Что за дерзостный вихрь и величайший столь

Нежданно трепет все потряс?

Страх немалый наш ум полнит тревогою

И бледность заливает лик.

Феб едва лишь достиг неба срединного,

Девятый проходя предел,[111]

И мрачнее ночей зимних уж черная

Закрыла звезды пелена.

Задрожала земля в вихре чудовищном

10 И скалы сами рушатся.[112]

Виснет тяжким горбом неба громадина

И книзу вся склоняется.

И откуда такой ночи невиданной

Свалился ужас на землю?

Не погибла бы лишь в страхе природа, коль

Законы все нарушены,

Лишь громаду бы всю не уничтожили,

Распавшись, связи вещные;

Лишь бы мрак не сгубил неба сияние,

20 Земные руша крепости.

Не окутал бы все черною теменью

И не нарушил смену дня,

Мрачный Тартар не слил все сотворенное

С лишенным формы сумраком.

Коль в темнице своей тени умерших день

Теперь земной увидели б,

Ни остатка, поверь, этой махины всей

День не увидит завтрашний.[113]

Грех такой воспрети, о высочайший бог,

Создатель неба вышнего.

Всепобедная пусть доблесть спасет сей труд,

Его десницей созданный.

Что же хуже еще в бедах таких себе

Смятенный ум предчувствует?

Вот, уж сбившись с пути, ряд непостижный звезд

Ночь эту раньше требует.

Став виновницей вдруг, Феба негаданно

Собой закрыла братнин свет.[114]

Так сюда же, сюда, сколько есть в Греции,

40 В стране Халдеев[115] сколько есть

Тех, кто неба круги разные смог постичь,

Звезд ход и возвращение,

И тот месячный путь, коим идет луна, —

Предстаньте же, не мешкайте.

Осветите эфир и научите, как

Какие звезды кружатся,

Покажите исток ночи неведомой,

Коль он постигнут может быть.

Горе людям земли, рыбам и зверям, — всем,

Кто этим небом заперты,

Горе, горе вдвойне злобный готовит рок

Своей жестокой волею.

Вскоре сгибнет земля, тяжестью сдавлена

Небес, что сверху рушатся.

Ночь и ужас вдвоем лишь одного хотят:

Века кричат, погибельны,

И, распавшись, звенят скрепы исконные,

Какими все стянул сам Бог.

И луна, — широка, — не закрывает дня,

60 Замедлив светоч солнечный,

Кто, уж ныне полна, теням неведомым

Свет изливает розовый.

Слушай! гулом каким сонм огласился весь,

Какой в толпе великий страх?

Трепет мощный какой беглых объял толпу?

И что за страх у гибнущих?

О невидящий гнев, ярость бесстыдная!

О ты, народа страшный грех!

Вот неверная чернь, бога дерзнув сгубить,

Горит слепою яростью:

Кто и небо, и твердь создал, кто — море, — все

Своей рукой могучею,

Тот, к кресту пригвожден телом истерзанным,

Белеет смертной бледностью.

Жизнь убийство снесла, мертвая уж сама!

Зашло то солнце правое.

И не все ли скорбит, новый увидя грех,

Толпою злой содеянный,

И творцу своему богу сочувствует,

Отца уже лишенное?

Оттого, оттого небу день пагубный

Внезапно полный мрак принес.

И, зажата с краев, оцепенела вдруг

Орбита Феба зоркого.

Свет свой скрыла она тучею черною,

Чтоб тех не зреть погибелей.

И земля, не снеся тяжкого бремени,

Дрожит до самых недр своих;

Ах, как все, что ни есть в царстве безжизненном,

Все за царем пошло своим.

Но что б ни было то, то не касается

Всех, о Христе стенающих.

Он отнюдь не пришел, чтобы разрушить все, —

Но укрепить ослабшее.

Ждет отмщенье судьи, племя слепых, тебя,

Кто и скалы бесчувственней:

Содрогнулся сам Феб, это покрывший зло,

Твердь ощутила хладная,

Ты же, племя слепых, нагло не ведаешь,

100 Какого бога губишь ты.