Общей кормилицей всех, кто на свете живет, повсеместно

Я называюсь, и впрямь никакие бесстыдные дети

Так не терзают сосцов материнских, как грудь мою зубом.

Пышно я летом цвету, зимою холодною мерзну.

Видеть меня никому и руками схватить невозможно,

Резкий голоса звук разношу я сейчас же далеко,

Грохотом страшным гремя, дубы сокрушать я способен,

Ибо я весь небосвод и все на земле потрясаю.

Цвет изменяя, бегу, покидаю и небо и землю,

Ни в небесах постоянного нет, ни на суше мне места.

Нет никого, кто бы так терпел постоянно изгнанье,

Но зеленеет весь мир, орошенный дождем моих капель.

Существовать без меня ничто, поверь мне, не может,

Но и обличье мое и лицо навеки сокрыто.

Кто же не знает, что мной руководится все мирозданье,

Весь небосвод, и движенья луны, и сияние солнца?

Дочкой Тавмантовой я считаюсь по древним сказаньям,

Но я открою сама, откуда на деле я родом:

Солнца румяный приплод, рождена дождевою я тучей,

Но, хоть и весь небосвод озарю, не вздымаюсь ко звездам.

Некогда пел поэт, своим красноречием славный:

«Бросимся вместе туда, куда Бог и Фортуна прикажет!»

Древние люди меня госпожой называли напрасно,

Ибо всем миром один управляет Христос милосердный.

Тело в морщинах мое, и все оно бурой покрыто

Ржавчиной, ибо я тру шершавый металл заскорузлый.

Золото также лощить мне привычно и мрамора глыбы,

Будучи тверже всего, я ровняю любую поверхность.

Голоса нет у меня, и я лязгаю с визгом и скрипом.

Разнообразно звучит, заливаясь, мой голос певучий,

И никогда не издаст мой клюв хрипящего звука,

Цвет мой невзрачен, но песнь отнюдь моя не презренна.

Я неустанно пою, судьбы не пугаясь грядущей:

Пусть меня гонит зима, но ведь летом опять прилечу я.

Нам не Юпитер отец, Сатурна мерзостный отпрыск,

Коего, в песнях хваля, превозносят облыжно поэты,

И не Латона на свет на Делосе нас породила.

Вовсе не Цинтия я, да и брата не звать Аполлоном,

Горнего нас породил верховный владыка Олимпа,

Что восседает теперь на престоле небесной твердыни.

Мы меж собою на равных правах мироздание делим,

Правя теченьем ночей и движением дней управляя.

Если бы брат и сестра вековым их не ведали ходом,

Хаос покрыл бы, увы, непомерной все сущее тьмою

И воцарился бы мрак Эреба кромешного в мире.

Шесть очей у меня и слышу шестью я ушами,

Пальцев десятью шесть на теле своем я имею;

Если бы даже отнять из них четырежды десять,

Все-таки вижу, что мне четырежды пять остается.

Черное тело мое — цветоносной земли порожденье,

Плодного я ничего не рожаю утробой неплодной,

Хоть и вещают певцы в стихах своих, будто бы мною

Порождено Евменид преисподнее, мрачное племя.

Вовсе мне не под стать воплощенье вещественных тварей,

Только я тьмою своей объемлю все мирозданье.

Вечно враждебно мне то, что всем на радость — сиянье

Солнечных Феба лучей, озаряющих все поколенья.

Злобным разбойникам я всегда пребываю любезна,

Ибо стараюсь укрыть в своем их сумрачном лоне.

Мне дорогую сестру воспел, как известно, Вергилий:

«Всюду идя по земле, она голову в тучах скрывает.

Чудище, страшное всем, у которого сколько всех перьев,

Столько ж и бдительных глаз, а под ними (и вымолвить дивно)

Столько же и языков; столько уст и ушей у ней столько ж.

Ночью меж небом она и землею летает во мраке».

Некогда консулом был я римским, воином конным,

Законодателем встарь, когда управлял государством,

Ныне же я на горбах тащу тяжелейшую ношу,

И тяготит меня груз своей непомерной громадой.

Я устрашаю теперь коней табуны рогоногих,

И убегают они от четвероногого зверя,

Только завидят мое непомерное, страшное тело.