Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Закат давно отгорел, час был поздний, но воевода Богодан никак не мог заставить себя лечь. Пожилому воину не спалось, уж больно дурные вести пришли из Киева. «Правы в чём-то были деды, — размышлял Богодан. — Правы, когда требовали от князя силу показывать каждый год. А если не можешь — уступи». Сам он с нынешнего лета так и хотел. Это сейчас зима, и на рубежах тихо, не воюют обычно по холодам. Как появится свежая трава, да зазеленеют листья, так сразу и навалятся. Если не поганая чудь или пруссы[23] начнут деревни жечь, так гнесинская шляхта опять в набег за холопами пойдёт. И заполыхает пограничье. Особенно сейчас, когда Игоря вынесли на погост, а новый великий князь ещё не показал, что и его надо бояться. Поэтому едва зазеленеет трава, пусть на границу полки поведёт кто помоложе… Гонец от передовой заставы примчался ночью. С вестью, что идёт не просто большой отряд набежников, а войско гнесинского короля перешло границу. И всем, от воеводы до отрока было понято, что просто стоянием друг напротив друга да угрозами в этот раз не кончится. Король Казимир, судя по всему, решил, пока в Киеве неурядица, взять на щит, а то и попытаться захватить спорные земли вдоль границы.

Богодан встретил врага на равнине, в удачном для себя месте. Вроде и ровное поле, но за спиной холмы, где, если что, легко оборониться. И куда враг, не зная тайных троп, не доберётся. И теперь гнесинские шляхтичи крутили круг[24] перед строем пехоты, а закрывшиеся чешуёй щитов древляне отвечали. Длинный пехотный лук бил дальше конного, всадники были чуть быстрее — но существенного значения это не имело. Потери с обеих сторон всё равно будут невелики. Вот пешие стрелки выбьют то одного, то другого налётчика, вот упадёт пронзённый стрелой щитоносец и в рядах древлян образуется брешь. А его товарищи плотнее сомкнут щиты, защищаясь от обстрела. Ещё несколько минут — и под прикрытием стрелков в атаку пойдут рыцари, а дальше всё будет завесить от искусства пехотинцев. И пусть своя конница почти вся ушла вместе с княжеской армией против карантанцев. Если древляне сумеют быстро перестроиться, когда стрелы уже не летят, а бронированный клин ещё не ударил — всадники увязнут на копьях, а строй пехоты перемелет и их, и легковооружённых кнехтов, бегущих следом. Не сумеют — рыцарская масса разорвёт линию обороняющихся, ударит в спины, а подоспевшие кнехты довершат разгром.

Впрочем, небольшой сюрприз Богодан подготовил. Полесское княжество, расположенное между землями Великого князя и гнесинским королевством, было небольшим, но драчливым. Тамошняя вольница любила ходить в набеги и на гнесинов, и на древлян, и на не признававших Христа пруссов. Впрочем, с древлянами уже давно был мир, а вот ненависть к гнесинам последние десятилетия, когда шляхтичи надумали расширить границу державы на восток и принялись разорять полесские деревни и угонять селян в холопы, разгорелась буйным пожаром. Потому-то и откликнулось на призыв воеводы больше двух сотен лихих набежников. Когда тяжёлая конница только-только начнёт свой разгон, в неё из засады ударят полесские латники. Встречная лавина замедлит атаку, заодно потреплет лёгкую конницу и примется резать кнехтов, пока древляне добивают рыцарей.

Всё вышло совсем иначе. Воевода дал сигнал, полесцы помчались навстречу шляхтичам… Только вместо встречной сшибки конный вал ударил в спину правому флангу пехоты и разметал ставку воеводы: золото маркграфа Леопольда оказалось сильнее ненависти к давнему врагу. В замешательстве драгоценные секунды были потеряны, и рыцари прорвали центр строя, а кнехты начали смыкать окружение. Опытные воины, не раз бившиеся на границе, не растерялись. Бросив тех, кого не могли спасти, они сгруппировались вокруг уцелевшего левого фланга и ощетинившееся копьями каре начало отступление. Ещё немного — и хотя бы остатки армии вырвутся из ловушки. Внезапно на холмах показался новый отряд: яркие знамёна и разноцветные одежды, сияющие пики и алебарды… Швейцарская пехота! Неизвестный предатель провёл непонятно откуда взявшийся отряд горцев-наёмников тайными тропами в тыл! Всё, что оставалось древлянам — продать свои жизни как можно дороже. Но силы были неравны, древлян засыпали стрелами, а отчаянные попытки вырваться раз за разом натыкались на плотную стену швейцарской пехоты. К ночи всё было кончено. Лишь победители ходили по полю, искали своих раненых и добивали чужих. Из древлян не спасся никто, дорога на восток была свободна…

Гонец с плохими вестями примчался на рассвете, когда Александр собрал воевод обсудить штурм Борович-городка, где укрылся Хотим Медведь с остатками мятежников. Ильмень-город не смог прислать ополчение в помощь Великому князю: в море заметили драккары, готовые к набегу. Кто-то знал о мятеже и предупредил северных ярлов, и теперь викинги только и ждали, пока войско уйдёт из города. Александр вместе с воеводами в ответ на новость только выругался от души. Увы, ильменский посадник выходил со всех сторон прав. Вместе с Псковом ильменцы были щитом от вторжения язычников. А если викинги сожгут Ильмень, то Псков границу не удержит, и весь север зальёт кровью. Но едва князь закончил ругаться, к нему подвели нового гонца. Рубаха и свита у парня оказались заляпаны грязью, под глазами легли чёрные тени усталости от долгой скачки. Увидев правителя, гонец кинулся к нему:

— Беда, князь! Карантанцы напали! — парень вдруг пошатнулся и ухватился за плечо сопровождавшего его гридня, чтобы не упасть. Было видно, что держится гонец на одной воле.

— Горячего вина! — крикнул князь. — Выпей, — лично подал он чашу, — и рассказывай, — сердце вдруг тревожно сжалось: Ирина осталась в Киеве. А укрепления повреждены, столицу же маркграф Леопольд наверняка осадит. Устоит ли Киев ещё раз, пока князь спешит на помощь?

После вина гонец порозовел, чуть пришёл в себя и поведал подробности. Враг перешёл границу севернее, чем ожидали — со стороны гнесинов, а не через Валахию. Судьба войска воеводы Богодана неизвестна, Смоленск пал, Шикша и Полоцк в осаде. Когда вестник уезжал, до столицы враг ещё не добрался, но ждали его под стенами Киева со дня на день.

— Князь, медлить негоже… — обратился один из воевод.

Александр ощерился в кривой ухмылке: после разгрома под столицей он пообещал вогнать бунтовщиков живьём под землю. Но терять время на штурм Борович-городка теперь нельзя. Вот только Медведи об этом не знают…

— Пусть объявят! Если город в течение дня выдаст зачинщиков мятежа, то я обещаю прощение всем, кто только выполнял приказ. Если же откажут… Через седьмицу здесь будет пепелище, на котором люди побоятся селиться до скончания веков!

Город принял условия. И всего через пятнадцать дней Александр смотрел, как на широком поле засыпанных снегом остатков посада, топча свежий утренний снег, из походных колонн разворачивались войска. Князь подхватил с земли пригоршню белого пушистого снега, смял в руке холодный комочек, глубоко вдохнул морозного воздуха. И вдруг подумал, что отсюда, с холма, люди кажутся ненастоящими. Яркий блеск полуденного солнца слепил глаза, съедал цвета и делал предметы внизу какими-то неживыми. Отчего сходство с серебряными солдатиками тонкой византийской работы, которых в детстве подарил Александру отец, становилось ещё сильнее. Вот только боль и смерти грядущего сражения будут настоящими. Если бы там было только войско маркграфа… Но даже издалека заметны вставшие отдельным лагерем солдаты в двухцветных штанах и роскошно отделанных камзолах, украшенных всюду буфами, разрезами и нашитыми пёстрыми лентами. Проклятые швейцарцы! Про которых не зря говорят — нет швейцарцев, нет победы.

Размышления прервал гонец, примчавшийся от войска: оказывается, в стан маркграфа несколько дней назад приехал посланец патриарха, и теперь легат под угрозой отлучения от церкви и интердикта на обе стороны настаивает на том, чтобы князь и маркграф сначала попытались договориться. Мол, худой мир лучше доброй ссоры. Александр в ответ только усмехнулся: добро. Хорошо бы переговоры затянуть подольше, тогда к нему успеет подойти ополчение рифейских мастеровых, а может и ильменцы. После этого ещё посмотрим, кто сильнее — швейцарец или древлянин!

Они встретились на поле между укреплёнными лагерями — два отряда человек по десять, в схожих зимних плащах, и легат патриарха, в белом плаще с большим красным крестом. Обе группы спешились, предводители вышли вперёд. Между ними судьёй встал священник, вдруг напомнивший князю ворону, прилетевшую поживиться падалью. Даже чёрные волосы и чёрные одежды под плащом отдавали сизым. И, словно продолжая мысли, внезапно переменился ветер и принёс откуда-то запах гари.

— Войдя ко второй половине жизни своей и предвидя уже закат своего греховного существования, в сединах подобно этой земле, в ожидании, когда припаду к стопам Господа нашего, — сухим каркающим голосом начал легат, — обещаюсь, буде спросят меня о делах, каковым выпало ныне мне свидетелем быть, повествовать только о доподлинно виденном и достоверно слышанном, без упования проницать сокрытый смысл событий, и дабы лишь передать события сии. Все мы дети Господа нашего, и как отцу многие печали, если ссорятся чада его, так и Отцу небесному тяжело, если забывают сказанное Сыном его в Нагорной проповеди: «Вы слышали, что сказано: „око за око и зуб за зуб“. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два». Поэтому, прежде чем лишать жизни ближнего своего, пусть каждый из вас скажет, что на сердце у него и попытается решить дело миром.

— Пока жгут наши веси, пока… Богом вручено хранить мне землю мою. И как заповедовал первый из князей земли нашей, кто с мечом к нам придёт, от меча пусть и погибнет, — первым высказался Александр, мысленно считая: три дня, переговоры надо затянуть самое большее на три дня.

В ответ маркграф Леопольд начал длинную речь об обиде, причинённой его купцам. И что сам он не возьмёт себе ни одной медной монеты… Вот только его расходы, включая найм швейцарцев и выплаты родственникам обиженных, должны быть возмещены. Едва прозвучала сумма, которую должны будет отдать каждый город и каждая весь «с дыма[25]», Александр не выдержал:

— А не рановато ли кабальный договор выдвигать начал? У нас говорят, пока белку не стрелил, шкуркой не торгуй.

В ответ прозвучали холодные слова церковника:

— Как пастырь несёт ответственность за стадо, так и овцы принимают болезнь пастуха своего. Митрополит Древлянский Гумберт уличён был в чёрном колдовстве, но братьям Доминика его не передали. И потому со смертью отступника его грех перешёл на страну.

Александр заиграл желваками: хорошо хоть крыса римская не догадывается, что пытал Гумберта лично князь вместе с Глебом. И за убитого отца… И слишком много погань могла рассказать посторонним. Вот только если бы знать, как его на этом словят… Выдал бы с отрезанным языком и переломанными руками чёрным братьям, а там пусть что хотят, то и делают.

Тем временем представитель патриарха продолжил:

— Требования маркграфа Леопольда и забота о ближнем праведны. Потому, дабы избежать кровопролития, вы примете их. Под угрозой отлучения страны.

Слова прозвучали. Александр сжал рукоять меча так, что побелели пальцы… И пусть после встречи на заснеженном поле переговоры длились целых две седьмицы, итог остался прежним. Из-за Рима князь проиграл войну без единого сражения. Вдвойне горько было говорить об этом ополчению из Рифейских гор и особенно дружине Ильмень-города. Северяне, разгромив в кровопролитном сражении десант с драккаров, без роздыха кинулись на помощь столице. И оказалось, что жертва напрасна… Хотя и не совсем: едва в свите молодого князя появились суровые кузнецы Рифеи и жилистые ильменцы, аппетиты Леопольда и патриаршего посланника поубавились. Александру даже удалось договориться, что половину виры за Рифею и Ильмень-город внесёт патриарх, а оставшуюся часть княжеская казна. И на долю в княжеских богатствах маркграф не претендует, ведь князь за мифических разбойников не ответчик… Вот только за это чёрные братья ордена Доминика получат право выискивать уличённых в колдовстве по всему княжеству, князь отдаст патриарху право инвеституры[26]. А города и веси всё равно будут обязаны выплатить грабительскую дань.

Год спустя полуденное солнце лениво играло на зимних улицах столицы, сквозь переплетение веток бросая ломаные тени в комнату, затерянную между каморками прислуги и бесчисленными кладовыми в доме Глеба. Время от времени ветки качались — отчего тени прыгали, рисуя невидимой кистью тёмные и светлые полосы по брёвнам стен, столу и сидящим мужчинам. Маленькая неприметная комнатка… только здесь Александр хоть ненадолго мог ощутить, что они по-прежнему близкие друзья, а не князь и префект. Здесь же обсуждались и самые важные дела, иногда довольно горячо. Но всегда без старшинства. Вот и сегодня Александр показал на разложенные по столу листы дорогой папирусной бумаги и с ненавистью произнёс:

— Глеб, ты понимаешь, что нас обложили со всех сторон? Рим потихоньку вводит своих людей в городские вече. Ещё вёсен десять — и люди Григория будут не только запрещать неугодные решения, но и указывать, кого ставить посадником.

Друг усмехнулся:

— А есть выбор? Либо соглашайся на такого вот советчика, либо сдохни от голода, пытаясь выплатить виру карантанцам или возвращая долг монастырским ломбардам.

На несколько минут в комнату вернулась тишина. Затем Александр постучал ногтем по разложенным бумагам:

— Нас затравят, как тура или медведя. Всё было подстроено заранее. А мы-то думали, что удачно воспользовались этим дураком Гумбертом. Уверен, кирос Григорий задумал всё заранее. Когда вместо отца Иллариона назначили …

— Теперь уже всё равно, — пожал плечами друг. — Отцу Иллариону надо бежать, — вдруг резко сказал Глеб. — Скоро истекает срок, когда должны рукоположить нового митрополита. И по обычаю должен им стать настоятель храма Апостола Андрея. Разжигать недовольство слуги кироса Григория не станут, и так ставленниками Рима полны все монастыри и церкви. Отца Иллариона или убьют…

— Добро. Ты ведь всё уже решил и подготовил. Только куда?

— На север. Есть у меня там небольшой купеческий городок на Москва-реке. Место удобное… и глухое. Я считаю, что мы должны порвать с Римом.

Александр печально улыбнулся:

— Раструбить глашатаи могут хоть завтра, меня поддержат и бояре, и мастеровые, и смерды. И интердикт никого не остановит, даже по церквям не обратят на него внимания. Только дальше? После отлучения на нас объявят крестовый поход. Сколько мы удержимся, особенно теперь?

— А мы пригласим на подмогу Великого Хана. И попросим помощи у родни с Севера. Многие боярские роды в родстве с ярлами — те не откажут.

— Сажать вместо одного ярма другое?

— Зачем? — Глеб вдруг снял кольцо воина и положил на стол. — Я давно говорил, что неплохо бы нам, по примеру степняков, создать не только Университет, как в Лютеции или Болонье — но и школу для воинов. Собрать в наставники витязей с кольцами. Собрать тех, кто готов драться. Тогда лет через пять у нас будет сила на равных говорить с послами Великого Хана. А уж тот будет только рад отодвинуть вечные стычки с наёмниками патриарха на нашу западную границу. Отец Илларион считает также.

Князь ответил не сразу. Некоторое время молчал, потом вдруг снял с шеи медальон, где носил миниатюру-портрет жены. И с ненавистью произнёс:

— Я не хочу, чтобы Ирина вдруг силой ушла в монастырь, потому что так захотел кто-то в Риме. Я согласен. Делай, как считаешь нужным. Делайте вместе с отцом Илларионом. И пусть если не успею я, то мой сын мечом вернёт то, что принёс Древлянью маркграф Леопольд и патриарх Григорий.