроме немногих, были за стеной, когда Этеоник стал у ворот, чтобы, едва только выйдут все, захлопнуть створы и задвинуть засовы. (13) А Анаксибий, созвав старших и младших начальников, сказал: «Продовольствие вы добудете во фракийских деревнях: там много ячменя, и пшеницы, и всяких других припасов. А добыв их, вы отправитесь на Херсонес, и там Киниск выдаст вам плату». (14) Это услышал кто-то из воинов, либо какой-то из младших начальников разгласил все войску. А старшие начальники тем временем старались разузнать насчет Севта, друг он им или враг, и надо ли идти через Священную гору[300] или в глубь Фракии кружным путем.

(15) Пока они об этом разговаривают, воины, схватив оружье, бегом мчатся к воротам, чтобы войти обратно в город. Этеоник со своими людьми, увидев подбегающих латников, захлопывает створы и задвигает засовы. (16) Воины начинают стучать в ворота, говоря, что с ними поступают несправедливо, выгнав их под удар врага, и если им не отопрут по доброй воле, они взломают ворота. (17) Другие бегут к морю и по выступу стены перебираются в город; а те из воинов, что были еще за стеной, увидев, что творится у ворот, секирами взламывают запоры и распахивают ворота, так что врываются и остальные.

(18) Ксенофонт, увидев, что произошло, и боясь, как бы войско не пустилось грабить и не вышло бы непоправимых бед и для города, и для него самого, и для воинов, бежит с толпой и вместе с нею врывается в город. (19) Жители Византия, увидев ворвавшееся силой войско, разбегаются с торговой площади одни на суда, другие по домам, а кто был дома, те выбегают вон; иные стаскивают корабли на воду, чтобы спастись на кораблях, и все думают, что пришел конец, словно при взятии города. А Этеоник спасается в городскую крепость. (20) Сам Анаксибий тоже удирает к морю, в рыбацкой лодке доплывает до крепости и сразу же вызывает войска, стоявшие в Калхедоне,[301] считая, что в крепости людей слишком мало и им не удержать ее.

(21) А воины, увидев Ксенофонта, во множестве бросаются к нему и говорят: «Теперь, Ксенофонт, можешь показать себя настоящим мужем. В твоих руках и город, и военные корабли, и богатства, и столько людей. Теперь, если хочешь, постарайся ради нас, а мы тебя сделаем великим». (22) И Ксенофонт ответил, желая их утихомирить: «Вы правы, так я и сделаю. Если таково ваше желанье, немедленно становитесь в строй». Так он приказал сам и велел другим передать этот приказ и стать в строй, положив оружье. (23) И воины стали строиться друг за другом, и немного спустя латники стояли уже рядами по восемь человек, а копейщики разбежались на оба крыла. (24) Место, где удобней всего построиться, называлось Фракийской площадью: оно ровное, и домов там нет. Когда все встали, положили оружье и успокоились, Ксенофонт, обращаясь к войску, сказал так:

(25) «Я не удивляюсь, воины, тому, что все вы разгневаны и считаете себя обманутыми и тяжко оскорбленными. Но если мы дадим волю гневу, и накажем здешних лакедемонян за обман, и разграбим ни в чем не повинный город, то сообразите сами, что из этого получится. (26) Начнется у нас открытая вражда с лакедемонянами и с их союзниками. А какой будет эта война, нетрудно представить себе, если поглядеть и вспомнить произошедшее совсем недавно. (27) Ведь когда мы, афиняне, вступили с лакедемонянами в войну, то наш союзный флот насчитывал не меньше трехсот трехрядных кораблей, и спущенных на воду, и строящихся, и наличная казна в городе была велика, и дохода с нашей страны и из-за ее рубежей поступало ежегодно не меньше тысячи талантов. И над всеми островами[302] мы властвовали, и в Азии у нас было множество городов, и в Европе тоже, а среди них и Византии, в котором мы сейчас находимся, — и, однако, как все вы знаете, мы были побеждены. (28) Что же, по-вашему, будет теперь, когда лакедемонянам подчиняются и прежние их союзники, и афиняне присоединились к ним вместе со своими бывшими союзниками, когда Тиссаферн и остальные варвары, живущие у моря, нам враждебны, а главный наш враг — в глубине страны, великий царь, на которого мы шли, чтобы лишить его власти и, если возможно, убить? И когда все они заодно, какой безумец смеет надеяться на нашу победу? (29) Ради всех богов, одумаемся, чтобы не погибнуть с позором, став врагами родным городам, и друзьям, и родичам! Ведь все они — в тех городах, которые пойдут на нас войною, — и справедливо, коль скоро мы, побеждая, по своей воле не захватили ни единого варварского города, а первый же греческий город, в который мы вошли, предадим разграблению. (30) Да пусть мне лучше провалиться сквозь землю на тысячу саженей, чем видеть все это! И вам я советую: будучи греками, покоритесь тем, кто стоит во главе греков, и попытайтесь добиться от них справедливости. А если это не удастся, то лучше вытерпеть несправедливость, чем лишиться Греции. (31) Я думаю, нужно сейчас же послать к Анаксибию и сказать ему, что вы вошли в город не для того, чтобы чинить насилие, а в надежде найти у него снисхождение или хотя бы показать, что мы уходим не потому, что обмануты, а повинуясь ему».

(32) Так и было решено, и, чтобы сказать это Анаксибию, послали элейца Гиеронима, аркадца Еврилоха и ахеянина Филесия. И они ушли, чтобы сказать это. (33) Воины еще не разошлись, когда явился фиванец Кератад, который колесил по Греции не потому, что был изгнан, а потому, что искал начальства над войском и предлагал себя любому городу и народу, кому нужен полководец. Явившись, он сказал, что готов вести войско в ту часть Фракии, которая зовется Дельта,[303] где оно захватит обильную и прекрасную добычу, а до того доставит им вдоволь еды и питья. (34) Когда воины это услышали, как раз пришел ответ Анаксибия: он дал знать, что они не раскаются в своем послушании, что он сообщит об этом властям на родину и придумает для них наилучший выход, какой только сможет. (35) Тогда воины приняли Кератада начальником и отошли за стену. Кератад условился с ними, что завтра придет с гадателем и доставит убойный скот, и еду, и питье на все войско. (36) А когда оно было за стеной, Анаксибий запер ворота и объявил через глашатая, что любого воина, захваченного в городе, продаст в рабство. (37) На другой день пришел Кератад с гадателем и скотом, за ним шло двадцать человек с ношей муки, еще двадцать — с вином, и трое несли масло, и еще один столько чесноку, сколько мог поднять, да еще один с луковицами. Сложив все это на землю, как будто для раздачи, он стал приносить жертву.

(38) А Ксенофонт, позвав к себе Клеандра, настойчиво просил исхлопотать для него разрешения войти за стену и отплыть из Византия. (39) Клеандр, возвратившись, сказал, что насилу исхлопотал разрешенье: Анаксибий говорил, что нехорошо будет, если Ксенофонт окажется в городе, пока войско у стен, да и жители Византия в разладе и злы друг на друга. «Впрочем, он разрешил войти, если ты намерен отплыть вместе с ним». (40) И Ксенофонт, простившись с воинами, ушел в город вместе с Клеандром.

А Кератад в первый день не получил благоприятных жертв и ничего не роздал воинам; на другой день животные стояли уже у алтаря, и Кератад надел венок для жертвоприношенья, когда подошли дарданец Тимасион, Неон из Асины и Клеанор из Орхомена и сказали, чтобы Кератад жертв не приносил, так как он не поведет войска, если не даст продовольствия. И он приказал разделить принесенное. (41) А так как всего было слишком мало и не каждому воину досталось продовольствие даже на один день, то Кератад, забрав жертвенных животных, ушел и от должности полководца отказался.

II. (1) Во главе войска остались Неон из Асины, ахеянин Фриниск, и ахеянин Филесий, и ахеянин Ксантикл, и дарданец Тимасион. Отойдя во фракийские деревни под Византием, оно расположилось там на стоянку. (2) Между начальниками возник разлад: Клеанор и Фриниск хотели вести воинов к Севту, ибо тот уговорил их, подарив одному коня, другому рабыню; Неон стремился на Херсонес, думая, что возглавит все войско, если подчинится лакедемонянам; а Тимасион замышлял переправиться обратно в Азию, надеясь вернуться домой. Того же хотели и воины. (3) Время проходило, многие воины продали оружье окрестным жителям и отплыли, кто куда мог, другие роздали его и смешались с горожанами. (4) И Анаксибий радовался, слыша, что войско распадается в надежде, что такой оборот дела будет по душе Фарнабазу. (5) Но когда Анаксибий отплыл из Византия, в Кизике[304] ему встретился Аристарх, назначенный в Византий наместником взамен Клеандра, и сказал, что и назначенный взамен Анаксибию начальник флота Пол тоже вот-вот прибудет в Геллеспонт. (6) Анаксибий распорядился, чтобы Аристарх всех Кировых воинов, которых найдет в Византии, схватил и продал, — Клеандр этого не сделал и, напротив, из жалости приказал лечить больных и раненых и принять их в дома. А Аристарх, как явился, так сразу же продал не меньше четырехсот человек. (7) Анаксибий же, приплыв в Парий,[305] послал к Фариабазу напомнить, о чем они сговорились. А тот, узнав, что Аристарх прибыл в Византий наместником и что Анаксибий больше не начальствует над флотом, пренебрег им, а у Аристарха добился тех же мер против Кирова войска, что прежде у Анаксибия. (8) После этого Анаксибий, призвав Ксенофонта, предложил ему любым способом поскорее отплыть к войску, удержать воинов, вновь собрать как можно больше разбежавшихся, отвести его в Перинф и переправить побыстрее в Азию. (9) Ксенофонт, переплыв море, прибыл к своим; воины приняли его с радостью и охотно пошли за ним, чтобы переправиться из Фракии в Азию.

(10) Севт, услышав о его возвращении, опять послал к нему по морю Медосада и просил привести войско, суля все, чем можно, как он думал, склонить Ксенофонта. Но тот отвечал, что этому не бывать, и Медосад, услыхав такой ответ, уехал. (11) Когда греки прибыли в Перинф, Неон откололся от них и разбил свой особый стан, где было человек восемьсот. Остальная часть войска держалась вместе и стояла у стен Перинфа. (12) Ксенофонт стал хлопотать о судах, чтобы скорее переправиться. Тут из Византия прибыл наместник Аристарх с двумя трехрядными кораблями и по наущению Фарнабаза не позволил судовладельцам перевозить войско, а потом явился к нему и сказал, чтобы воины в Азию не переправлялись. (13) Ксенофонт ответил, что это приказ Анаксибия: «Затем он и прислал меня сюда». Аристарх снова сказал: «Анаксибий больше над флотом не начальствует, а я здесь наместник: кого из вас поймаю в море, того потоплю». Сказав это, он ушел в город, а на другой день послал за старшими и младшими начальниками. (14) Когда те были у самой стены, кто-то предупредил Ксенофонта, что если он войдет, его схватят и либо тут же прикончат, либо выдадут Фарнабазу. Он, услышав об этом, послал остальных вперед, а сам сказал, что хочет принести жертву. (15) Вернувшись назад, он принес жертву, вопрошая, позволят ли ему боги отвести войско к Севту. Ведь он видел, что переправиться безопасно нельзя, коль скоро у чинящего преграды есть военные корабли, и не хотел также идти на Херсонес, где бы войско заперли и оно, терпя нужду во всем, вынуждено было подчиниться тамошнему наместнику, так как продовольствия там взять негде. (16) Вот о чем думал Ксенофонт. А остальным начальникам, когда они пришли к Аристарху, тот велел уйти и снова явиться к вечеру; так с ясностью обнаружился его злой умысел.

(17) Жертвы, как Ксенофонту показалось, были благоприятны и указывали, что и ему самому, и войску безопаснее идти к Севту; поэтому он взял с собой одного из младших начальников, афинянина Поликрата, и по одному человеку, самому надежному, от каждого из старших начальников, кроме Неона, и той же ночью направился к войску Севта, стоявшему в шестидесяти стадиях. (18) Подъехав близко, они наткнулись на покинутые костры и сначала подумали, что Севт куда-то отошел; когда же услышали шум и перекличку людей Севта, поняли, что костры у Севта зажжены впереди ночных караулов, чтобы в темноте не видно было караульных, ни где они, ни сколько их, а подъезжающие, освещенные огнем, не могли остаться незамеченными. (19) Услышав перекличку, Ксенофонт выслал вперед бывшего при нем толмача и велел сказать Севту, что прибыл Ксенофонт и хочет с ним встретиться. Караульные спросили, не афинянин ли это из греческого войска. (20) Когда толмач сказал, что это он, те вскочили на коней и поскакали, а немного спустя появилось около двух сотен копейщиков, которые встретили Ксенофонта и бывших с ним и отвели к Севту. (21) Тот ночевал в надежно охраняемой башне, а вокруг башни стояли взнузданные кони; дело в том, что из страха коней днем разнуздывали, а по ночам держали взнузданными и стерегли. (22) Как говорили, Тер, предок Севта, был в этом же краю с большим войском и здешние жители многих его людей перебили, а всю поклажу похитили: это были тины,[306] которые считаются воинственнее всех, особенно по ночам.

(23) Подъехав близко, Ксенофонту велели войти еще с двоими по его выбору. Вошедшие первым делом обменялись с Севтом приветствиями, выпив, по фракийскому обычаю, вина из рогов. У Севта был Медосад, тот самый, что всегда служил ему послом. (24) Потом Ксенофонт начал разговор: «Ты, Севт, посылал ко мне этого Медосада сперва в Калхедон, с просьбой приложить усилья к тому, чтобы переправить войско из Азии, и обещал, если я это сделаю, меня отблагодарить, как говорил мне Медосад». (25) Сказав так, он спросил Медосада, правда ли это. Тот подтвердил. «Потом этот Медосад, как только я из Пария снова приплыл к войску, опять пришел ко мне с обещанием, что ты, если я приведу к тебе войско, не только станешь мне другом и братом, но и что я получу от тебя приморские земли, принадлежащие тебе». (26) И Ксенофонт снова спросил Медосада, было ли это сказано. Он и это подтвердил. «А теперь, — сказал Ксенофонт, — расскажи, что я ответил тебе в тот первый раз в Калхедоне». — (27) «Ты ответил, что войско и так переправится в Византий и за это не надо платить ни тебе, ни другому, а сам ты после переправы собираешься уехать; и все вышло по твоим словам». — (28) «А что я сказал, когда ты приезжал в Селимбрию?»[307] — «Сказал, что этому не бывать и что войско, добравшись до Перинфа, переправится в Азию». — (29) «А вот теперь, — сказал Ксенофонт, — здесь и я, и он, Фриниск, — от старших начальников нашего войска, и он, Поликрат, от младших начальников; а за дверьми — самые доверенные люди всех начальников, кроме лаконца Неона. (30) Если хочешь, чтобы дело было вернее, позови их тоже. А ты, Поликрат, поди и скажи, что я велю оставить оружье, и сам, когда вернешься, тоже оставь там меч».

(31) Услышав это, Севт сказал, что не может не верить любому афинянину: ведь он знает, что они ему сородичи,[308] и считает их преданными друзьями. А когда пришли те, кого просили, Ксенофонт первым делом спросил Севта, на что ему надобно войско. (32) И тот сказал: «Моим отцом был Месад, властвовавший над меландитами, тинами и транипсами. Когда могущество одрисов захирело, отец мой, изгнанный из этой страны, умер от болезни, а я, сирота, воспитывался у Медока, нынешнего царя.[309] (33) Когда я возмужал, то не мог больше жить на чужих хлебах и как-то, сидя с ним за столом, стал молить его дать мне людей, сколько он может, чтобы я отомстил, если удастся, изгнавшим нас и больше не жил на его хлебах. (34) Он дал мне людей и коней, которых вы увидите, когда станет светло. Теперь я живу с ними, грабя свою родную страну. А если и вы ко мне присоединитесь, то я с помощью богов еще легче верну себе власть. Вот зачем нужна мне военная сила». — (35) «А что, — сказал Ксенофонт, — можешь ты, если мы придем, дать войску и начальникам старшим и младшим? Скажи, чтобы я мог им сообщить это». (36) Севт обещал на каждого воина по кизикскому золотому, младшим начальникам — вдвое, а старшим — вчетверо больше, и землю, какую они пожелают, и упряжки, и обнесенные стеной селенья у моря. (37) «А если, — сказал Ксенофонт, — старанья наши окажутся тщетны и лакедемоняне запугают воинов, примешь ты тех, кто захочет к тебе перейти?» (38) И Севт сказал: «Они будут мне братьями и сотрапезниками и получат долю во всем, что мне удастся добыть. А тебе, Ксенофонт, я дам свою дочь, и если у тебя есть дочь, выкуплю ее по фракийскому обычаю и поселю в Бисанте, прекраснейшем из моих приморских владений».

III. (1) Греки, услышав это и пожав Севту руку, уехали и, еще до рассвета прибыв в свой стан, все рассказали пославшим их. (2) С наступлением утра Аристарх снова вызвал старших начальников, но те решили его зовом пренебречь и собрать войско. Собрались все, кроме людей Неона, стоявших в десяти стадиях. (3) Когда воины сошлись, встал Ксенофонт и сказал так: «Друзья, отплыть, куда мы хотим, нам не дает Аристарх: ведь у него есть военные корабли, и садиться на грузовые суда нам опасно. Сам он велит нам силой пробиваться на Херсонес через Священную гору и обещает, если мы ее одолеем и придем туда, больше не продавать вас, как в Византии, не обманывать и не закрывать глаза на то, что у вас нет продовольствия, а выдать вам плату. (4) Вот что говорит Аристарх. А Севт обещает, если вы придете к нему, щедро вас отблагодарить. Теперь посмотрите сами, здесь ли нам об этом совещаться или там, куда мы пойдем за продовольствием. (5) По моему мнению, раз у нас здесь нет денег на его покупку, а без денег ничего взять нельзя, то отправимся в деревни, где люди слабы и не помешают нам набрать припасов, и там, добыв продовольствия, выслушаем, чего хочет от нас тот и другой, и выберем то, что сочтем наилучшим. (6) Кто считает так же, пусть поднимет руку». И все подняли руки. «А теперь разойдитесь, соберитесь и, как только будет передан приказ, выступайте вслед за передовым».

(7) После этого Ксенофонт пошел впереди, остальные за ним. Неон и люди Аристарха уговаривали их повернуть назад, но никто не послушался. А пройдя около тридцати стадиев, повстречали Севта. Ксенофонт, увидев его, предложил ему подъехать ближе, чтобы побольше воинов услышало, как он скажет Севту, что считает полезным. (8) Когда Севт приблизился, Ксенофонт сказал: «Мы направляемся туда, где войско найдет себе пропитание, а там, выслушав предложенья и твои, и лаконца, выберем то, что сочтем наилучшим. Но если ты отведешь нас туда, где много продовольствия, мы признаем тебя нашим гостеприимцем». (9) И Севт сказал: «Я знаю здесь много деревень, они рядом друг с другом и в них все есть, а ходу до них столько, что вы еще успеете там позавтракать на славу». — «Так веди нас», — сказал Ксенофонт. (10) Дойдя до тех деревень после полудня, воины собрались, и Севт сказал вот что: «Я прошу вас служить мне в нынешней войне и обещаю каждому воину по кизикскому золотому, а старшим и младшим начальникам — сколько положено. И, помимо этого, я отличу всякого, кто заслужит. Пищу и питье вы, как теперь, будете сами себе добывать в этой стране; а вот всю добычу я требую для себя, чтобы ее продавать и иметь, чем заплатить вам. (11) Всех, кто переселится или сбежит, мы сами сможем нагнать и выследить, а вот кто окажет сопротивленье, тех мы вместе с вами попробуем сломить». (12) Тут Ксенофонт спросил его: «Далеко ли от моря ты намерен повести за собой войско?» И Севт ответил: «Не больше чем на семь дней пути, а иногда и меньше».

(13) После этого Ксенофонт дал слово каждому желающему, и многие вели одну и ту же речь: что Севт говорит дело, что настала зима и нельзя ни пылающим отплыть по домам, ни остальным — прожить в дружеской стране, где все нужно покупать, а если зимовать и кормиться в краю врагов, то безопаснее быть тут с Севтом, чем одним. И если, при всех благах, будут еще и платить, так это просто находка. (14) Потом Ксенофонт сказал: «Если кто хочет возразить, пусть говорит». Но так как никто не возражал, то проголосовали и решили остаться. И тут же Севту сказали, что войско идет с ним.

(15) После этого воины расположились на стоянку по отрядам, а старших и младших начальников Севт позвал на пир в ближнюю деревню. (16) Когда пришедшие на пир были уже у дверей, появился некто Гераклид из Маронеи;[310] он подходил к каждому, у кого, как он полагал, было что подарить Севту, — прежде других к послам из Пария, которые направлялись к Медоку, царю одрисов, чтобы заключить с ним союз, и везли подарки ему и его жене; им Гераклид сказал, что Медок живет в глубине страны, в двенадцати днях пути от моря, а на побережье будет теперь повелителем Севт, раз он получил такое войско. (17) «Как сосед он больше сможет и помочь вам, и повредить. Благоразумней для вас отдать то, что вы везете, ему: вы тогда больше выгадаете, чем одарив Медока, который живет так далеко». Так он уговорил послов. (18) Потом он сразу же подошел к дарданцу Тимасиону, так как слышал, что у того есть варварские кубки и ковры, и сказал, что, мол, положено гостям, когда Севт позвал их на пир, дарить ему подарки. Ведь если он добьется здесь могущества, то сможет и домой отправить, и здесь обогатить любого. Так Гераклид подходил к каждому и уговаривал. (19) А подойдя к Ксенофонту, он сказал так: «Ты родом из великого города, и твое имя в великой чести у Севта, и в этой стране ты можешь попросить во владенье целые города или земли и получить их, как многие из ваших. Так что тебе стоит почтить Севта самыми великолепными дарами. (20) Я даю тебе этот совет по дружбе: ведь я знаю, что чем больше ты ему подаришь, тем больше тебе от него достанется благ». Услышав это, Ксенофонт смутился: ведь он ничего не взял с собою из Пария, кроме раба и денег на дорогу.

(21) Когда все вошли, и самые знатные из бывших там фракийцев, и греческие начальники, и послы от городов, оказавшиеся там, — сотрапезники уселись в круг, и всем поднесли трехногие столики. Столиков было штук двадцать, и каждый уставлен кусками мяса, и на тех же вертелах, что мясо, были надеты большие сдобные хлебы. (22) Столики эти ставились всякий раз перед гостями; а каков обычай, первым показал Севт, который брал лежавшие перед ним хлебы, разламывал на мелкие куски и бросал, кому считал нужным, и также мясо, оставив себе, только чтобы отведать. (23) За ним то же самое сделали остальные, перед кем стояли столики, и только некий аркадец, по имени Арист, ненасытный обжора, ничего и не подумал разбрасывать, а схватил хлеб весом в три хойника, положил мясо себе на колени и принялся есть. (24) Стали обносить гостей рогами с вином, все их брали, и только Арист, когда виночерпий подошел к нему с рогом, сказал, заметив, что Ксенофонт уже кончил есть: «Отдан ему: ведь он свободен, а я нет». (25) Услышав его слова, Севт спросил у виночерпия, что тот сказал. Виночерпий, который знал по-гречески, ответил ему, и все рассмеялись.

(26) Винопитие продолжалось, когда пришел фракиец, ведя белого коня, и, взяв полный рог, сказал: «Пью за тебя, Севт, и дарю тебе этого коня, на нем ты и догонишь, кого хочешь, и, отступая, сможешь не бояться врагов». (27) Еще один привел раба и также подарил его, выпив за Севта, другой принес верхнее платье для его жены. И Тимасион, выпив за Севта, поднес ему серебряную чашу и ковер ценою в десять мин. (28) А некий Гнесипп из Афин поднялся и сказал, как прекрасен старинный обычай имущим одарять царя из почтенья к нему, а неимущим получать от него подарки, «чтобы и у меня было, — добавил он, — чем тебя одарить и почтить». (29) А Ксенофонт в растерянности не знал, что делать, тем более что как почетнейший гость он сидел ближе всех к Севту. И Гераклид к тому же приказал виночерпию подать ему рог. Тогда Ксенофонт, уже захмелевший, принял рог, встал и сказал: (30) «Я, Севт, отдаю тебе себя и вот этих моих товарищей, чтобы они были тебе верными друзьями, — и не против своей воли: нет, все они хотят дружбы с тобой еще больше, чем я. (31) Все они здесь и ничего у тебя не просят, а сами готовы с охотой пойти за тебя на любые труды и опасности. С ними, если богам будет угодно, ты возвратишь себе обширную страну, бывшую твоей отчизной, а потом утраченную, и еще наживешь много коней, много рабов и красивых рабынь, за которыми тебе не придется идти на добычу: эти люди сами доставят все тебе в дар». (32) Тогда Севт встал, выпил с Ксенофонтом и вместе с ним опрокинул рог. Потом вошли люди с сигнальными рогами вместо флейт и заиграли на них, а трубачи на кожаных трубах мерно вторили им, как на лидийской арфе. (33) И сам Севт, встав, издал воинственный клич и стал проворно прыгать, словно увертываясь от стрел. Появились и шуты.

(34) Когда солнце склонилось к закату, греки встали и сказали, что пора выставлять ночную стражу и передавать пароль. А Севту они велели наказать, чтобы ни один фракиец ночью не подходил к греческому стану: «Ведь и враги наши — фракийцы, и вы, наши союзники, тоже». (35) Когда они выходили, встал и Севт — так, словно ничего и не пил. И выйдя за дверь, он отозвал старших начальников и сказал им: «Враги еще не успели узнать о нашем союзе; если мы явимся к ним, прежде чем они выставят стражу, чтобы не быть застигнутыми, или приготовятся к обороне, то захватим много людей и всякого добра». (36) Начальники это одобрили и предложили ему вести войско. И он сказал: «Приготовьтесь и ждите: в свой срок я приду к вам, возьму вас и копейщиков и с помощью богов поведу». (37) А Ксенофонт ему сказал: «Посмотри сам, если мы будем двигаться ночью, не лучше ли соблюдать греческий закон: при дневных переходах впереди войска идет тот, от кого больше пользы в этой местности, — когда латники, когда копейщики, когда конные, — а ночью у греков такой закон: впереди тот, кто идет медленней. (38) Так войско меньше растягивается и отряды меньше теряют друг друга из виду, разойдясь; а если они оторвутся один от другого, то часто друг на друга нападают, не узнав, и обеим сторонам приходится плохо». (39) И Севт сказал: «Вы правы, и я подчинюсь вашему закону. Вам я дам в проводники стариков, что лучше всех знают местность, а сам с конницей пойду последним: ведь если понадобится, я быстро окажусь впереди». Пароль он дал «Афина» в знак своего родства с афинянами. И после этого разговора греки пошли отдохнуть.

(40) Около полуночи явился Севт с одетыми в панцири всадниками и вооруженными копейщиками. Он дал проводников, и латники пошли впереди, за ними — копейщики, а конница — в тылу у всех. (41) Когда стало светло, Севт проскакал вперед и похвалил греческий закон. Он говорил, что часто по ночам, даже двигаясь с немногими людьми, отрывался со своими всадниками от пехоты; «а нынче мы, как и следует, наутро оказались все вместе. Но подождите-ка здесь и передохните, а я разведаю кое-что и вернусь». (42) Сказав так, он ускакал, направившись куда-то через горы. Добравшись до глубокого снега, он стал высматривать следы людей, либо удаляющиеся, либо встречные, но увидев, что дорога не топтана, быстро вернулся назад и сказал: (43) «Друзья, все пойдет хорошо, если богу будет угодно. Тех людей мы застигнем врасплох. Теперь я со всадниками поеду впереди, чтобы, если мы кого увидим, он не ушел бы от нас и не оповестил врагов, а вы ступайте за нами, и если отстанете, идите по конским следам. И когда мы перейдем горы, там будет много богатых деревень».

(44) Когда настал полдень, Севт был уже на вершинах и, увидав внизу деревни, подскакал к латникам и сказал: «Я сейчас велю моей коннице рысью спуститься на равнину, а копейщиков пошлю на деревни. Но и вы идите за нами так скоро, как сможете, чтобы поддержать нас, если кто будет сопротивляться». (45) Услышав это, Ксенофонт спешился. А Севт спросил: «Зачем, когда надо торопиться?» — «Я знаю, — сказал Ксенофонт, — да не мне одному, а латники побегут и быстрее, и охотнее, если я пойду впереди пешим». (46) После этого Севт уехал, а с ним Тимасион и при нем все четыре десятка греческих всадников. Ксенофонт же передал по отрядам приказ выйти самым проворным воинам младше тридцати лет. Сам он беглым шагом спустился с ними, а Клеанор повел остальных. (47) Когда они были уже в деревнях, подскакал Севт с тридцатью примерно всадниками и сказал: «Вот и вышло по-твоему, Ксенофонт: эти люди в наших руках. Только мои всадники, хоть и пришли без пехоты, разъехались в разные сторопы в погоню, и я опасаюсь, как бы враги, собравшись, не сделали нам чего худого. И в деревнях нам надо кого-нибудь оставить; там ведь полно людей». (48) И Ксенофонт сказал: «Я с теми людьми, что при мне, займу вершины, а ты прикажи Клеанору выставить на равнине перед деревнями сомкнутый строй латников». Когда это сделали, то рабов было захвачено до тысячи, коров и быков две тысячи, мелкого скота тысяч десять. На этом месте и остановились на стоянку.

IV. (1) На другой день Севт отошел, спаливши дотла деревни и не оставив ни одного дома, чтобы запугать жителей и показать всем прочим, что с ними будет, если они не покорятся. (2) Гераклида он отправил в Перинф продать добычу, чтобы получить деньги на плату воинам, а сам вместе с греками остановился в глубине страны на равнине, в краю тинов, которые, все бросив, бежали в горы.

(3) Выпало много снега, а мороз был такой, что вода, которую приносили к обеду, замерзала, и вино в кувшинах тоже, и многие греки отморозили носы и уши. (4) Тогда и стало понятно, ради чего фракийцы покрывают голову и уши лисьими шкурами, почему рубахи у них окутывают не только грудь, но и бедра, и даже для верховой езды они надевают не короткие плащи, а балахоны до пят.

(5) Севт отпустил пленников в горы и приказал передать, что, если беглецы не спустятся и не разойдутся по домам, покорясь ему, он сожжет и деревни их, и хлеб, а они перемрут с голоду. Тогда с гор спустились женщины, дети и старики, а те, что помоложе, остались в деревнях под горой. (6) Узнав об этом, Севт приказал Ксенофонту взять самых молодых из латников и напасть на эти деревни. Поднявшись среди ночи, воины утром подступили к ним. Большая часть людей убежала, потому что горы были рядом, а захваченных Севт без пощады заколол копьями. (7) Некий Эписфен из Олинфа, любитель мальчиков, увидев красивого подростка с маленьким щитом, которого должны были вот-вот убить, подбежал к Ксенофонту и умолял его вызволить красавца. (8) Ксенофонт подошел к Севту и стал просить не убивать мальчика, и рассказал о нравах Эписфена, как он собирал свой отряд, глядя только на одно: красив ли воин, — и сказал, что при всем при том он человек доблестный. (9) Тогда Севт спросил: «А согласишься ты, Эписфен, умереть вместо него?» Тот подставил горло: «Бей, если мальчик прикажет и будет мне благодарен». (10) Севт спросил мальчика, убивать ли этого человека вместо него. Мальчик не допустил такого и стал умолять, чтоб не убивали обоих. Тогда Эписфен обнял мальчика и сказал: «Теперь, Севт, сразись-ка со мною ради него: так я мальчика не отдам!» (11) Севт засмеялся и пропустил эти слова мимо ушей.

Стоянку он решил устроить здесь же, чтобы скрывавшиеся в горах не получали из этих деревень пищи. Сам он разбил стан, спустившись на равнину, Ксенофонт с отборными латниками остался в самой верхней деревне под горой, а остальные греки стали на постой у тех фракийцев, которых зовут горными.

(12) По прошествии нескольких дней фракийцы стали спускаться с гор и вести с Севтом переговоры о перемирии и о заложниках. И Ксенофонт, придя к Севту, сказал, что стоянка его никуда не годится и что враг совсем рядом: лучше стоять под открытым небом в защищенном месте, чем погибать в домах. Но тот велел быть смелее и показал данных ему заложников. (13) Иные из спускавшихся с гор просили и Ксенофонта посодействовать насчет перемирия; и он соглашался, велел им не падать духом и обещал, что им, если они покорятся Севту, никакого зла не сделают. А на самом деле эти просители были лазутчиками.

(14) Все это было днем, а когда настала ночь, тины спустились с гор и напали. Проводниками у них были хозяева домов: иначе трудно было в темноте отыскивать по деревне нужные дома, которые к тому же были окружены высокими частоколами — загонами для овец. (15) Оказавшись перед дверями какого-нибудь дома, тины начинали одни метать копья, другие колотили дубинами, которыми они, как говорят, сбивают наконечники с копий, третьи подкладывали огонь. Ксенофонта звали по имени, чтобы он вышел и принял смерть, а не то грозили его сжечь. (16) И над кровлей уже показалось пламя, а товарищи Ксенофонта, в панцирях и шлемах, с мечами и щитами, все были в доме, когда Силан из Макиста, юноша лет восемнадцати, затрубил и подал сигнал; и тотчас, выхватив мечи, все повыскакивали наружу, и воины из других домов тоже. (17) А фракийцы бежали, забросив, по своему обыкновенью, щиты за спину; и некоторые, перелезая через частокол, повисли на нем, зацепившись щитами за колья; другие были убиты, пока метались в поисках калитки. И греки гнали их за деревню. (18) Некоторые из тинов, оборачиваясь, бросали копья в греков, пробегавших мимо горящих домов, из мрака в свет: так были ранены Гиероним и Еводей и Феоген из Локр — младшие начальники. Убитых же не было, только у некоторых сгорела одежда и все пожитки. (19) Севт прискакал на помощь с семью всадниками из передового отряда и фракийским трубачом. Когда он узнал, что случилось, все то время, что он скакал на помощь, рядом с ним трубила труба, и от этого враги испугались еще больше. А примчавшись, он стал жать грекам руки, говоря, что ожидал найти здесь много убитых. (20) Ксенофонт после этого попросил Севта передать ему заложников и вместе с ним пойти походом в горы, а нет, так отпустить его. (21) На другой день Севт передал ему заложников, людей престарелых и самых могущественных из горных фракийцев, и сам пришел со всеми своими силами. Их у Севта прибавилось втрое, многие из одрисов, услышав про его дела, сходили с гор и присоединялись к его войску. (22) А тины, увидев с горы множество латников, множество копейщиков, множество всадников, спустились вниз и стали молить о мире, соглашаясь на все и предлагая принять от них клятвы. (23) Севт, позвав Ксенофонта, объяснил ему, что они говорят, и сказал, что не заключит перемирия, если Ксенофонт хочет наказать их за набег. (24) Но тот ответил: «По-моему, они уже достаточно наказаны, если станут из свободных рабами». Заложниками он посоветовал Севту брать тех, кто способен причинить больше вреда, а стариков отпустить по домам. И все тамошние жители на это согласились.

V. (1) Потом войско перевалило через горы в область живущих за Византием фракийцев, именуемую Дельтой; подвластна она уже не Месаду, а одрису Теру. (2) Туда прибыл и Гераклид с выручкой за добычу. И Севт, выведя три упряжки мулов — больше у него не было, остальные упряжки были воловьи, — позвал Ксенофонта и велел ему взять свою долю, а остальное разделить между начальниками, старшими и младшими. (3) Но Ксенофонт сказал: «Я буду доволен получить свое и позже, а это ты подари начальникам, что пошли вместе со мною». (4) И одну упряжку мулов получил дарданец Тимасион, другую — Клеанор из Орхомена, третью — ахеец Фриниск. А волов поделили между младшими начальниками. Плату же, хотя прошел уже месяц, выдали только за двадцать дней, так как Гераклид говорил, что больше он не наторговал. (5) Ксенофонт, в гневе выругавшись, сказал ему: «Ты, Гераклид, по-моему, плохо печешься о делах Севта; будь иначе, ты бы привез всю плату сполна, хоть заняв денег, если ничего больше ты не мог, хоть продав свой запас платья». (6) После этого Гераклид невзлюбил Ксенофонта и, боясь лишиться расположения Севта, с того дня стал ему на Ксенофонта клеветать. (7) И воины бранили Ксенофонта за то, что не получали платы, а Севт сердился на него за настойчивость, с какой он просил платы для воинов. (8) Прежде Севт то и дело напоминал ему, что, едва они придут к морю, он получит укрепленные селенья Бисанту, Ган и Неон, а с той поры об этом и не поминал. Дело в том, что Гераклид клеветал и тут, говоря, что небезопасно передавать укрепленные селенья человеку, располагающему военной силой.

(9) Тогда Ксенофонт стал размышлять, что теперь делать и надо ли войску идти еще дальше. Между тем Гераклид привел к Севту других старших начальников и предлагал им сказать, что они могут вести войско ничуть не хуже Ксенофонта, а плату обещал выдать через несколько дней и сразу за два месяца и предлагал им и впредь воевать вместе с Севтом. (10) На это Тимасион сказал: «Что до меня, то пусть мне хоть за пять месяцев заплатят, не пойду я воевать без Ксенофонта». И Фриниск, и Клеанор оба согласились с Тимасионом. (11) Тогда Севт выбранил Гераклида за то, что он не позвал и Ксенофонта. Так что позже был позван он один, но, зная хитрость Гераклида и понимая, что тот хочет очернить его перед другими начальниками, взял их всех с собою, и старших, и младших.

(12) Когда Севт их уговорил, они вышли вместе с ним в поход и через область фракийцев, именуемых просоедами, имея Понт справа, прибыли к Салмидессу.[311] К тем местам прибивает много судов, плывущих в Понт, и выбрасывает их на берег, так как вдоль него тянется длинная отмель. (13) Тамошние фракийцы водрузили межевые столбы, и каждый грабит тот корабль, что выброшен к нему; а прежде, покуда они не размежевали берег, многие, как говорят, при разграбленье убивали друг друга. (14) Там во множестве находят ложа, сундуки, писаные книги и многое другое, что судовладельцы возят в деревянных ящиках.

Покорив эту страну, повернули обратно. (15) Теперь воинов у Севта было больше, чем в греческом войске: ведь все больше одрисов спускалось с гор, и покорившиеся всегда шли воевать вместе с Севтом. Стан раскинули на равнине за Селимбрией, стадиях в тридцати от моря. (10) А платы так все и не было видно. Воины все были злы на Ксенофонта, и у Севта он больше не был своим человеком, но всякий раз как приходил к нему и хотел с ним встретиться, Севт ссылался на недосуг.

VI. (1) Прошло уже почти два месяца, когда прибыли от Фиброна лаконец Хармин и Полиник; они сказали, что лакедемоняне решили идти войной на Тиссаферна, что Фиброн уже отплыл, чтобы напасть, и ему нужно это войско, и платить он сулит по дарику в месяц каждому, младшим же начальникам — вдвое, а старшим — вчетверо больше.[312]

(2) Когда прибыли лакедемоняне, Гераклид, сразу же разузнав, что пришли они за войском, сказал Севту, что так будет лучше всего: «Лакедемонянам нужно это войско, а тебе больше не нужно; отдав его, ты им угодишь, а у тебя они больше не будут требовать платы и уберутся из страны». (3) Услышав это, Севт велел привести к нему послов, и когда они сказали, что пришли за войском, он ответил, что войско отдаст, а сам хочет быть им другом и союзником и приглашает их на пир. Пир он им задал великолепный, а Ксенофонта не позвал, и других начальников тоже. (4) На вопрос лакедемонян, какой человек Ксенофонт, Севт отвечал, что человек он неплохой во всем, кроме одного: слишком он предан воинам, а хуже от этого только ему. И тогда послы спросили: «А умеет он увлечь людей за собой?» И Гераклид ответил: «Еще как!» — (5) «А не воспротивится он нам, когда мы захотим увести войско?» — «Если вы, — сказал Гераклид, — соберете самих воинов и пообещаете вашу плату, они побегут за вами, а на него и не посмотрят». — (6) «А как же нам их собрать?» — «Завтра, — сказал Гераклид, — мы вас к ним отведем, и я уверен, что, увидев вас, они с радостью сбегутся на сходку». Тем и кончился этот день.

(7) Наутро Севт и Гераклид привели лакедемонян в греческий стан, и войско собралось. Оба лаконца сказали, что лакедемоняне решили воевать с Тиссаферном, «от которого вы видели столько зла. Если вы с нами пойдете, то накажете вашего врага, и каждый из вас получит по дарику в месяц, а младшие начальники — вдвое и старшие — вчетверо больше». (8) Воины выслушали это с радостью, и тут же встал один из аркадцев и принялся обвинять Ксенофонта. При этом был и Севт, желавший видеть, что произойдет: он стоял в таком отдаленье, чтобы все слышать, и при нем был толмач, — хоть, впрочем, он и сам понимал по-гречески почти все. (9) Между тем аркадец говорил так: «Мы давно были бы уже с вами, лакедемоняне, если бы Ксенофонт нас не уговорил и не увел сюда, где мы, воюя в жестокую стужу, не знали передышки ни днем, ни ночью; а плоды наших трудов достались ему: Севт его одного обогатил, а нам даже платы не отдал. (10) Так что видеть бы мне его побитым камнями и наказанным за все, что он на нас навлек, — и я счел бы, что получил мою плату, «не сердился бы уже за все, что вынес». После него другой говорил то же самое, и потом еще один. Тогда начал говорить Ксенофонт:

(11) «Конечно, если ты человек, так тебе всего надо ждать, — раз я сегодня получаю от вас одни обвиненья, между тем как сам за собой знаю, по-моему, только одно: что все мое великое рвение я отдавал вам. Уже отбыв домой, я вернулся — не потому, клянусь, что узнал, как вы благоденствуете, а потому, что услышал о безвыходности вашего положения и надеялся хоть чем-нибудь помочь вам. (12) И когда я прибыл к вам, то он, Севт, часто посылал ко мне людей и много чего обещал мне, если я вас уговорю перейти к нему, однако я за это не взялся, как вам и самим известно, и повел вас туда, откуда полагал быстрее переправить в Азию. Это и я считал для вас наилучшим, и вы сами, я знал, этого хотели. (13) А когда явился Аристарх с военными кораблями и помешал нам плыть, тогда я, как положено, собрал вас, чтобы посоветоваться, что нам делать. (14) И разве вы все, выслушав приказ Аристарха отправиться на Херсонес, выслушав и уговоры Севта пойти воевать вместе с ним, не выбрали Севта и не проголосовали за то, чтобы идти с ним? В чем же мое преступленье, коль скоро я привел вас, куда вы все решили? (15) Когда же Севт стал нам лгать насчет платы, то если бы я его одобрил, вы были бы вправе меня обвинять и ненавидеть. Но если я, раньше бывший ему первым другом, теперь больше всех с ним разошелся, то справедливо ли мне, отдавшему предпочтенье перед Севтом вам, слышать от вас упреки за то самое, из-за чего я с ним разошелся?

(16) Быть может, вы скажете, что можно, получив у Севта причитающееся вам, теперь хитрить перед вами. Но разве не ясно, что если Севт мне заплатил, то заплатил не затем, чтобы потерять отданное мне, а потом расплачиваться с вами другими деньгами? Если он что и дал мне, то лишь с тем, чтобы, дав мне немного, не отдавать вам много. (17) Если вы полагаете, что так оно было, то можете сей же миг лишить эту сделку малейшей выгоды для нас обоих: потребуйте только с него денег. Ясно ведь, что Севт, если я что-нибудь от него получил, потребует от меня все вернуть, и потребует справедливо, коль скоро я не выполнил дела, за которое получил мзду. (18) Но, право, куда мне было получить причитающееся вам: ведь от Севта я, клянусь всеми богами и богинями, не получил даже того, что он обещал мне одному. Вот он и сам здесь и знает, лживо ли я клянусь. (19) А чтобы вы еще больше удивились, я поклянусь вам, что не получил и того, что остальные старшие начальники и даже иные из младших. (20) Почему я так поступал? Я думал, воины, что чем больше помогу я ему в его тогдашней бедности, тем теснее станет наша дружба, когда он достигнет могущества. И вот теперь, увидев его в благополучии, я понял, каков он есть.

(21) Кто-нибудь, верно, спросит, не стыдно ли попасться на обман так глупо? Клянусь, мне было бы стыдно, если бы меня обманул враг, а из друзей более стыдно должно быть обманувшему, чем обманутому. (22) Но коль скоро и с друзьями нужны предосторожности, то вы, я знаю, всячески остерегались предоставить ему справедливый повод не отдать вам обещанного. Ведь мы ни зла ему никакого не делали и ни разу не подвели его ни по лени, ни по робости, куда бы он нас ни звал. (23) Но вы, верно, скажете, что нужно было взять у него залог, и он при всем желании не мог бы нас обмануть. Послушайте же, я скажу вам то, чего никогда бы не сказал в его присутствии, если бы не считал вас совсем уж беспамятными и сугубо виновными передо мною в неблагодарности. (24) Вспомните, каковы были обстоятельства, из которых я вас выручил, уведя к Севту! Разве лакедемонянин Аристарх, когда вы приближались к Перинфу, не запрещал вам входить в город и не запер ворот? Среди зимы вы стояли под открытым небом и на рынке со скудными товарами покупали все на ваши скудные деньги! (25) Не остаться во Фракии мы не могли: трехрядные корабли стояли на якоре и заграждали нам путь по морю. А оставаясь в ней, мы оставались среди врагов, и против нас были бессчетные всадники, бессчетные копейщики, (26) между тем как у нас имелись одни только латники, и если бы мы все вместе напали на деревни, то, может быть, добыли бы хлеба, да и то не слишком много, а вот погнаться за беглецами и захватить рабов и мелкий скот нам было никак не возможно: ведь я, вновь вас возглавив, не нашел уже ни конницы, ни копейщиков.

(27) Если бы в такой нужде я дал вам союзником Севта, даже не попросив у него никакой платы, — Севта, у которого были и конные, и копейщики, отсутствующие у вас, — то неужели вы не сочли бы, что я нашел для вас хороший выход? (28) Ведь, соединившись с ними, вы и хлеба по деревням находили больше, заставляя фракийцев бежать второпях, и больше захватили мелкого скота и рабов. (29) И врагов мы уже не видели с тех пор, как у нас появилась конница, а раньше враги дерзко шли за нами по пятам, и их всадники и копейщики не давали нам отлучаться небольшими отрядами, чтобы запасти больше продовольствия. (30) И если тот, кто обеспечил вам такую безопасность, сверх того заплатил вам не так уж много, то разве это такое страшное несчастье, что из-за него нельзя, по-вашему, даже отпустить меня живым?

(31) С чем же вы отсюда уходите? Разве не было у вас всю зиму обильного продовольствия? И не сохранили ли вы все, что получили от Севта? Ведь вы жили за счет врага. И при таких обстоятельствах вы не потеряли ни единого человека убитым или пленным! (32) И разве все те подвиги, что совершены вами в Азии, в боях с варварами, не остались при вас и не прибавили ли вы к ним новую славу, победив и здесь, в Европе, фракийцев, на которых пошли войной? По справедливости вам говорю, — за что вы негодуете на меня, за то надо возблагодарить богов как за великое благо. (33) Вот каковы ваши дела.

А теперь, ради богов, взгляните-ка и на мои дела. Когда недавно еще я собирался уехать домой, то и вы осыпали меня хвалами, и среди всех греков я приобрел благодаря вам добрую славу. И лакедемоняне мне доверяли, иначе они не послали бы меня обратно к вам. (34) А теперь я уезжаю, оклеветанный вами перед лакедемонянами, ненавистный из-за вас Севту, у которого я надеялся за все добро, что сделал ему вместе с вами, приобресть достойное убежище и для себя, и для моих детей, если они у меня будут. (35) А вы, из-за кого меня больше всего и возненавидели, причем люди куда более могущественные, чем я, вы, кому и по сей день я непрестанно стараюсь делать добро, как могу, — вы так обо мне судите!

(36) Вы держите меня, хоть и не схватили ни при явной, ни при тайной попытке бежать. Если вы сделаете, что хотите, то знайте: вами будет убит человек, из-за вас много ночей не смыкавший глаз, вынесший ради вас много трудов и опасностей и в свой законный черед, и сверх него, воздвигший, по милости богов, вместе с вами много трофеев в честь побед над варварами, много споривший с вами и делавший все, что в его силах, ради того чтобы вы не стали врагами ни одному греческому городу. (37) И вот сегодня вы можете, не боясь нападений, идти, куда вам вздумается, по суше или по морю. Вы, поскольку показалась вам наконец великая удача, плывете, куда давно хотели плыть, в вас нуждаются самые могущественные из людей, у вас есть надежда на плату, поведут вас лакедемоняне, признанные теперь сильнейшими. И вам кажется, что теперь-то и пора поскорее со мною расправиться? (38) Разве, когда мы были в безвыходности, вы, самые памятливые из людей, вы сами не звали меня отцом и не сулили всегда вспоминать как своего благодетеля? Но те, кто сегодня пришел за вами, они-то не лишены ни понятия, ни памяти, так что, по-моему, вы не очень красиво выглядите в их глазах, обходясь так со мною». Сказав это, он умолк.

(39) Тогда встал лакедемонянин Хармин и сказал: «Клянусь обоими богами, мне тоже кажется, что вы несправедливо негодуете на этого человека; я и сам могу свидетельствовать в его пользу. Севт, когда мы с Полиником спросили его, что за человек Ксенофонт, сказал, что ни в чем другом его упрекнуть нельзя, кроме как в приверженности своим воинам, а из-за этого ему хуже приходится и от нас, лакедемонян, и от самого Севта». (40) После него встал Еврилох из Лус и сказал: «По-моему, лакедемоняне, вы, взяв над нами начальство, первым делом должны стребовать с Севта плату для нас, хочет он или не хочет, — и не уводить нас до этого». (41) А Поликрат из Афин сказал, по наущению Ксенофонта: «Я вижу, друзья, что и Гераклид здесь, — тот самый, что взял наше добро, добытое такими трудами, продал его, но выручку не отдал ни Севту, ни нам, а как вор прибрал ее к рукам. Если мы в здравом уме, то схватим его: ведь он не фракиец, а грек, и притом творит зло грекам».

(42) Услышав это, Гераклид перепугался и, подойдя к Севту, сказал ему: «Это мы, если мы в здравом уме, должны отсюда уехать, чтобы им до нас не добраться». И, вскочив на коней, оба ускакали в свой стан. (43) После этого Севт послал к Ксенофонту Аброзельма, своего толмача, и предложил остаться с тысячей латников, и обещал отдать ему и прибрежные поселенья, и все остальное, что было обещано. И еще он велел тайком сказать Ксенофонту, что слышал от Полиника, будто Ксенофонт, чуть только окажется во власти лакедемонян, сразу будет убит Фиброном. (44) И многие другие говорили Ксенофонту, что он оклеветан и должен остерегаться. Услышав это, он взял две жертвы и принес их Зевсу Царствующему, вопрошая, что лучше и выгодней: остаться ли у Севта на тех началах, что он предлагает, или уйти с войском. И указано было уходить.

VII. (1) С того дня Севт перенес свой стан дальше, а греки расположились в деревнях, откуда рассчитывали уйти к морю, запасши больше продовольствия. Деревни эти были отданы Севтом Медосаду. (2) Видя, как греки разоряют все, что было в деревнях, Медосад сильно негодовал. Взяв с собою одного одриса, самого могущественного из всех, что спустились из глубины страны, и три десятка всадников, он приехал и вызвал из греческого войска Ксенофонта. И он, взяв нескольких из младших начальников и других, бывших при нем, вышел к Медосаду. (3) Тот начал так: «Вы, Ксенофонт, творите беззаконье, разоряя наши деревни. Мы предупреждаем вас, я — от имени Севта, а вот он — явившись от Медока, царя внутренних областей, чтобы вы ушли из нашей страны, а не то мы прогоним вас как врагов».

(4) Ксенофонт, выслушав это, сказал: «На такие речи и отвечать тяжко. Скажу ради этого юноши, чтобы он видел, каковы вы и каковы мы. (5) Мы, прежде чем стать вам союзниками, ходили по этой стране, где только желали, и что хотели, разоряли, что хотели, жгли. (6) И ты, когда прибывал к нам послом, находил у нас пристанище и не боялся врага. А вы и не заходили в эту страну, а если и заходили, то стояли как в тылу сильнейшего противника, не разнуздывая коней. (7) А сделавшись нам союзниками, вы, с помощью богов, стали благодаря нам хозяевами этой страны — и нас же из нее изгоняете, хоть и получили ее от нас, силой занявших ее: ведь ты сам знаешь, что враги не могли нас изгнать. (8) И вот ты считаешь возможным проводить нас не дарами и всяческим добром за то добро, что получил от нас, а запретом — насколько он в твоих силах — стоять здесь перед уходом. (9) И говоря такое, ты не стыдишься ни богов, ни этого вот человека, который сейчас видит тебя в богатстве, меж тем как раньше, до того, как стать нам другом, ты, по твоим же словам, жил грабежом. (10) И почему ты говоришь об этом со мною? Ведь власть уже не у меня, а у лакедемонян, которым вы передали войско для увода, даже не позвав меня, странные вы люди, чтобы я мог так же, как прежде рассердил их, уведя войско к вам, теперь угодить им, передав его в их руки».

(11) Одрис, услышав это, сказал: «Я готов, Медосад, сквозь Землю провалиться от стыда, когда слышу такое. Знай я все это раньше, ни за что бы с тобой не поехал. А сейчас я ухожу. Сам царь Медок не похвалил бы меня, если бы я стал выгонять своих благодетелей». (12) Сказав так, он сел на коня и ускакал, и с ним остальные всадники, кроме трех или четырех. А Медосад, которому горько было разоренье страны, предложил Ксенофонту позвать лакедемонян. (13) И тот, взяв самых преданных людей, пошел к Хармину и Полинику и передал, что их зовет Медосад и намерен он сказать то же, что говорил ему: чтобы войско покинуло страну. (14) «Думаю, — сказал он, — вы получите причитающуюся воинам плату, если скажете, что войско просило вас заставить Севта волей или неволей заплатить ему и обещало, как только деньги будут у него, с охотой последовать за вами, и что, на ваш взгляд, все сказанное справедливо и вы обещали им уйти только после того, как воины получат положенное».

(15) Лаконцы, выслушав его, согласились сказать так и еще прибавить самые сильные, какие только смогут, доводы, и тотчас же отправились, взяв с собою всех, кто мог там пригодиться. По приходе Хармин начал так: «Если тебе есть что сказать нам, Медосад, говори, а мы должны сказать тебе многое». (16) И Медосад заговорил куда скромнее: «Вот я говорю, да и Севт тоже, что мы просим вас не делать зла нашим новым союзникам. Ведь, делая им зло, вы и нам его делаете, потому что теперь они наши». — (17) «Мы-то, — сказали лаконцы, — уйдем, как только воины, которые для вас все это приобрели, получат свою плату, а не то мы им поможем и накажем людей, которые обидели их в нарушение клятвы. И если эти люди — вы, то с вами мы и начнем расплату». (18) А Ксенофонт сказал: «Не угодно ли вам, Медосад, обратиться к жителям этой страны, где мы находимся, и, коль скоро вы называете их вашими друзьями, дать им на решенье, кому лучше уходить из страны — вам или нам?» (19) Медосад ничего на это не сказал, только предложил лаконцам лучше самим пойти к Севту за платой: он-де полагает, что Севт послушается их, — или же послать вместе с ним Ксенофонта, которому обещает помочь. А деревни он просил не жечь.

(20) Тогда послали Ксенофонта и с ним тех людей, которых сочли подходящими. И Ксенофонт, придя, сказал Севту: «Я пришел к тебе, Севт, не требовать, а доказать тебе, если смогу, (21) что ты не прав, невзлюбив меня за то рвение, с каким я добивался для воинов обещанного тобою: я ведь считал, что для тебя не меньше пользы заплатить им, чем для них — получить плату. (22) Во-первых, они тебя сделали, с помощью богов, царем над большой страной и многими людьми и тем поставили у всех на виду, так что тебе не скрыть ни единого твоего поступка, ни хорошего, ни постыдного.

(23) А когда ты стал таким человеком, для тебя, по-моему, важно не отпустить своих благодетелей без благодарности, важно услышать похвалы из уст шести тысяч человек и важнее всего — не показать, что тебе, когда ты что говоришь, нельзя верить. (24) Я вижу, что слова не заслуживших веры и тщетны, и бессильны, и уваженья не внушают; а кто показал, что всегда говорит правду, те словами достигают всего, что им нужно, не хуже, чем другие — силой; и если они хотят кого-нибудь образумить, то их угрозы, я знаю, могут образумить не меньше, чем наказанья от некоторых других; и если такие люди кому-нибудь что обещают, то добиваются этим не меньшего, чем иные — наличными деньгами.

(25) Вспомни также, много ли ты дал нам вперед, когда взял нас в союзники. Сам знаешь, что ничего! Но все тебе поверили, что ты говоришь правду, и ты достиг того, что столько людей пошло за тобой воевать и добыло для тебя царство, которое стоит не тридцать талантов, — столько, сколько должны получить от тебя воины, как они думают, — а во много раз больше. (26) И вот то доверие, которое помогло тебе добыть царство, ты продаешь за эти деньги!

(27) Вспомни и о том, сколь важным ты полагал завоеванье страны, отныне тебе подвластной. Я-то уверен, что ты скорее предпочел бы получить достигнутое теперь, чем вдесятеро больше денег. (28) А теперь, по-моему, для тебя куда больше вреда и позора в том, чтобы не удержать взятое, чем прежде было не захватить его: так тяжелее стать из богатого бедным, чем от начала не иметь богатства, и горше стать из царя простым подданным, чем от начала не царствовать. (29) Но разве ты не знаешь, что ставшие теперь покорными тебе не из дружбы приняли твою власть, но поневоле, и попытаются снова стать свободными, если их не будет удерживать страх. (30) Так в каком же случае они будут больше бояться тебя и сохранят благоразумье: если увидят такое расположенье воинов к тебе, что они по твоему приказу останутся тут или при первой надобности тотчас же вернутся сюда, или другие воины, услышав о тебе много хорошего, явятся по первому твоему желанию, — либо если сочтут, что и другие к тебе не явятся, не веря тебе после нынешнего случая, и прежние больше расположены к ним, чем к тебе? (31) И ведь покоренные нами подчинились тебе не из-за своей малочисленности, а из-за отсутствия у них предводителей. Значит, есть и еще опасность: как бы они не взяли себе в предводители кого-нибудь из тех, кого считают тобою обиженными, или лакедемонян, которые посильнее этих, и как бы наши воины не согласились с охотой пойти за лакедемонянами в сраженья, если те стребуют с тебя долг, а лакедемоняне из нужды в людях не пообещали бы им этого. (32) Что фракийцы, оказавшиеся теперь под твоей властью, охотнее пойдут против тебя, чем с тобой, — это ясно: ведь твоя победа сулит им рабство, а победа над тобою — свободу.

(33) И если тебе нужно позаботиться об этой стране, которая теперь твоя, то как, по-твоему, она потерпит меньше вреда: если наши воины, получив то, чего домогаются, отойдут мирно, либо если они останутся здесь как во враждебной стране, а ты попытаешься собрать против них более многочисленные силы, которым нужно будет продовольствие? (34) И денег когда ты потратишь больше: когда заплатишь долг нашему войску или когда этот долг будет за тобой, и к тому же придется платить еще более многочисленному войску? (35) Правда, Гераклид, как он сам мне признался, считает слишком уж большими эти деньги. Но теперь и достать и отдать все сполна тебе легче, чем прежде, до того как мы к тебе пришли, — десятую часть этих денег. (36) Ведь граница между «много» и «мало» зависит не от числа, а от силы и богатства дающего и берущего. У тебя теперь годовой доход больше, чем все, что ты имел раньше во владении.

(37) Все это, Севт, я предусматривал заранее и как друг заботился о том, чтобы ты показался достойным благ, данных тебе богами, а я бы не погиб в глазах войска. (38) А теперь, знай, я с этим войском не мог бы и врагу принести вред, если бы захотел, и помочь тебе при всем желанье был бы не в силах. Так относится ко мне войско. (39) Но я тебя самого призываю в свидетели заодно с богами, которым все ведомо: я никогда ничего не получал от тебя за своих воинов, не требовал для себя одного положенного им всем и не добивался обещанного тобою. (40) И я клянусь, даже если бы ты мне это дал, я бы не взял, если бы и воины не получили своего. Ведь стыдно было бы для себя всего добиться, а на их трудности закрыть глаза, особенно при том почете, в каком я был у них. (41) Это для Гераклида все пустое, — лишь бы любым способом нажить денег; я же, Севт, считаю, что для человека, и особенно обладающего властью, нет приобретенья блистательней, чем добродетель, и справедливость, и благородство. (42) У кого это есть, тот богат — и благодаря множеству друзей, и благодаря добивающимся его дружбы. Когда ему хорошо — есть кому за него порадоваться, а если у него какая неудача — он не будет знать нужды в готовых прийти на помощь.

(43) Но если ты ни по моим делам не понял, что я был тебе другом от души, ни из моих слов не мог этого постичь, то подумай хотя бы обо всем, что сказали воины: ведь ты был там и слышал, что говорили желающие поносить меня. (44) Они обвиняли меня перед лакедемонянами, что ты для меня значишь больше лакедемонян, и бранили меня за то, что я больше заботился о твоем, чем об их благополучии; и еще они утверждали, что я получил от тебя подарки. (45) И как, по-твоему, в полученье даров они винили меня потому, что видели мою неприязнь к тебе, или потому, что замечали мое рвение к твоим делам? (46) Я полагаю, каждый человек признает, что следует с приязнью относиться к тому, от кого получаешь подарки. Ты, еще раньше чем я оказал тебе услуги, привечал меня и взглядом, и голосом, и подарками, и обещаньями, которые давал мне без конца. А когда я сделал все, чего ты желал, и возвеличил тебя, сколько мог, ты осмеливаешься пренебрегать тем, что я потерял почет среди воинов? (47) Но я верю: и время показывает тебе, что надо решиться отдать долг, и самому тебе будет невтерпеж видеть, как сделавшие тебе столько хорошего тебя поносят. И прошу тебя, когда будешь отдавать долг, позаботься вернуть мне то же влияние среди воинов, с каким я был принят тобою».

(48) Услышав это, Севт стал бранить виновного в том, что плата давно уже не отдана, и все подозревали, что этот виновный — Гераклид. «У меня и мысли такой не было, — говорил Севт, — лишать их положенного, и я все им отдам». (49) Тогда снова заговорил Ксенофонт: «Если уж ты намерен отдать долг, вот о чем я тебя попрошу: верни деньги через меня, не пренебрегай тем, что теперь мое положенье в войске совсем не такое, каким было, когда мы к тебе пришли». (50) Севт сказал: «Из-за меня ты не лишишься почета среди воинов, а если останешься со мною и удержишь всего тысячу латников, то получишь и те поселенья, и все, что тебе было обещано». (51) Но Ксенофонт снова сказал: «Это как раз и невозможно. Отпусти нас». — «Но ведь мне известно, — сказал Севт, — что тебе безопаснее остаться у меня, чем уходить». (52) Но Ксенофонт сказал снова: «Твое расположенье я хвалю, но остаться мне невозможно. Ведь где бы я ни был в почете, это, посуди сам, и тебе окажется на благо». (53) После этого Севт сказал: «Денег у меня есть совсем мало, всего талант, их я тебе отдам; и еще до шестисот быков, около четырех тысяч овец и коз и сто двадцать рабов. Возьми их, прибавь заложников от тех, кто на вас нападал, и ступай». (54) И Ксенофонт рассмеялся в ответ: «Если всего этого не хватит на раздачу платы, кому я присужу этот талант? И коль скоро моя жизнь в опасности, не лучше ли мне по уходе от тебя остеречься, чтоб не быть побитым камнями? Ведь ты слышал их угрозы». И он никуда не пошел.

(55) На другой день Севт отдал им обещанное и послал людей привести скот. Воины, говорившие до того, что Ксенофонт ушел поселиться у Севта и получить с него обещанное, едва увидели Ксенофонта, обрадовались и подбежали к нему. (56) А он, когда увидел Хармина и Полиника, сказал им: «Вот что я, благодаря вам, вызволил для войска; вам я все и передаю, а вы поделите и раздайте войску». Они приняли доставленное, назначили продавцов добычи и много получили упреков. (57) Ксенофонт ни к чему не прикасался и явно для всех собирался домой: ведь в Афинах еще не приняли постановленья о его изгнании. Но те, кто был ему ближе других в греческом стане, пришли к нему и стали просить не уезжать прежде, чем он не отведет войско и не передаст его Фиброну.

VIII. (1) Оттуда греки переплыли в Лампсак, и там Ксенофонту встретился гадатель Евклид из Флиунта, сын того Клеагора,[313] что написал «Сновидения в Ликее». Евклид поздравил Ксенофонта со спасением и спросил, много ли у него денег. (2) Ксенофонт поклялся, что у него не было бы и на дорогу домой, не продай он коня и вещи со своего плеча. Но тот ему не поверил. (3) Потом жители Лампсака прислали Ксенофонту дары гостеприимства, и он приносил жертву Аполлону, а Евклид присутствовал при этом; взглянув на закланных животных, Евклид сказал, что теперь убедился, что у Ксенофонта нет денег. «И еще я знаю, — сказал он, — что если они когда-нибудь и должны будут у тебя появиться, что-либо этому помешает, а не то и ты сам себе помешаешь». И Ксенофонт с этим согласился. (4) А гадатель сказал: «Тебе ставит препоны Зевс Милостивый»,[314] — и спросил, принес ли он жертвы этому богу; «я у вас на родине всегда приносил ему жертвы со всесожжением». Ксенофонт сказал, что не приносил этому богу жертв с тех пор, как уехал из дому. Евклид посоветовал ему совершить жертвоприношенье по обычаю и говорил, что это послужит ко благу. (5) На другой день Ксенофонт отправился в Офриний и по отеческому закону пожертвовал двух поросят со всесожжением, и жертвы оказались благоприятны. (6) В тот же день прибыли Бион и Навсиклид, чтобы выдать деньги войску. Они заключили с Ксенофонтом союз гостеприимства и, выкупив коня, которого он продал в Лампсаке за пятьдесят дариков (оба догадывались, что он это сделал из нужды, и слышали, что конь этот ему очень нравился), вернули его Ксенофонту и не захотели взять денег.

(7) После этого вышли в путь через Троаду и, перевалив Иду, пришли в Антандр, а оттуда, двигаясь по Мисии вдоль моря, — на равнину Фивы.[315] (8) Оттуда, пройдя через Адрамиттий и Киттоний, пришли на равнину Каика и достигли Пергама в Мисии. Там Ксенофонта приютила у себя Геллада, жена эретрийца Гонгила[316] и мать Горгиона и Гонгила. (9) Она сказала Ксенофонту, что на равнине живет перс Асидат; если прийти туда ночью с тремя сотнями людей, то можно захватить и его самого с женой и детьми, и богатства, которых там немало. А проводниками в этот набег она посылала своего двоюродного брата и Дафнагора, весьма ею чтимого. (10) Ксенофонт вместе с ними принес жертву, и бывший при этом элеец Басий, гадатель, сказал, что жертвы весьма благоприятны и что того человека возьмут в плен. (11) После ужина Ксенофонт выступил, взяв с собой самых преданных ему из младших начальников, чья верность была испытана. Другие примкнули к нему вопреки его воле, всего человек шестьсот, но младшие начальники опередили их, чтобы не делиться добычей, словно она только их и ждала.

(12) Когда к полуночи прибыли на место, рабы, бывшие вокруг укрепленья, сбежали со всем добром, но на них и вниманья не обратили: захватить хотели самого Асидата и его достоянье. (13) Когда не удалось взять укрепленья приступом — таким оно было высоким, столько было выступающих башен, а на них — воинственных защитников, — попытались пробить пролом в стене. (14) Но кладка была толщиной в восемь земляных кирпичей, и пробоину сделали только к утру. Как только открылся пролом, кто-то проткнул первому из воинов бедро бычьим вертелом, а другие стреляли и не давали безопасно приблизиться. (15) На их крики и огневые сигналы поспешил к ним на выручку Итамен со своими силами, из Комании явились ассирийские латники и гирканские всадники, также царские наемники, числом до восьмидесяти, а еще около восьмисот копейщиков, одни из Парфения, другие из Аполлонии,[317] а также конница.

(16) Пора было посмотреть, как пойти в отступленье. Построившись четырехугольником, внутри него поместили весь крупный и мелкий скот и всех рабов, каких успели угнать, думая уже не о самой добыче, а о том, чтобы отступленье не перешло в бегство, если вся добыча будет брошена, и чтобы враги не осмелели, а воины не пали духом; и так отступали, сражаясь за добычу. (17) Гонгил, когда увидел, что греков мало, а теснящих их много, вышел тоже со своей военной силой вопреки воле матери, желая принять участие в деле; помощь во главе с Проклом, сыном Дамарата, пришла также из Галисарны и Тевтрании. (18) А люди Ксенофонта, получившие уже множество ран от стрел и пращей, шли, построившись в круг, чтобы щитами заслоняться от выстрелов. Они с трудом переправились через реку Каик, так как раненых была почти половина. (19) Тогда получил рану и Агасий стимфалиец, все время сражавшийся лицом к врагу. Когда опасность миновала, рабов оставалось сотни две, а овец — только на жертвоприношенье.

(20) На другой день Ксенофонт принес жертву и ночью отвел все войско как можно дальше к Лидии, чтобы враги не боялись их близости и потеряли бдительность. (21) Асидат же, услышав, что Ксенофонт опять приносил жертвы, затеяв что-то против него, а потом вывел все войско, стал на постой в деревнях возле самых укреплений Парфения. (22) Там люди Ксенофонта застигли его и взяли в плен с женой и детьми, с конями и всем его добром; так сбылось первое жертвенное знаменье.

(23) Оттуда двинулись обратно в Пергам. Там Ксенофонт возблагодарил бога: дело в том, что и лаконцы, и начальники, старшие и младшие, и воины сговорились и дали ему на выбор и коней, и вьючных животных, и долю из остальной добычи, так что теперь он мог и другим делать добро.

(24) В это время прибыл Фиброн, принял войско и, слив его с другими греческими отрядами, пошел войной на Тиссаферна и Фарнабаза.[318]