Только недавно, когда по лесистого берега краю

Я проходил орошенной травою,

Через приятное шел молчаливого леса безмолвье,

Сладостным тронутый в сердце восторгом,

Рощи, ключи, жизнь в деревне по сердцу презревшему были

Дымные кровли с толпой ненавистной;

Вместе с Мароном моим[181] я в долинах Гема прохладных,

Вставши, молился и трижды и больше;

Вдруг, излучая сиянье, с Венерой прекрасною схожа,

10 Талия, Фаусто, твоя предо мною.

Узнана тотчас глазами моими, ко мне, улыбаясь

Нежно, свой ласковый лик обратила.

Остановилась лишь только: «Чем занят мой Фаусто, — спросил я, —

Иль Гагуин мой, прославленный всюду?»

«Здравствуют оба и каждый Эразму предан всецело,

То же иль лучшее молят Эразму».

«Рад я. Скажи-ка, что оба они замышляют, что школа

Франков пропеть иль прочесть бы сумела?

То, полагаю, что каждый с полей плодоносных и щедрых

20 Снять уповает как дар ежегодный

И урожай свой». «Во-первых, Роберт твой известный равняет

В речи свободной колена и славу

Франков, а равно и их королей жесточайшие битвы.

Нет уж того, в чем бы Галлия ныне

Стала завидовать Лацию даже, когда у самой есть

Ливий — в одном, во втором же — Саллюстий».[182]

«Что тот поэт твой готовит еще? За какое творенье

К Фаусто питает он черную зависть?

Или молчит он, стремясь возродить взаимным покоем

30 Нивы, что в долгих трудах истощились?»

«Тот же, счастливец, проводит досуги, которым когда-то

Сам Сципиад[183] предавался обычно,

Город оставив, один, — не один средь полей молчаливых,

В славном труде он проводит досуги.

Да, он один средь холмов и среди виноградников галльских

Бродит, скиталец, в полях Паризийских.

Спутники кроткие с ним, что в деревне так рады Камене;

Там, до конца Аполлоном плененный,

Новую песню свою, что достойна и муз, и поэта,

40 Он напевает на сельской свирели,

Песню, какую с собой, не страдая, сравнил бы сам Титир,

Кто под раскидистой буковой сенью

Музу лесную тревожил, играя на тонкой свирели;

Песнь, что стада полонила и пашни,

Песнь, что в горах прямоствольный склонила бы ясень, сумела б

Скалы смягчить и поток обездвижить;

Кроткими сделать она и волков бы сумела, и тигров,

Даже смягчила б подземное царство.

И наконец, — что так мило тебе, — чиста эта песня:

50 Ливии нет в ней[184] и нет в ней Колумбы,

Здесь к Алексису — красавцу нигде Коридон не пылает,[185]

Нет и Филлиды[186] в творении целом.

Все это только одобрит суровой Сорбонны цензура

— Много у ней всевозможных Катонов![187] —

Все это детям учитель не стал бы стыдиться поведать

В розгообильном своем помещенье.

И Ипполит прочитал бы[188] родителю с сердцем суровым!

Трижды счастливым сочтется и больше,

Всякий тот Галл, всякий Вар, Поллион поистине всякий,[189]

60 Если свирелью воспел его Фаусто.

Здравствует пусть и, навеки известен, со славною песней

В четырехстранном он славится мире!»