Дивная, песнь разреши, что тебе посвятил по обету

Скромный поэт, кто желает, моленья неся, чтобы разум

Ты вдохновила и силы — воспеть тебя, как подобает,

О Женевьева, оплот твоего вернейший народа,

Коего Галлия род заключает, простершись широко,

Натрое разделена; но тебе несравненно дороже

Та, где Секвана,[383] от вод чужеземных исполнившись мощью,

Вод, что Матрона выносит[384] и с дружеским током мешает,

По плодородным полям, по зеленым лугам и по склонам,

10 Что в виноградниках все, и по нивам, обильным плодами,

Чистая, воды струит, поспешая к паризиев граду

Главному, влево затем отклонившись, твою почитает,

Дева, твердыню,[385] а после свои рукава разделяет

И обтекает обширный храм Матери-Девы[386] собою.

После, богиню почтив молитвенным этим изгибом,

Вновь возвращается в русло, к родившей тебя колыбели,

К той сладчайшей земле, где священная девочка первый

Крик издала, поспешает река, окрыленней струяся.

Малое есть поселенье,[387] но отпрыском счастливо славным;

20 Значит, сюда торопясь, по дороге приветствует ближний

Храм, посвященный тебе, Дионисий,[388] свет истинный кельтов.

В области этой блуждая изгибами многими долго,

Кружит и кружит опять, вдруг свои неожиданно русла,

Град обогнув, что оставлен, к твоей стремит колыбели

Вновь, Женевьева, — ты скажешь: уходит река неохотно.

Наметодор существует,[389] заслуженно всеми любимый,

Памятки давние можно ему чужеземцам рожденья,

Дивная, всем показать твоего, и источник целебный,

Бьющий водою. Но дважды и трижды, четырежды даже,

30 Под защитой твоей многолюдной Лютеции счастье;[390]

С Девою — Матерью, Дева, ты ей созидаешь защиту

Цепью хранящею гор: ведь и та не стыдится товарки

Чина такого ж; а ты озираешь, дозорная, гордо

Выси кругом и поля, что широко лежат пред тобою,

И отвращаешь несчастья от галлов,[391] тобою любимых;

Та в своем лоне лелеет несчастных и в городе самом

Страждущих внемлет стенаньям, а здесь, представляя, как матерь

Кроткого сына; а ты, Женевьева, являешь подобно,

Кротости высшей полна, жениха твоего, как невеста.

40 Обе меж тем защищаете вы, и со рвением равным,

Вам друидов родных и сенат[392] — королевским величьем,

Но превыше всего короля — христолюбца храните,[393]

Тех, кто народу реченья божественного возвещает

Разума, — городом чтобы, где разных народов смешенье,

Правили равно по праву. И значит под властию вашей

Нет в этот век государства, чтоб в чем-то оно процветало

Благоприятней. Однако пора уже выразить в песне

Благодаренье тебе, Женевьева, за жизни спасенье

И восхваленья пропеть, — одному из бесчисленных тысяч,

50 Мощью спасенных твоей. Лихорадка, несущая немощь,

Грозное, цепкое зло, настающее вновь на четвертый

День, глубоко пронизала несчастного тела суставы.

Сведущий врач говорил в утешение мне, что для жизни

Вовсе опасности нет, но болезнь предстоит затяжная.

Только что речью такой не убил он меня, словно молвил:

И до того, как зайдет четырежды солнце, повиснешь

Ты на высоком кресте; ведь давнишний рубец растревожен,

Память пока воскрешает, хоть много уж лет миновало,

Что еще мальчиком год я терзался в такой лихорадке.

60 Смерть уже звал я в моленьях моих, ибо смерти прискорбней

Врач мне недуг объявил: здесь твое мне могущество разум,

Дивная, вдруг осенило, а с ним наилучшая дух мой

Восстановила надежда, и молча я так размышляю:

Дева — невеста, угодная богу, всегда припадала

Ты своим телом к земле, помогать привыкшая сирым,

Больше ты можешь теперь, когда царствием принята неба

И ко Христу — жениху стала ближе;[394] сюда, умоляю,

Взоры склони, Женевьева, свои, лихорадку из тела

Ты изгони: и участьем — и жизнь без него мне не сладка —

70 Я заклинаю, спаси; ведь я думаю: легче однажды

С жизнью расстаться, чем сгинуть, исчахнув от долгой болезни.

Что обещать бы я мог, то — ничто, — не нуждаешься в этом.

Что остается: хвалы воспою пусть в признательной песне.

Только я это сказал, хоть и шепота не было даже,

Истинно сам про себя средь таинственных разума глубей, —

Дивное пусть сообщу, но вернейшее, — спрыгнув с кровати,

Я возвращаюсь к занятьям и в теле не чувствуя вовсе

Ни истощенья следов, ни самой лихорадки застылой.

День уж седьмой наступал, когда вновь лихорадке явиться

80 Время пришло, но все тело бодрее и крепче, чем прежде,

Было. Является врач и тому, что свершилось, дивятся,

Смотрит в лицо и язык, заключенный во рту, изучает,

Жидкость затем, что пузырь мой тогда выделял, он немедля

Требует; и, наконец, исследует пальцев концами

Руки; когда ж и следов никаких не находит болезни,

То говорит: «Что за бог, Эразм, тебя сделал внезапно

Совершенно другим? И кто лихорадку из тела

Выгнал, и мне как пророку, — хоть этому рад я, — проруху

Сделал такую? И он, из богов кто бы ни был, — в леченье

90 Выше меня, признаюсь, и сильней; никакая отныне

Помощь моя не нужна». Хочешь имя врача? Гуильельмом

Копом тот был,[395] уж тогда процветавший в юные годы,

Хоть и постарше меня, наделенный уже в совершенстве

Даром таланта и сведущ в учениях мудрости разных,

Как ни один; а теперь, уже старостью отягощенный,

Чтим средь лучших светил при дворе короля он Франциска,

Всеми любимый, трудами свершенными там наслаждаясь.

Так он свидетелем будет и веским, и верным здоровья,

Мне возвращенного, дева, твоею божественной волей.

100 Впрочем, что б ни было это: Христу созидателю слава

Вся подобает за то и почет неизменный навеки.

Волею было его, что, живая, ты богу желанна,

Волей его же и есть, что, усопшая, страждущим многим

Ты — оборона. И так решено женихом всемогущим.

Через тебя раздавать он дары свои рад, чрез тебя же

Рад возвеличить, как Феба пылающий светоч приятней

Блещет через стекло, и подобно тому, как источник

Любит, переливаясь, струиться по чистым каналам.

И остается одно — мне молить, славнейшая дева,

110 Пусть мне не будет во вред, что так долго я мешкал исполнить

Взятый обет. Так позволь прибавить это хваленье

К стольким заслугам твоим, Женевьева, ведь не было чище

Здесь никого, никого в этом не было мире почтенней,

И милосердней никто не считается в высях небесных.