Многие обретаются католики,

коим вряд ли можем мы простить таковые проступки,

что ради изощренного

красноречия словесного

языческих книг суетность бренную

предпочитают пользе Писания священного.

Есть и другие,

святым страницам прилежащие,

кои, хотя все языческое вообще презирают,

Теренциевы вымыслы, однако же, частенько читают,

и пока сладостью речи упиваются,

познанием нечестивых вещей оскверняются.

А посему я, Громкий Глагол Гандерсгеймский[121], не погнушалась подражать тому писанием,

кого многие почтили чтением,

дабы в том роде сочинительства, в коем постыдное

распутных жен многоблудие

воспевалось,

ныне достохвальное

святых девственниц целомудрие

по силе умишка моего прославилось.

Сие не раз заставляло меня стыдиться

и густым румянцем заливаться,

ибо, по велению

сего рода сочинения,

и ненавистное влюбленных безумие,

и пагубно-сладкое оных общение,

к коему даже наш слух

должен оставаться глух,

часто в уме обсуждала

и перу писать препоручала.

Ибо, если бы я стыда ради сие опустила,

то и задачи своей бы не свершила,

и невинности хваления

не воздала бы в меру своего умения.

Ибо, чем обольстительнее улещения безумцев, тем сила всевышнего заступника сильнее

и торжество победителей становится славнее,

особливо когда женская слабость побеждает,

а мужская мощь посрамлена бывает.

Без сомнения, иные тем меня попрекнут,

что в этом моем писании убогом

все много хуже,

все много плоше

и уж совсем на того не похоже,

кому подражать я хотела слогом.

Не возражаю,

но утверждаю,

Что по справедливости нельзя меня в том обвинить,

будто я предерзостно пытаюсь оным быть

равной,

кои намного превзошли мое скудоумие мудростью достославной,

и не таково

мое хвастовство,

чтобы даже с последними

тех творцов учениками

я равнялась познаньями.

Одного только добиваюсь: хотя ничего как следует делать не умею,

но в смирении душевном вожделею,

как бы свыше приятое дарование

даятелю вернуть без ослушания.

И не столь я себялюбива,

чтобы, убоявшись укоризненного слова,

во святых явленную мощь Христову

(поелику мне им же дарована сила),

я людям не возвестила.

Если кому благочестивое тщание мое будет любо,

возрадуюсь сугубо.

Если же (ради моего ничтожества

или нескладной речи моей убожества)

не понравится никому,

то сама я от содеянного радость приму;

ибо, когда я ранее

невежества своего жалкие писания

героическим стихом нанизала,

а нынешние в драматический ряд увязала,

то все же прелести

языческой мерзости

ничуть не подпала.