Горе мне, разве кого тот мальчик спалил стрелоносный

Безжалостнее пламенем?

Солнце заходит и тени уж поздние вечер наводит,

Сон людям доставляющий.

Но мое сердце в огне, который не знает покоя,

И сна любовь не ведает.

Вот уже множество дней и ночей в свой черед миновало,

Пройдя тенями черными,

Но моя печень сухая под самою грудью усталой

10 Недужным дышет пламенем.

Я же, глупец, полагая, что все от любови смягчится,

Твоим безвольно делаюсь.

И побежденной главой отупело суюсь в недоуздок.

Каких не дал молений я?

Этих стенаний моих луна молчаливый свидетель

И всех созвездий хоровод.

Мне ведь известно, какими мою и твою оросил бы

Я грудь тогда рыданьями?

Тщетно, ты более глух, чем морские утесы, а также

20 Скалы любой бесчувственней,

И не смягчают тебя ни мольба, ни влюбленного слезы, —

Тебе приятна боль моя.

Ты еще горе познаешь, Меналк[22], — я мужества полон!

Ведь если сила есть во мне,

Пусть ты Венеры самой, самого Ганимеда сильнее,[23]

Пусть дышешь весь бальзамами,

Пусть ты настолько цветущ, как весною мы раннею видим

Цветы красны пунийские,

Или тот цвет, говорят, на картинах что был Апеллеса,[24]

30 Тела живописующий,

Шею, однако, твою еще я подставлю оковам,

Сверх ожиданья тягостным:

Мучиться будешь, увидев любовь укрощенную слишком

И сердце слишком трезвое;

Плакать станешь о том, как твой изменился Аминта,

А я скажу: а мне-то что?!