Я лежал в кровати. В окно были видны казармы, озаренные лунным светом.

«Мать спасла меня вечером, он забьет меня насмерть утром».

В соседней комнате скрипнула половица. Потом тихо открылась дверь. Я натянул на голову одеяло.

— Ты спишь, сыночек?

— Мама!

Мать обняла меня.

— Как он бил тебя! Как он бил тебя! — Она стала целовать меня в лоб, в нос, в подбородок. Словно в бреду, она бормотала: — Если бы я была здорова, мы бы ушли от него… совсем… Далеко… далеко… — Она прислушалась. — Я пойду, — сказала дрогнувшим голосом. — Вдруг он проснется…

Мама еще раз крепко поцеловала меня сухими, горячими губами и вышла.

«Мы бы убежали от него… совсем…» — повторил я слова матери. А что, если я убегу? Совсем? Куда? К морю!

Ну, конечно же, к морю! Эх, сговориться бы с Севой, с Васо, бежать бы втроем! Все равно. Поеду один. Дойду до первой станции, сяду в поезд. Разыщу Севкиного дядю.

Я лихорадочно стал одеваться. Завязав в узелок несколько кусков хлеба, кусок жареной курицы и несколько яблок, я выбрался из дому.

Казармы спали. Густой туман висел над полковым плацем. Где-то очень далеко пропел петух. Ему ответил второй, потом третий. Большой черный пес выбежал с лаем. Он обнюхал мой узелок, завилял хвостом. Я в последний раз взглянул на унылый наш дом. Бледный огонек светился в одном из окон. Я бегом пересек плац.

В предрассветном сумраке белело училище. Тополя заслоняли его темными тенями. Поскорей выбраться из города! Мне казалось, я слышу тяжелые шаги отца. Даже почудился окрик: «Стой!» Но все было тихо. За дальними горами чуть посветлело. На железной дороге протяжно прогудел паровоз. Туда, к первой станции! Я выбрался за город.

Я не представлял в ту минуту, как буду жить один, как стану добывать себе пищу. Я стремился только скорее уйти подальше от страшного ремня с металлической пряжкой.

За горами совсем посветлело. На моих глазах темные облака окрасились в желтые, словно невидимый художник тронул их кистью. Потом облака порозовели, стали краснеть, и из-за самой высокой горы выглянуло ослепительно яркое солнце. Все небо стало голубовато-розовым. Сразу в долине началась жизнь: запели птицы, зеленая ящерица пробежала через дорогу, в селении залаяли собаки, закричали буйволы; за кладбищем несколько аробщиков покрикивали на ленивых, с трудом поднимавшихся волов:

— Хио! — кричали они. — Вставай! Хио-хо!

Аробщики стали запрягать волов в арбы.

Я постарался пройти незамеченным.

Свернув с дороги, пошел стороной, по холмам, обходя глубокие овраги.

Отец, наверное, хватился меня, ищет. Меня словно подстегнули кнутом: я быстро сбежал с холма. На дне оврага шумел и бурлил широкий ручей.

Я разулся. Вода была холодная как лед. Ноги сразу покраснели. Я вытер их и снова обулся. И вдруг хлынул дождь. Куда деваться? Ни одного деревца, ни одного дома поблизости. Только голые камни. Тут я вспомнил, что где-то недалеко должны быть заброшенные артиллерийские склады. Мы обнаружили их весной.

В них скверно пахло. Вокруг были каменные липкие стены. Сева чиркнул спичку, спичка сразу потухла.

«Дядя Гиго говорит, что здесь водятся крысы с собаку ростом, — напугал нас тогда Васо. — Подойдет и примется глодать нос или ногу».

Голос его тонул, словно в вате, и глухо отдавался гдето под каменным потолком. Откуда-то сверху падали тяжелые капли.

«Васо, пойдем назад», — попросил я друга.

«Погоди, — сказал Васо. — Дядя Гиго говорит, что когда-нибудь потолок обвалится и навсегда погребет всех в могиле».

«Пойдем наружу», — взмолился я.

«Сережка, не трусь, — сказал Сева. — Васо нарочно пугает».

Через минуту мы были снова во дворе, залитом солнцем, и я жадно вдыхал свежий воздух…

Весь вымокший, я подошел к черному отверстию каземата. В окна проникал тусклый свет. Гулко лил дождь.

Я сел на землю. Дождь все усиливался. Долго будет он продолжаться? Как доберусь я до станции? Потоки воды потекли с каменных сводов. Каземат протекал! Я отступил туда, где еще было сухо. Дождь шумел в небольшом окошке с железной решеткой. Как в тюрьме, подумалось мне. Я сел и прислонился к холодной стене. Сидел долго, соображая, как мне удастся пристроиться в поезд, проехать в нем без билета до моря, разыскать дядю Севы, попроситься к нему на корабль юнгой.

Никто бы не мог сказать, что я трус! Страха не было.

Я заснул. Проснулся оттого, что каменные своды, казалось, раскалывались на части — так загремело и так осветилось все белым огнем. Не сразу я понял, что это гроза.

Удар, вспышка, еще громовой удар. Сколько я спал? Целый день?

И вдруг послышались голоса.

— Ну и грозищу бог послал. Заходи все, сушись!

В каземат вбежали солдаты с факелом. Я узнал среди них Сашку и капитана Вергасова.

— Вашблагородье, да тут кто-то есть! — воскликнул Сашка.

— Эт-то кто? — уставился на меня изумленный Вергасов. — Ба, да это капельмейстера Тучкова беглец! Ты что же это, сукин сын, из дому бегать? Стой тут, не уходи. Отведешь молодого человека к отцу да скажешь, чтобы всыпал ему горячих, — приказал капитан Сашке.

— Слушаю, вашбродь, — ответил деревянным голосом Сашка.

Дождь все еще лил, хотя гроза и ушла. Я промок до нитки. Сашка шагал со мной рядом солдатским размеренным шагом.

— Куда вы ходили, Саша?

— Ловить бегунов. Нынче в полку приказ объявляли.

Кого в арестантские роты, кого вовсе на каторгу. Земляки попали мои Сидорков, Мурин Федор.

— За что?

— А кто его знает… Так Мурин Федор еще вчера загодя убежал. А ты что, малой, убегал от родичей? — спросил он.

— Да.

— Куда?

— К морю.

— Зачем?

— Отец меня чуть не забил.

— Мать у тебя хорошая, парень. Как ты мог ее бросить?

Солдат попал в самую точку. Как я мог ее бросить, больную?

У меня защемило сердце.

— Вот что тебе скажу. Ты не вздумай признаваться, что убегал. Задерет тебя отец. Понял?

— Понял.

— Скажи, заблудился, а мы нашли. Понял?

Конечно, я скажу — заблудился. Я с благодарностью взглянул на Сашку. Дождь перестал, выглянуло солнце.

Я представил, как мать бросится мне на шею, станет обнимать, а отец оттолкнет ее и примется снимать ремень с зазубрившейся пряжкой. Мне захотелось убежать снова куда глаза глядят, лишь бы не встречаться с отцом. Но мы подходили к дому. Я увидел нескольких женщин в черном. Они стояли, низко опустив голову, и плакали. Какой-то человек деловито хлопотал в воротах.

Он что-то вымерял деревянным аршином. Женщины взглянули на меня и заплакали навзрыд. Я не мог понять, в чем дело. В дверях мы чуть было не столкнулись с полковым лысым врачом. Сашка отскочил в сторону и откозырял. Врач надел фуражку, поправил на носу золотое пенсне и сказал женщинам:

— Скоротечная чахотка.

Женщины завыли жалкими и страшными голосами.

Они расступились, и врач вышел на улицу, пробормотав:

— Быстро скрутило.

В сенях не было никого. Я отворил дверь в столовую.

В столовой горели свечи. Отец сидел на стуле, опустив голову на руки. Я слышал за спиной дыхание солдата.

— Мать скончалась, — сказал отец, и в горле у него заклокотало.

Прежде чем я понял страшные слова, я увидел то, чего не заметил раньше: мать лежала на столе, неподвижная, и отблески свечей играли на ее мертвом лице.

Сашка за моей спиной всхлипнул и вдруг зарыдал.