Смолоду книги привык я читать и читал неустанно:

Денно и нощно я был этому предан труду.

Часто, Григорий, тебя, и тебя, Августин, я листаю,

Или, Гиларий, тебя, или тебя, папа Лев,

Иероним, Исидор, Иоанн русокудрый, Амвросий,

Или тебя, Киприан, скорбный приявший венец,

Или других, кого недосуг исчислять поименно,

Тоже взнесенных до звезд славой ученых заслуг.

В наших бывали руках и язычников мудрых писанья,

¹⁰ Ежели кто-то из них был в своем деле велик.

Благочестивых отцов не в последнюю очередь чтил я,

Коих я здесь имена сам назову — посмотри.

Это — Аратор, Павлин, блестящий Седулий и Авит,

Это и наш Фортунат, и громовержец Ювенк.

Это Пруденций-певец, наш праведный предок, который

Разные метры умел в мудрые строки слагать.

То я Помпея читал, а то раскрывал я Доната[370],

То был Вергилий у нас, то говорливый Назон.

Знаю, в писаньях у них легковесного вздора немало,

²⁰ Но под завесою лжи кроется истины блеск.

Ложь у поэтов живет под пером, у философов — правда;

Часто ученый мудрец правду из лжи извлечет.

Образом истины станет Протей, справедливости — Дева,

Доблести — мощный Алкид, а злодеяния — Как.

Правду пытаясь сокрыть, отовсюду зияют обманы,

Но неизменно она в прежней сияет красе.

В облике девы для нас — справедливости свет негасимый:

Не затемнить его ввек скверне неправедных дел.

Вот, заметая следы, безумное бродит злодейство,

³⁰ Смрадным дымом дыша, тщится от кары уйти;

Но настигает его проницательный ум человечий,

Разоблачает, теснит, тайну выводит на свет.

Вот Купидон — это с факелом отрок, нагой и крылатый,

Лук у него и колчан, полный отравленных стрел.

Крылья его — легкомыслия знак, нагота же — бесстыдства,

Отрок же он потому, что неразумна любовь.

Виден в колчане — порок, а в изогнутом луке — коварство;

Факел, стрелы и яд — это мученья любви.

Есть ли что на земле ненадежнее доли влюбленных —

⁴⁰ Тех, чьи бессильны тела и празднобродны умы?

Можно ли все прегрешенья открыть, что любовь возжигает?

Нет: все дурные дела выйдут на свет в свой черед.

Можно ли разум напрячь настолько, чтоб справиться с страстью?

Отрок и разуму чужд, и послушанию чужд.

Можно ли в темный колчан безопасно взглянуть и проникнуть?

Можно ли счесть, сколько в нем скрыто язвительных стрел?

Гибельны их острия, несут и пожар и отраву,

И поражая сердца, ранят и мучат и жгут.

Это — преступный и злой прелюбодеяния демон,

⁵⁰ Нас он, несчастных, влечет в бездну нечистых услад.

Вечно готов обмануть, готов погубить наши души —

Демонские у него сила, и дело, и цель.

Сны прилетают из двух ворот, — говорят стихотворцы[371], —

Верные сны из одних, лживые сны из других.

Верным — из рога врата, а лживым — из кости слоновой;

Верные — зримы очам, лживые — льются из уст.

Ибо обточенный рог для глаза прозрачен и светел,

А на слоновую кость впору лишь зубы точить.

Рог бережет нам от блеска глаза, не страшится мороза;

⁶⁰ Схожи на вид и на цвет зуб и слоновая кость.

Двое в басне ворот, и недаром они непохожи —

Ложь гнездится во рту, истину видят глаза.

Так-то, звено к звену, я сказал понемногу о многом —

Чтобы пример привести, долгих не нужно речей.