Муж, тем временем, сделал музыку погромче.

О, этот танец требовал немалой сосредоточенности. Во всяком случае, нельзя было думать ни о чем другом, кроме танца. Иначе сказка кончится. Ведь это танец с призраком, и он невозможен без ощущения пространства, им занимаемого. Ну, какая может быть сказка, если рука вдруг оказывается где-то в районе печени или селезенки?! Я-то уже натренировалась на муже. А сын был на высоте. Ни одного неверного движения. И волшебство осталось в целости и сохранности.

К концу танца мы, конечно, изрядно вымотались, однако торжество победы над пространством окрыляло нас, приподнимая над реальностью.

— Ну, как тебе танец с привидением? — спросила я, когда музыка отпустила нас.

— Никогда не получал большего удовольствия от танца, — похоже, искренне признался сын. — Пожалуй, отныне я танцую только с привидениями.

— И много их бывает на ваших тусовках? — хмыкнула я.

— Ни одного… — вздохнул сын. — А ну их!.. Ты самая прекрасная женщина на свете!..

— Ты не должен так говорить! — нахмурилась я. — Твоя Прекрасная Дама еще впереди. Ты должен искать ее!

— Я никому ничего не должен, мама! — мотнул головой сын. — По крайней мере, в этом плане. Но конечно же. Буду искать, ибо так запрограммирован… Благо у меня есть с кем сравнивать…

— Прекрасная Дама похожа только на себя, — заметила я. — Тем она и прекрасна.

— А может, она прекрасна тем, что соединяет в себе все, что мы когда-то любили и любим? — серьезно посмотрел на меня сын.

— Вам, мужчинам, видней, — улыбнулась я. — У каждого своя Прекрасная Дама, потому, что он ищет в ней необходимое только ему… Да вот беда Прекрасные Дамы по совместительству еще и женщины, то есть, живые существа, тоже кого-то или чего-то ищущие. И им, может быть, даже унизительно быть сравниваемыми с кем-то. Хоть с самим Идеалом…

— Учту, мама, — улыбнулся сын. — Только ты все равно лучше всех.

— А не подарит ли Прекрасная Дама танец и рабу своему? — возник вдруг мой властелин.

— С превеликой радостью, — поднялась я.

— Подождите, — остановил нас сын. — Это не совсем та музыка… Давайте, я сыграю вашу любимую.

Он выключил проигрыватель и сел за небольшой «кабинетный» рояль, на котором и я играла (вернее сказать, поигрывала) всю жизнь, и он учился. И зазвучала мелодия нашей молодости. Под нее зарождалась и расцветала наша любовь. Мы начали танцевать, и я забыла о пространстве, которое надо оберегать. Я была далека отсюда и во времени (в это время уменьшалась мама!), и в пространстве. И в этой дальней дали я была не одна…

Мелодия звучала не совсем так, как прежде. И исполнялась она тогда оркестром, а сын теперь импровизировал и варьировал. Оттого то и это время, как бы наложились друг на друга, не смешиваясь, но сосуществуя. Университетский ресторанчик, где мы впервые танцевали, вдруг оказался в нашей гостиной. И стойка бара совместилась с камином.

То, что происходило, трудно назвать танцем. Скорее, восходящие потоки памяти несли меня по воле своей. И музыка, казалось, длилась бесконечно. Сын нанизывал вариацию на вариацию, заставляя (или помогая?) каждый раз по-новому переживать воскресшее и восхищенно удивляться тому, как много оно содержало в себе неразгаданного в свое время.

Не знаю, сколько бы еще это могло продолжаться, но вдруг мой затуманенный эмоциями взор наткнулся на зеркало. И то, что я в нем увидела, заставило меня оцепенеть. Муж тоже остановился и замер, проследив за моим взглядом. А сын (конечно же, он давно это видел) то ли с горящими от вдохновения, то ли с блестящими от слез глазами играл самозабвенно какую-то совсем уже немыслимую вариацию. Наверное, если бы не его музыка, я бы завизжала от ужаса. Но очень уж музыка была созвучна моменту и не позволяла диссонирующих эффектов типа визга.

В зеркале отражалось весьма странное, если не сказать страшное существо, общим силуэтом напоминавшее моего мужа, но на месте его лица торчал клок волос, а из плеч, извиваясь к затылку, тянулись щупальцы. В пространстве тела, вообще, клубился белый туман.

Я все поняла и сделала шаг назад. И ирреальная мизансцена стала вполне реалистичной. Всего несколько мгновений, подобных удару тока, но меня еще долго била дрожь.

Пытаясь достойно завершить сцену, я сделала книксен, муж поклонился и протянул руку, чтобы отвести меня к креслу. Мы пошли к камину. Сын изобразил несколько аккордов финала, и наступила тишина. Мы, все трое, ошеломленно смотрели друг на друга.

— Да! Это было нечто! — выдохнул свои эмоции сын. — О, если бы вы позволили мне сделать из этого фильм!

— Над этим стоит подумать, — неожиданно согласился мой технарь. Я вопросительно посмотрела на него.

— Если мы ступили на Тропу, — попытался объяснить он метафорически, то надо готовить к ней и коллективный разум социума. А это уже сфера искусства… Слушай, — обратился он к сыну, — а ты ощущаешь в себе силы на такой фильм?..

— Наблюдая эту гениальную сцену и участвуя в ней, мне показалось, что могу… Возможно, я слишком самонадеян.

— Скромность хороша, пока не мешает делу, — буркнул отец. — Если почувствовал, что можешь, дерзай.

— Но стоит ли привлекать к себе внимание, пока мы сами не знаем ответа, — я попыталась проявить разумную осторожность.

— На какой вопрос? — насторожился сын.

— Ну, прежде, чем перейти к нему, — улыбнулась я хитро, — нельзя ли предложить даме бокал нашего «Лешего-Эльфа». Все еще дрожит внутри.

Мужчины бросились к столу.

— Эх, — вздохнул сын, — очень сомневаюсь, что возможен второй дубль такой сцены…

— Зачем второй дубль, — пожал плечами отец. — Все записано наилучшим образом. Даже такое, что тебе и не снилось. Пусть это будет фильм без дублей, как жизнь.

— В искусстве это не всегда возможно, — возразил сын.

— Чем дольше я живу, тем больше склоняюсь к заключению, что жизнь более искусство, чем наука.

— Эй, интеллектуалы! — напомнила я о себе. — Где мое вино?.. Впрочем, подождите, я сама! — вдруг вспомнила я, что больше никто и никогда мне вина не нальет, хоть в лепешку расшибется… Наверное, мои деликатные и тянули время, чтобы до меня дошло.

Я поднялась и подошла к столу. Мы с мужем вдвоем взялись за графин и разлили вино по бокалам. К камину каждый вернулся со своим хрустальным сосудом. Сели полукругом возле огня, изредка поднося к губам напиток.

— Итак, — начала я разговор, — наследный принц наш, что вы имеете сказать по поводу происходящего здесь?.. Что требует объяснений?

Сын сразу посерьезнел. Не то, чтобы до сих пор он дурачился. Но играл. В трагедии. И осознавал, что играет. Теперь в спектакле антракт, и актеры говорят о насущном.

— Я понял, что правильно оценивал ситуацию, будучи вдали от вас. Очень вам благодарен, что не отгородились от меня высокой трагедией, которую переживаете, а позволили стать ее участником… Я был участником, но за стенами театра… Я понял, что мама уменьшилась настолько, что больше не могла жить в этом мире полноценной жизнью…

— Давно уже не могла, — подтвердила я.

— И сейчас, — продолжил сын, — мама находится в какой-то миниатюрной модели этого мира, выполненной с очень высокой степенью адекватности… Совмещение миров осуществляется с помощью передачи видеограмм очень высокого качества. Скорее всего, голограммы, но, возможно, и что-то более новое… Мы в твоем мире такие же, извиняюсь, призраки, точнее, видеообразы, как ты в нашем. Поэтому общение требует большого искусства, чуткости, внимания друг к другу. И вам это здорово удается. Наверное, без телепатии тут не обходится — настолько интуитивно синхронны ваши действия. Наверное, это тот самый вариант жизни, который невозможен без высочайшего профессионализма… Я восхищен вами. И никогда-никогда не забуду сегодняшнего вечера… Потому что, наверное, только сегодня, сейчас, понял, как люблю вас. Одно дело думать, считать, что любишь, поскольку это само собой разумеется, другое дело в полной мере ощутить… И еще, видимо, именно сегодня я стал окончательно взрослым. Через ощущение разлуки… Что-то я много говорю, но почему-то боязно замолчать… Конечно, меня страшно интересует конкретика технической реализации. Если это не секрет, думаю, папа потом расскажет. Пока же я всецело принимаю и одобряю ваши действия. Хотя не знаю, нуждаетесь ли вы в моем одобрении.

— Нуждаемся, — подтвердила я. — И в одобрении, и в понимании, и, может быть, в помощи.

— Чем я могу помочь? — встрепенулся сын.

— Мне уже ничем, кроме любви, — улыбнулась я. — А вот папе… Если когда-нибудь пойдет вслед за мной. Он надеется, что я его дождусь там в микровселенной, оберегаемой им, и мы встретимся.

— А потом я пойду за вами, — подхватил сын. — Вот здорово!..

— Ничего здорового в этом нет, — проворчал бог-творец, — лучше бы мы долго и счастливо жили все вместе здесь…

— И умерли в один миг, попав в какую-нибудь катастрофу, — закончила я мрачно.

— Тьфу ты, господи! Придет же в голову!.. — возмутился муж.

— Не очень романтично, конечно, — согласилась я. — Однако у этой сказки другого реального конца быть не может… Ладно, меня действительно не туда понесло… Но молодежь-то пошла! А, отец!? Никакой мистики, привидений, призраков… Видеограмма — и все ясно. Никакого трепета перед тайнами бытия.

— Да нет, почему же, — возразил сын. — Перед тайнами трепещем. Не от страха, конечно, а от любопытства. Перед техническим гением родителя преклоняюсь. Прими мои поздравления, папа. Документацию покажешь?

— Покажу, — пообещал родитель. — Идею в целом ты ухватил верно. Только модель микровселенной, как ты ее назвал, не сводится к видеоэффектам. Они лишь внешняя отделка, макияж… Главное — синтез вещества по образу, обеспечение необходимых экологических связей, соблюдение законов трансформации и т. д.

— И в результате на этом столе зимой красуется летний букет, а в спальне осенний, — добавила я.

— Ты, действительно, меняешь в своем мире времена года? — удивился сын.

— Меняю.

— Здорово!

— Да, — кивнула я, — если бы не существовало необходимости менять миры.

— Если бы это была видеомодель, никаких проблем, но это действительность, реальный кусочек мира с космическими видеоэффектами. Ведь и в нашем мире без них не обходится… Все, что можно, в этом направлении я сделал. Миры, на самом деле, соответствуют своей жительнице, но до определенного предела…

— И как этот предел узнать?

— Идем, покажу, — встала я.

Муж внимательно посмотрел на меня и тоже поднялся. Сын давно уже стоял, приплясывая от возбуждения перед нашими креслами. Я направилась в кабинет. Мужчины за мной. Подошла к тайному входу, посмотрела на мужа. Он разрешающе кивнул. Нажала. Вход раскрылся. Спустились по пандусу. Я набрала соответствующий код на своем компьютере. Стена стала прозрачной. Моя стена. Сын прильнул к стеклу, взирая на мой малюсенький мир, раскинувшийся перед ним. Я заранее заказала в нем весну, когда уже высохла земля и только кое-где звенят ручьи. Вовсю рвутся к солнцу цветы и травы. Деревья — в цвету. В общем, красота и романтика — то, что созвучно юной душе.

Он смотрел на мир и не заметил, как исчезла я. В этом помещении меня можно было увидеть только на мониторе.

Я и сказала:

— Смотри на монитор, сынок.

Он послушно повернулся, поискав меня глазами вокруг.

— Вот, — показала я на «радужку» фотоэлемента, которая уже была надо мной на расстоянии вытянутой руки. — Вот он, предел. Еще чуть-чуть и я не дотянусь и, значит, не смогу перейти в соответствующий мне мир… Пусть папа покажет тебе этот фотоэлемент в вашем мире.

Они отвлеклись от экрана, опустились на колени.

Я могла представить, как растерянно было лицо сына, когда он поднялся с колен. Только представить. Оборачиваться было нельзя. И я, глядя только на «радужку» продолжила выполнение роли экскурсовода.

— Теперь подносим пальчик к этой симпатичной радужке, и перед нами открывается дверь в мир иной… Видишь?

— Вижу, — услышала я дрожащий шепот сына.

— Ну, я пошла… До встречи… — И шагнула в зеленый сумрак перехода.

Вслед мне донеслось бессильное:

— Но…

— Мама…

Новый мир встретил меня шелестом трав и листвы. Ветер приветливо трепал, а может, поглаживал мои распущенные волосы. Сегодня я тщательно завила и уложила их. Только осталось ли что от моих усилий?

В этот раз никаких валяний голышом по сугробам (хорошо бы я выглядела перед сыном!). Я все предусмотрела заранее.

Я шла, не оглядываясь и не торопясь, чувствуя на себе взгляды мужа и сына. Не хотелось портить сыну будущий фильм, коль уж он им загорелся. Хотя меня эта идея не очень привлекала. Одно дело — играть кого-то, другое жить, думая, что кто-то примет твою жизнь за игру.

Мне кажется, что одинокая женская фигурка в длинном белом платье, среди высоких трав уходящая вдаль, в ночь, должна смотреться неплохо. Вполне сентиментально. При свете луны… Может быть, кто-нибудь даже слезу прольет, сочувствуя ее одиночеству в мире, где впервые ступает нога человека. Пусть очень маленького человека. Ведь и мир невелик. Мне подстать… Я сорвала несколько колокольчиков и одуванчиков и вошла в дом.

На столе в живописном беспорядке расположился натюрморт нашего пиршества. Нет, все-таки надо узнать, как сквозь все эти миры проникает пища, вино и прочая атрибутика нормальной жизни?! Или не стоит множить через знания печали? Не иллюзии ли охраняют здоровье нашей психики?.. Пожалуй, они. Так побережем и мы их.

Я прошла в кабинет, подошла ко входу в тайник. Мужики мои так и застыли, приникнув к стене, видимо, ожидая, что я выйду на крыльцо своего маленького домика и приветливо помашу им маленькой ручкой, а они прослезятся от умиления и жалости…

— Эй, мужики, — крикнула я по-хозяйски. — А со стола кто убирать будет?!

Их белые, как лист бумаги, лица повернулись ко мне.

— Решили, что уже избавились от меня? — не давала я им спуску.

— Микрошечка!.. — только и сказал муж.