Голос произнес: «Не поворачивайся и не ори».
Двери поезда были открыты. Бад Кармоди обозревал платформу «28-й улицы». Что-то твердое уперлось ему в поясницу.
Голос продолжал: «Это — пушка. Зайди в вагон».
— В чем дело? — едва слышно спросил Бад.
— Делай то, что я скажу, — проговорил мужчина. — Не создавай осложнений.
— Да, — прохрипел Бад, — но у меня нет ни цента! Не калечьте.
— Проверь задние вагоны, — сказал человек, — если платформа пустая, закрой двери. Только в задних. Передние оставь открытыми. Понял?
Бад кивнул. Он медленно повернул голову. Шея одеревенела.
— Чисто? — спросил мужчина. — Тогда закрывай.
Бад нажал кнопку, и двери задних вагонов, клацнув замками, закрылись.
— Стой, где стоишь, — сказал человек и выглянул из окна. Бад ощущал его дыхание на щеке. Около первого вагона кто-то разговаривал с машинистом. Это выглядело вполне естественным, но Бад понял: между происходившим там и человеком в его кабине существует связь. Он увидел, как, человек у кабины машиниста выпрямился.
— Как только он войдет в поезд, закрывай остальные двери, — сказал человек за спиной.
Пальцы Бада, уже лежавшие наготове на панели, пришли в движение.
Мужчина подтолкнул Бада пистолетом:
— Объявляй следующую станцию.
Бад нажал кнопку микрофона и хрипло произнес:
— «Двадцать Третья улица», «Двадцать…»
Горло сжалось, кончить фразу он уже не мог.
— Давай по-новой, — сказал человек.
Бад прочистил глотку и облизнул пересохшие губы.
— Следующая — «Двадцать Третья улица».
— О’кей, — сказал мужчина. — Теперь мы пойдем через поезд к первому вагону. Ясно? Вздумаешь выкинуть какой-нибудь фортель — влеплю пулю в спину.
Бада передернуло. Стальная пуля вгрызется в позвоночник, разнесет его на кусочки, лишит тело опоры и…
— Двинулись, — сказал человек.
Протискиваясь в дверь, Бад задел цветочную коробку, та оказалась на удивление тяжелой. Мужчина последовал за ним. Запнувшись на пороге, Бад открыл вторую дверь и шагнул в соседний вагон.
Поезд тронулся.
Лонгмен дошел до головокружения, форменного головокружения, ожидая, пока дверь кабины машиниста откроется. Если она вообще откроется! В отчаянии он хватался за этот шанс. А вдруг у Райдера откажет сердце или случится что-то непредвиденное?!
Двое мальчишек смотрели на Лонгмена, робко улыбаясь, как бы испрашивая его одобрения на игру, и он почувствовал, что улыбается в ответ, хотя мгновением раньше не мог даже представить, что способен на такое.
Раздался щелчок открываемого замка. Нет! Нет, бросить все к чертовой матери и смыться! Лонгмен поднял свой сверток и вошел в кабину. Первое, что он увидел, была рука Райдера с пистолетом в окне. Лонгмен неуклюже вытащил свой пистолет и уткнул его в бок машиниста.
— Скатывайся с кресла, — нарочито грубо сказал он. Вслед за Лонгменом в кабину втиснулся Райдер. Теперь пошевелиться в ней было почти невозможно.
— Поехали, — сказал Райдер.
— Вы же не знаете, как вести поезд, — испуганно произнес машинист.
— Не беспокойся, — отозвался Лонгмен. — До аварии дело не дойдет.
Решительно нажав кнопку отключения автоматического тормоза, он сдвинул контроллер влево, и поезд тронулся со станции. На черепашьей скорости он вполз в тоннель. Мимо поплыли сигналы. Зеленый. Зеленый. Зеленый. Желтый. Красный. Поезд вздрогнул и остановился.
— Плавная остановочка, а? — спросил Лонгмен. Он перестал потеть, ему полегчало. — Ни толчка, ни треска, ни заноса.
Голос Райдера вернул его к реальности: «Скажи ему, что тебе надо».
— Я забираю тормозную ручку и все остальное. Сейчас я уйду из кабины. — Лонгмен сам поразился мягкости своего голоса. — Не вздумай что-нибудь сделать.
— Не буду, — торопливо кивнул машинист. — Честно, не буду.
— Лучше не надо, — подтвердил Лонгмен, внезапно ощутив превосходство над перетрусившим ирландцем.
Лонгмен рассовал громоздкие ключи по карманам плаща. Протиснувшись между Райдером и поклажей, он вышел из кабины. Двое мальчуганов с благоговением смотрели на него. Он подмигнул им и пошел по вагону. Один-два пассажира без интереса окинули его взглядом.
— Повернись спиной, — сказал Райдер.
Машинист смотрел на него, полный страшного предчувствия.
— Не надо…
— Делай, что говорят.
Машинист медленно повернулся лицом к окну. Райдер снял правую перчатку, засунул в рот палец и стал выковыривать из-за щек марлевые подушечки, затем смял промокшую марлю в комок и засунул в левый карман плаща. Из правого кармана извлек кусок нейлонового чулка, снял шляпу, напялил чулок на голову и, тщательно подогнав прорези для глаз, снова надел шляпу.
Маскировка была уступкой Лонгмену. Сам Райдер уверял, что, за исключением машиниста и его помощника, ни одна душа в поезде не обратит на них внимания, пока они не напялят маски. Тем не менее он не стал спорить, только решительно отверг чрезмерные сложности: грим Лонгмена, белый парик Стивера, накладные усы и баки Уэлкома. Ему вполне хватит марли.
Он слегка тронул машиниста за плечо:
— Можешь повернуться.
Машинист взглянул на маску и тут же отвел глаза.
— Скоро тебя вызовет по рации Центр управления, — продолжал Райдер. — Не отвечай. Понял?
— Да, сэр, — старательно подтвердил машинист. — Я уже обещал другому джентльмену не трогать микрофон. — И после паузы: — Я хочу остаться живым.
Должна была пройти минута-другая, прежде чем встревоженная Башня свяжется с Центром управления: «Все сигналы в зоне проходят ясно, но поезд не отзывается». Для Райдера это был антракт, ничего не надо было делать, только наблюдать за поведением машиниста. Уэлком охранял аварийную дверь, Лонгмен был на пути к кабине второго вагона, Стивер с помощником машиниста двигались к голове поезда. Он доверял Стиверу, хоть извилин у того в голове было меньше, чем у остальных. Лонгмен был умен, но труслив, а Уэлком несобран. Все они годились, пока все шло гладко. А ежели нет…
— Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Центр управления вызывает «Пелем один — двадцать три». Ответьте, пожалуйста.
Нога машиниста непроизвольно дернулась к педали микрофона в полу. Райдер лягнул его.
— Простите, это автоматически… — голос у машиниста сел.
— «Пелем один — двадцать три», вы меня слышите? — радиоголос прервался. — «Пелем один — двадцать три», ответьте.
Лонгмен должен уже быть в кабине второго вагона.
— Диспетчер вызывает «Пелем один — двадцать три». Вы меня слышите? Доложите, «Пелем один — двадцать три»…
Машинист смотрел на Райдера с нескрываемой мольбой. На мгновение чувство долга и, вероятно, дисциплины пересилили страх. Райдер покачал головой.
— «Пелем один — двадцать три», «Пелем один — двадцать три», куда вы запропастились, черт возьми!
С появлением Лонгмена с лица Уэлкома сошла улыбка. На мгновение Лонгмену даже показалось, что Уэлком не пропустит его, и волна паники стала подниматься в нем, как столбик ртути в опущенном в горячую воду термометре. Но тот посторонился и с притворной улыбочкой отворил дверь. Лонгмен набрал в грудь воздуха и прошел мимо.
Между вагонами он остановился, рассматривая проходившие под стальными листами порога толстые электрокабели и аккуратную гроздь соединений. Дверь второго вагона отворилась, и он увидел Стивера. Возле него стоял молодой испуганный помощник машиниста. Стивер передал ему дверной ключ, взятый у помощника. Лонгмен открыл кабину и вошел внутрь. Закрыв дверь, он ощупал рукой панель, вставил тормозную ручку, затем повернул ключ, и сцепка между первым и вторым вагонами разъединилась. Отключив автоматический тормоз, он продвинул контроллер. Открытая сцепка мягко разошлась, и девять вагонов поезда поползли вспять. Доведя дистанцию между ними до полусотни метров, он плавно нажал на тормоз. Поезд остановился.
Пассажиры стали беспокойно оглядываться. Лонгмен представил себе, что должно начаться в Башне.
Выпятив живот, раздиравший пиджак, Каз Доловиц протискивался сквозь толпу на станции «Большой Центр». Каждый шаг он сопровождал чертыханьем. По обыкновению, он переел за ленчем и, по обыкновению же, сделал себе строгое внушение по поводу обжорства, которое в один прекрасный день сведет его в могилу. Смерть как таковая его не пугала, но было бы ужасно обидно не попользоваться пенсией.
Войдя в неприметные ворота с табличкой «Канцелярия дирекции», он миновал пандус с вонючими мусорными баками, за которыми должен был прийти мусорный поезд. Странно, что незапертые ворота не вызывали любопытства прохожих, только алкашей заносило сюда в поисках выпивки. В темноте мерцали глаза — нет, не крыс, а кошек, никогда не видавших дневного света и охотившихся на крыс, наводнявших галерею. Ходила знаменитая история о том, как один субъект, пытаясь ускользнуть от копов, ринулся в отопительную систему, заблудился в лабиринте и в конце концов был целиком, до шнурков сожран крысами.
Прямо перед ним, слепя фарами, стоял Северный экспресс. Двадцать лет назад, в первый день работы никто не удосужился предупредить его, и когда поезд вдруг загрохотал перед носом, у Доловица душа ушла в пятки. С тех пор одной из маленьких радостей Каза стала прогулка с новичком по тоннелю. Неделю назад он сопровождал коллег с токийской подземки, и ему представилась возможность проверить так называемую «восточную бесстрастность». Когда Северный взревел, они завопили и бросились назад. Правда, визитеры быстро оправились и стали жаловаться на вонь, на что Каз не без удовольствия заметил, что это метро, а не ботанический сад. Башня тоже показалась им серой и мрачной. Доловиц обиделся. Служебное помещение — не будуар, все должно быть функционально. Сам он считал линейный таблопульт прекрасным. Разноцветными линиями на нем были отмечены маршруты и местонахождение каждого поезда, проходившего зону.
Он поднялся по ступенькам в контрольный центр, где проводил восемь часов в сутки. Все называли центр попросту Башней — по образцу старых башен, что устанавливались на сортировочных узлах железных дорог.
Доловиц оглядел место действия. Диспетчеры, не отрывая глаз от таблопульта, переговаривались с машинистами и «башенниками» примыкающих зон. Его взгляд скользнул по Дженкинс. К женщине «башеннику», к тому же чернокожей, он не мог привыкнуть даже за месяц. Интересно, кто на очереди — машинисты? Вернее, машинистки? Нет, у него не было никаких претензий к миссис Дженкинс. Она была спокойной, знающей, не орала, но все же…
Из левого угла комнаты его поманил Марино. Доловиц подошел к креслу Марино и встал за ним. На таблопульте Южный местный поезд застрял между «28-й» и «23-й».
— Как труп, — сказал Марино.
— Вижу, — ответил Доловиц. — И давно?
— Две-три минуты.
— Давай сигнал Центру управления, пусть свяжутся с машинистом.
— Не отзывается, — удрученно произнес Марино.
Было много причин, по которым машинист мог не откликнуться на радиозапрос: вылез включить случайно работавший аварийный выключатель или пошел поправить заевшую дверь. Случись что-то посерьезнее, он бы обязательно дал знать по радио линейному диспетчеру. Но при любых обстоятельствах доложить Центру управления машинист был обязан.
Глядя на таблопульт, Доловиц сказал Марино:
— Бьюсь об заклад, у него испортилась рация. А дойти до телефона этому чертову лентяю уже не по силам. Раньше, небось, исправно бегали.
Когда он начал работать на подземке, такой роскоши, как двухсторонняя поездная связь, и в помине не было. Машинист должен был спуститься из кабины, дойти до телефона — они расположены в тоннеле через каждые сто пятьдесят метров — и передать сообщение.
Подавляя отрыжку, Доловиц просипел:
— Какой поезд?
— «Пелем один — двадцать три», — ответил Марино. — Смотри, зашевелился. — Голос Марино зазвенел от удивления. — Господи, да он попер назад!
Лонгмен постучал костяшками по металлической двери кабины. Райдер открыл не сразу: он вытаскивал из коричневого саквояжа автомат. Только после этого он впустил Лонгмена.
— Надень маску, — сказал Райдер, ткнув ногой сверток Лонгмена, — и достань оружие.
Он вышел из кабины, держа автомат стволом вниз. В середине вагона Стивер извлекал автомат из своего цветочного ящика. В конце вагона маячил Уэлком. Он ухмылялся, а его автомат издали казался игрушечным.
— Внимание, — громко произнес Райдер и увидел, как пассажиры вразнобой повернулись к нему. — Всем сидеть! Не шевелиться! Кто двинется, пристрелим на месте. Второго предупреждения не будет.
Вагон медленно пошел вперед.