— Дэвид?..
Молодая женщина вошла в комнату, посмотрела на высокого офицера, стоявшего у окна. Был зябкий мартовский день, моросил весенний дождик, вашингтонский горизонт затягивали клочья тумана.
Дэвид Сполдинг повернулся к женщине. Он почувствовал, что она вошла, но слов не расслышал: «Прости, я задумался. Ты что-то сказала?» Он увидел у нее в руках свою шинель. Заметил и тревогу в ее глазах. И страх, который она пыталась скрыть.
— Все кончено, — едва слышно произнесла она.
— Все кончено, — подтвердил он, — или кончится через час.
— Они придут? — спросила она и подошла к нему, держа перед собой шинель, словно щит.
— Придут. Выбора у них нет… И у меня тоже. — Китель Сполдинга был накинут на забинтованное левое плечо, левую руку поддерживала широкая черная перевязь. — Помоги мне одеться, пожалуйста, — попросил он и вздохнул. — Дождик никак не кончится.
Джин Камерон неохотно развернула шинель. И вдруг замерла, не отрывая взгляда от воротничка форменной рубашки Сполдинга. Потом посмотрела на лацканы его кителя. Но и там не увидела никаких знаков отличия. Только темные пятна на месте погон и петлиц.
Ни звания, ни обозначения рода войск. Ни даже золотых инициалов страны, которой служил Дэвид. Когда-то.
Он заметил ее взгляд и сказал тихо:
— Вот так я и начинал. Без имени; без чина, без родословной. Имел лишь номер и букву. И мне бы хотелось напомнить им об этом.
Женщина стояла как вкопанная, вцепилась в шинель. Наконец пролепетала:
— Они же убьют тебя, Дэвид.
— Вот до этого как раз и не дойдет, — возразил он спокойно. — Не будет ни наемных убийц, ни автомобильных катастроф, ни приказов срочно вылететь в Бирму или Дар-эс-Салам. Я обезопасил нас. И они это понимают.
Дэвид нежно улыбнулся и тронул пальцами лицо Джин. Лицо любимой. Она глубоко вздохнула, пытаясь обрести самообладание. Осторожно накинула шинель Дэвиду на левое плечо, и он потянулся к правому рукаву. Она прижалась лицом к спине Дэвида и сказала: «Я не буду бояться. Обещаю тебе». Он почувствовал в ее голосе дрожь.
Сполдинг спустился в вестибюль гостиницы «Шогам» и, уловив вопросительный взгляд швейцара, отрицательно покачал головой. На такси не хотелось, он решил пройтись пешком. Пусть ярость, тлевшая в его душе, превратится в пепел.
В последний раз он надел военную форму. Форму без погон и петлиц.
Он войдет в проходную Министерства обороны и скажет дежурному: «Меня зовут Дэвид Сполдинг». Всего-навсего. Этого вполне хватит, никто не остановит его, не посмеет вмешаться. Безымянные начальники уже отдали приказ, который позволит ему пройти по серым коридорам в кабинет без таблички на двери.
В тот кабинет придут люди с именами, которые Сполдинг узнал всего два месяца назад. Имена эти стали символами чудовищного обмана, Сполдингу настолько омерзительного, что иногда ему казалось — еще немного и он рехнется.
Говард Оливер, Джонатан Крафт, Уолтер Кендалл… Сами по себе имена звучали невинно. Они могли принадлежать кому угодно. Было в них что-то такое… чисто американское. И все же эти имена, эти люди едва не свели его с ума. Именно они придут в кабинет без таблички на двери, и Сполдинг напомнит им о тех, кого там не будет. Об Эрихе Райнеманне из Буэнос-Айреса. О Франце Альтмюллере из Берлина. О бездне обмана, в которую его толкнули… Неужели это правда? Неужели это произошло на самом деле?
Да, произошло. И он записал все, что знал. И положил записки в сейф банка в Колорадо. До них не добраться никому. Там они могут пролежать вечно…
Если только не обнародовать их. Но тогда в своем рассудке усомнятся миллионы людей. Отвращение будет столь сильно, что ни красивые слова, ни высокие цели никого не оправдают. Вожди превратились в отверженных. Каким сделали и его, Сполдинга.
Дэвид подошел к зданию Министерства обороны. Светло-коричневые колонны больше не олицетворяли для него мощь США. Одну лишь видимость ее. Ничем не подкрепленную.
Он остановился возле стола, за которым сидели дежурный полковник и два сержанта.
— Сполдинг, Дэвид, — тихо произнес он.
— Ваш пропуск… — начал было полковник и осекся. — Сполдинг?..
— Меня зовут Дэвид Сполдинг. Я из Ферфакса, — спокойно повторил Дэвид. — Проверь свои бумаги, солдатик, — бросил сержанту. Сержант по левую руку от полковника молча сунул тому лист бумаги. Полковник пробежал его взглядом, поднял глаза на Сполдинга, тут же отвел их и жестом разрешил пройти.
Сполдинг двинулся по серому коридору. Он ловил на себе взгляды, искавшие погоны. Кое-кто нерешительно отдавал ему честь. Сполдинг не отвечал.
Два офицера в безукоризненно выглаженных мундирах через застекленный проем разглядывали горстку мужчин и женщин перед микрофоном в ярко освещенной студии. В помещении, где сидели офицеры, было темно.
Вспыхнула красная лампочка, из динамиков по углам темной комнаты с застекленным проемом раздались звуки органа. И голос — глубокий, зловещий: «Там, где царит безумие, где взывают о помощи, рано или поздно появляется высокий, стройный Джонатан Тайн — всегда готовый вступить в схватку с силами зла. Тайными и явными…»
Орган заиграл громче. Полковник Эдмунд Пейс бросил взгляд на своего товарища, старшего лейтенанта:
— Ну как, занимательно?
— Что?.. Да, да, сэр, очень. Где он?
— Вон тот высокий парень в углу. Который газету читает.
— Он играет Тайна?
— Нет, лейтенант. По-моему, роль у него эпизодическая. Он играет испанца.
— Эпизодическая?.. Испанца?.. — Изумленный лейтенант нерешительно повторил слова полковника. — Простите, сэр, но я не знаю, что и думать. Не пойму, для чего мы сюда пришли и чем тут занимается он. Я считал, что он инженер-строитель.
— Так и есть.
Толстая пробковая дверь темной комнаты распахнулась, на пороге показался статный лысеющий мужчина в строгом деловом костюме. В левой руке он держал конверт, а правую руку протянул полковнику:
— Здравствуй, Эд. Рад тебя видеть. Стоит ли говорить, сколь неожидан твой визит.
— Не стоит. Как дела, Джэк?.. Лейтенант, познакомьтесь с мистером Джоном Райаном, бывшим майором английской разведки.
Лейтенант встал.
— Сидите, сидите, — сказал Райан, пожав ему руку.
Райан протиснулся между черными кожаными креслами и уселся у застекленного проема рядом с полковником.
— Как Джейн? — спросил он. — Как дети?
— Она невзлюбила Вашингтон, сын тоже. Они бы предпочли вернуться в Оаху. А Синтии нравится. Ведь ей всего восемнадцать.
— А как ты сам? — продолжил Райан.
— Я в разведслужбе.
— Ах вот оно что!
— Ияяяя! — прокричала тем временем обрюзгшая актриса. И отошла, фамильярно подтолкнув к микрофону хрупкого женоподобного парня.
— Сплошные вопли, правда? — Полковник не ждал ответа на свой вопрос.
— И еще вой собак, бестолковая органная музыка, до чертиков стенаний и вздохов. Однако «Тайн» — наша самая известная программа.
— Признаюсь, ее слушаю и я. Со всей семьей с тех пор, как мы вернулись в столицу.
— А знаешь, кто пишет для нее большинство сценариев? Поэт, лауреат Пулитцеровской премии.
— Быть не может!
— Отчего же? Мы хорошо платим, а с публикаций стихов не проживешь.
— Но как он оказался здесь? — Полковник кивнул на высокого темноволосого мужчину, который теперь отложил газету и стоял, прислонясь к белой, обитой пробкой стене.
— Понятия не имею. Пока ты не позвонил, я не интересовался, чем он занимался раньше. — Райан протянул полковнику конверт. — Здесь список передач, в которых он участвовал. Я навел справки, сказав, что мы якобы хотим дать ему главную роль. Парень он надежный, не подводит. Но играет, по-видимому, лишь иностранцев.
— Он владеет немецким и испанским, — подсказал полковник. — А знаете, кто его родители, — это был уже не вопрос, — Ричард и Марго Сполдинг. Пианисты, знаменитые в свое время в Европе. Сейчас концертов почти не дают, доживают свои дни в Португалии.
— Но все же сохраняют американское гражданство, не так ли?
— Да. И позаботились, чтобы их сын родился в США. Он и учился здесь.
— Тогда почему он владеет испанским и, насколько я знаю, португальским?
— Кто знает… Успех к его родителям пришел в Европе, и они решили остаться там. За что мы, видимо, должны быть им благодарны. Они ездили в Штаты только на гастроли, а такое случалось не часто… Вам известно, что по профессии юн — инженер-строитель?
— Нет, — ответил Райан. — Но это забавно. Жаль, в последнее время мы -совсем мало строим. Спроса на инженеров почти нет… разве что в Министерстве обороны. — Он поднял руку и взмахнул ею так, словно хотел охватить всех актеров и актрис в студии. — Знаете, кто среди них? Адвокат, чьи клиенты — если таковые находятся — не могут ему заплатить; служащий фирмы «Роллс-Ройс», уволенный еще в тридцать восьмом; бывший сенатор, чья избирательная кампания несколько лет назад не только испортила ему репутацию, но и отпугнула потенциальных покровителей — его записали в «красные». Не обольщайтесь, Эд. Сейчас тяжелые времена. Так что им повезло. Они нашли развлечение, которое превратили в профессию… Хотя бы на время.
— Если он мне подойдет, то здесь задержится не больше, чем на месяц.
— Я так и понял, ведь надвигается буря. Скоро она настигнет и нас. И я вернусь к старому ремеслу… Куда вы хотите его направить?
— В Лисабон.
Дэвид Сполдинг взял сценарий и направился к микрофону.
Вскоре в динамиках раздался его голос. Пейс ничего не смыслил в актерском искусстве, но чувствовал, когда играют убедительно. А Сполдинг убеждать умел.
Без этого в Лисабоне не обойтись.
Сполдинг сыграл свой кусок за несколько минут. Потом отошел в угол и осторожно, чтобы не зашуршать страницами, взял с кресла газету.
Пейс не отрывал от Сполдинга глаз. Он присматривался к человеку, с которым придется иметь дело. При этом разглядывал мелочи: как тот ходит, держит голову, бегают его глаза или смотрят прямо. Пейса интересовали костюм, часы, манжеты, ботинки — начищены ли они, не стоптаны ли каблуки; он пытался дознаться, есть в осанке будущего подопечного достоинство или нет. Полковник сравнивал человека у стены с его досье в Вашингтоне.
Имя Сполдинга выплыло из картотеки армейского Инженерного корпуса. Дэвид интересовался, нельзя ли ему устроиться туда на работу: какие там перспективы, не предвидится ли интересных строительных проектов, нельзя ли заключить контракт. Подобные вопросы задавали тысячи специалистов, зная, что через несколько недель вступит в силу закон о всеобщей воинской повинности. Если можно заключить временный контракт и заниматься в армии тем же, что делал на гражданке, это гораздо лучше, чем загреметь новобранцем.
Сполдинг заполнил необходимые бумаги и получил заверение, что с ним свяжутся. Прошло уже шесть недель, но никто ему так и не позвонил. Но не потому, что он не заинтересовал инженерные войска. Скорее наоборот. Люди Рузвельта намекали, что закон о призыве выйдет со дня на день, армия станет столь мощной, столь крупной, что инженеры, особенно инженеры-строители с квалификацией Сполдинга, понадобятся как воздух.
Между тем- руководство Инженерного корпуса знало о розысках, проводимых Разведывательным управлением Генерального штаба (Джи-2). Проводимых медленно, тщательно. Так, чтобы не ошибиться. Поэтому Инженерный корпус передал бумаги на Сполдинга в Джи-2 и вскоре получил приказ оставить того в покое.
Человек, которого искало Джи-2, должен был отвечать трем основным требованиям. Найдя такого, его исследовали, как говорится, под микроскопом, смотрели, обладает ли он другими желаемыми достоинствами. Но и трем основным было довольно трудно удовлетворить: нужный человек должен был владеть, во-первых, португальским языком, во-вторых, немецким, и в-третьих, иметь достаточный опыт инженерной работы в строительстве, быстро и уверенно разбираться в чертежах, фотографиях и даже словесных описаниях разнообразных построек. От мостов и заводов до складов и вокзалов. Все это понадобится ему в Лисабоне. Во время будущей войны; войны, в которую Соединенные Штаты рано или поздно вступят.
Человеку в Лисабоне будет поручено организовать диверсионную сеть, предназначенную прежде всего для уничтожения вражеских военных объектов. Определенные люди станут действовать на оккупированной территории, имея базу для своих операций в нейтральной стране. Именно ими и воспользуется человек в Лисабоне. Ими и еще теми, кого обучит сам. Это будут группы агентов, владеющих двумя или тремя языками, забрасываемые через Францию в Германию. Сначала для наблюдений, а потом и для диверсий.
Даже англичане, располагавшие в Европе самой мощной разведсетью, пришли к выводу, что в Лисабон нужно послать американца. Британская разведка признала свою слабость в Португалии: ее люди находились там слишком долго, работали чересчур открыто. Кроме того, в самом Лондоне в последнее время поймали нескольких немецких шпионов. Пятому отделу британской разведки (Эм-Ай-5) доверять стало нельзя. Поэтому вскоре Лисабон перейдет в ведение американцев. Если они найдут подходящего человека.
Нужными качествами Дэвид Сполдинг, на первый взгляд, обладал. На трех языках он говорил с детства. Его знаменитые родители держали небольшую, со вкусом обставленную квартиру в фешенебельном районе Лондона у Белгрейв-сквер, зимнюю дачу в Баден-Бадене и роскошный особняк в городке артистов Коста-дель-Сантьяго. Там и вырос Дэвид. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец, несмотря на возражения матери, отправил его в США заканчивать среднее образование и получать высшее. Сполдинг-младший учился в Андовере, Дартмуте и наконец поступил в институт Карнеги в Пенсильвании.
Конечно, разведотделу не удалось бы раскопать все это лишь по бумагам, что заполнил Сполдинг. О многом рассказал человек по имени Аарон Мандель.
Не отрывая глаз от высокого Худощавого мужчины у стены, Пейс перебирал в памяти подробности единственной встречи с Манделем, сравнивал его описание с тем, на кого смотрел.
Мандель значился в бумагах как менеджер родителей Сполдинга. Был известным в артистических кругах посредником, евреем, эмигрировавшим из России еще до революции семнадцатого года.
— Дэвид мне как сын, — признался он Пейсу, — впрочем, вам это должно быть известно.
— Отнюдь. Я читал лишь его автобиографию и еще кое-что по мелочам: отзывы учителей, рекомендательные письма.
— Скажем так: я ждал вас. Или кого-то вроде вас.
— Извините, не понял.
— Все просто. Дэвид много лет провел в Германии. Он, можно сказать, там вырос. Жил также и в Португалии. Помимо португальского и немецкого знает язык и диалекты соседней Испании… — сказал Мандель и улыбнулся, собрав морщинки возле глаз.
— Такого я от вас не ожидал, — честно признался Пейс. — Большинство людей не столь прозорливы.
— Большинство людей не жили, как евреи в царском Киеве… Так чего вы от меня хотите?
— Во-первых, узнать, делились ли вы своими предчувствиями со Сполдингом. Или с кем-нибудь еще…
— Нет, конечно, — мягко прервал его Мандель. — Говорю, он мне как сын. Зачем внушать ему подобные мысли?
— Слава богу. Ведь ничего может и не получиться.
— Однако вы надеетесь, что получится.
— Честно говоря, да. Но сперва я хочу кое в чем разобраться. Прошлое Дэвида кажется мне довольно необычным и противоречивым. Начнем с того, почему сын известных музыкантов пошел в инженеры. А потом, — я уверен, вы меня поймете, — если согласиться с тем, что сын стал инженером, кажется совершенно нелогичным, что его основной заработок составляет… игра в радиоспектаклях. Все указывает на противоречия в характере. И даже на его неустойчивость.
— Вы, американцы, страдаете манией последовательности. Не скажу, что это плохо. И впрямь: я вряд ли стану хорошим нейрохирургом, а вы, сможет, и научитесь тренькать на рояле, но в Конвент-Гардене не выступите никогда… На ваши вопросы ответить легко. И, возможно, тогда обнаружится та самая логика, отсутствие которой вас тревожит. Вы представляете себе мир сцены? Это сущий ад. А Дэвид жил в нем почти двадцать лет. И я подозреваю… нет, уверен… этот мир ему опротивел. А люди так часто не замечают свойств характера, без которых хорошим музыкантом не станешь. Наследственные свойства. Великие музыканты зачастую были одаренными математиками. Возьмем, к примеру, Баха…
По словам Аарона Манделя, Сполдинг нашел свое призвание на втором курсе колледжа. Прочность, незыблемость построек вкупе с точными инженерными расчетами стали противоядиями от переменчивого мира искусств. Но потом в Сполдинге взыграло и нечто другое, тоже унаследованное от родителей. Самолюбие, стремление к независимости. Ему захотелось добиться успеха, прославиться. А в тридцатые годы младшему инженеру огромной нью-йоркской фирмы, только что окончившему колледж, сделать это было нелегко. Дэвид не имел ни капитала, ни стоящих заказов.
— Он ушел из фирмы, — продолжил Мандель, — стал работать самостоятельно, считая, что так можно сделать больше денег, оставаясь хозяином самому себе. Семьи у него не было, разъезды не тяготили. Несколько заказов пришло с Ближнего Востока, из Центральной Америки. В Нью-Йорк он вернулся полтора года назад. Как я и предупреждал, денег он не заработал. Заказы оказались незначительные — так, провинциального размаха.
— И это привело его на радиостанцию?
Мандель усмехнулся и откинулся на спинку кресла:
— Как вам, видимо, известно, полковник Пейс, я занимаюсь разными делами. Концерты и война в Европе, которая, как все мы сознаем, скоро докатится и до наших берегов, не очень хорошо сочетаются. В последнее время многие мои клиенты перешли в другие области искусства, в том числе и на радио, где хорошо платят. Дэвид быстро в этом сориентировался, и я согласился ему помочь. Дела у него, как видите, идут прекрасно.
— Несмотря на то, что он не учился актерскому мастерству.
— Видите ли, в нем есть нечто… свойственное большинству детей известных артистов, видных политиков или богачей, детей, которые были на виду, едва научившись ходить и говорить. Если хотите, назовем это умением уверенно держаться на людях, несмотря на любые душевные травмы. Во всяком случае, Дэвид этим искусством владеет. Так же, как и хорошим музыкальным слухом — это уж от родителей. У него прекрасная память на звуки и лингвистический ритм…
Дэвид ушел работать на радио только, из-за денег: он привык жить широко. Во времена, когда и руководитель инженерной фирмы не может заработать больше ста долларов в неделю, Сполдинг получает триста-четыреста.
— Нетрудно догадаться, — продолжал Мандель, — что Дэвид решил накопить побольше и открыть собственное дело. Если, конечно, не помешает обстановка в стране и в мире. Он не слепой: каждый, кто читает газеты, понимает — война затягивает и нас.
— Судя по вашему описанию, он человек находчивый.
— Я рассказал только о том, что вы можете узнать и от других. А вы поделились со мной заключением, сделанным на основе поверхностных сведений… — После этого, вспомнил Пейс, Мандель, встал и пряча глаза, прошелся по кабинету. Он явно искал слова, способные отвратить представителя государственных интересов от человека, которого он любил как сына. — Вас, конечно, обеспокоило в моем рассказе стремление Дэвида к личному благополучию, эгоизм, если хотите. В деловом мире такое можно только приветствовать, поэтому я и поспешил рассеять ваши сомнения в целеустремленности
Сполдинга. Однако не буду до конца откровенным, если не скажу, что он чрезвычайно упрям. И, по-моему, не способен подчиняться. Словом, Дэвид себялюбив, не привык к дисциплине. Мне больно это говорить, ведь я в нем души не чаю…
Чем больше Мандель рассказывал, тем яснее виделась Пейсу печать «годен» на досье Сполдинга. И не потому, что он не верил в крайности, приписываемые Манделем Сполдингу. Нет, если Аарон не преувеличивал хотя бы наполовину, они Дэвиду не помешают. Наоборот, помогут. Именно в этом заключалось последнее требование к человеку в Лисабоне.
Если есть в американской армии кто-нибудь, способный действовать самостоятельно, не опираясь на приказы начальников, зная, что в трудную минуту никто не придет ему на помощь, он и должен возглавить диверсионную сеть в Португалии. Стать человеком в Лисабоне.
У них не было имен. Лишь номера и буквы. Номера с буквами. 26-Б, 35-У, 51-С, к примеру.
У них не было ни родословных, ни прошлого… ни воспоминаний о женах, детях, родителях… о родной стране, городе, школе, университете. Им оставили только тела и разум — каждому свой, особенный.
Учебная часть находилась в охотничьих угодьях Вирджинии — занимала двести двадцать акров полей, лесов, холмов и низин. Лесные чащобы граничили там с лугами. Болота (с трясинами, ядовитыми змеями и насекомыми) внезапно уступали место каменистым пустыням.
Участок выбирали долго, тщательно. А потом обнесли его пятиметровым бетонным забором, поверх протянули провода и пустили по ним парализующий — но не смертельный — ток, а через каждые четыре метра повесили табличку, предупреждавшую, что эти луг, лес или поле — собственность правительства США и перелезать через забор не только запрещено, но и чрезвычайно опасно.
Более разнообразный ландшафт, чем этот, сыскать было трудно. Определенные участки напоминали те земли, где придется действовать выпускникам этой гигантской части. Тем, чьи имена состояли из чисел и букв.
Посреди северной стороны забора стояли ворота, к ним подходила проселочная дорога. Над воротами, между сторожевыми будками, висела металлическая доска. На ней печатными буквами было выбито: «Ферфакс. Штаб полевого дивизиона». И все — ни рода войск, ни ссылки на Министерство обороны. На сторожевых будках висели такие же предупредительные таблички. Не заметить их было невозможно.
Дэвид Сполдинг обрел здесь новое имя: 25-Л. Оно означало, что его обучение закончится пятого числа второго месяца. А потом его направят в Лисабон.
Происходящее казалось Дэвиду невероятным. За четыре месяца ему предстояло так круто изменить уклад жизни, что голова шла кругом.
— У вас, наверное, ничего не выйдет, — бросил ему как-то полковник Эдмунд Пейс.
— По-моему, я и сам этого не хочу, — услышал он в ответ.
Между тем в Ферфаксе хотели воспитать у курсантов веру в правоту своего дела. Глубокую, твердую, непоколебимую… но не фанатичную.
Перед курсантом 25-Л американское правительство не размахивало флагом и не обливало его потоками патриотических речей. Это было бы просто бессмысленно: он провел юность за границей, в разнообразном, так сказать, международном окружении. Он владел языком своих будущих противников, знал их как простых людей — таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов, — а они в большинстве своем были совсем не похожи на немцев, какими их изображала пропагандистская машина. Вместо этого Ферфакс навесил на них ярлык простаков, ведомых преступниками-безумцами. Их главари и впрямь были фанатиками, чьи злодеяния в доказательствах уже не нуждались: преднамеренные массовые убийства, истязания и геноцид не скроешь. К тому же они с особой охотой уничтожали евреев. Тысячами, а вскоре, если правильно понять «окончательные решения» Гитлера, намеревались убивать их миллионами. Но ведь Аарон Мандель — еврей. Второй отец 25-Л — еврей, «отец», который любил Дэвида сильнее родителей. А простаки в Германии произносили слово «юден» как ругательство!
И Дэвид Сполдинг нашел в себе силы возненавидеть этих простаков-идиотов. Таксистов, продавцов, банкиров, адвокатов.
Всматриваясь в психологический портрет Дэвида Сполдинга, — а его досье росло день ото дня, — руководители учебного комплекса обнаруживали в кандидате для Лисабона одну слабость, которая, конечно, исчезнет на поле боя, но чем больше сделать для этого на полигоне, тем лучше. Особенно для самого подопечного.
Сполдинг действовал уверенно, был независим, необычайно изобретателен — все прекрасно, если бы не один недостаток. 25-Л неохотно пользовался своими преимуществами, не стремился уничтожить противника, даже если мог это сделать без труда. И в споре, и в бою. Полковник Пейс заметил это уже на третьей неделе тренировок. И понял: абстрактному гуманизму в Лисабоне места нет. Но полковник Пейс знал, как с этим бороться. Он изменит Сполдингу душу, тренируя его тело.
«Захват, удержание и уничтожение» — так бесстрастно назывался курс. За этим скрывались самые изнурительные в Ферфаксе тренировки — обучение приемам рукопашного боя. Здесь учили убивать ножом, цепью, проволокой, иглами, веревкой; просто ладонями, коленями и локтями — словом, всем, чем угодно. Развивали реакцию.
Полковник Пейс «позаимствовал» в Эм-Ай-5 лучших «командос». И в Ферфакс на бомбардировщике спешно доставили трех сбитых с толку специалистов, которым приказали выбить дурь из 25-Л. Чем они и занялись. Всерьез.
Дэвид унижений не потерпел — он потянулся за специалистами.
Будущий человек в Лисабоне входил в норму. И полковнику Пейсу сообщили, что 25-Л «идет по графику».
Недели тренировок превратились в месяцы. Всякое известное ручное оружие для защиты и нападения, диверсионные устройства, все мыслимые способы проникать в закрытые помещения и выбираться из них — явные и скрытые — курсанты Ферфакса изучили назубок. Коды и шифры стали для них вторым языком; притворство — второй натурой. 25-Л продолжал набирать силу. Если появлялась слабина, специалисты по «захвату, удержанию и уничтожению» получали приказ поднажать. Ключом к воспитанию Сполдинга оказалось его физическое унижение на глазах у всех. Но однажды оно перестало действовать. Сполдинг превзошел «командос». Все шло своим чередом.
— Возможно, у вас еще и получится, — сказал полковник.
— Пока я и сам не пойму, чего достиг, — ответил Дэвид, одетый в лейтенантский мундир, сидя за коктейлем на балконе отеля «Мейфлауэр». А потом тихо рассмеялся: — Если бы давали премию выдающимся потенциальным преступникам, ее, наверно, получил бы я.
Обучение 25-Л должно было завершиться через десять дней. Из Ферфакса обычно никого не выпускали, но Пейс выхлопотал Дэвиду увольнительную на сутки. Он хотел с ним побеседовать.
— И вас это тревожит? — спросил Пейс, имея в виду «премию».
— Тревожило бы, конечно, если бы у меня хватило времени над этим задуматься. А вас самого такой оборот дела не беспокоит?
— Нет… Ведь я понимаю: другого выхода не дано.
— Ладно. Значит, и я это понимаю.
— В бою все станет еще яснее.
— Да уж конечно, — съязвил Дэвид.
Пейс пристально поглядел на Сполдинга. Молодой человек, как и было задумано, переменился. Из жестов и слов его исчезла мягкость, присущая баловням жизни. Ее заменила твердая уверенность в речах и поступках. Превращение еще не было закончено, но зашло уже далеко. Профессионализм овладел всем существом Сполдинга. А Лисабон закалит окончательно.
— Что вы думаете о себе? — спросил полковник.
На миг-другой Дэвид обрел прежнее изящество, мягкость и даже мрачноватое остроумие:
— Не знаю… Чувствую себя так, словно меня очень быстро собрали на конвейере. Или, если хотите, пропустили через мясорубку.
— Вы, в общем, довольно точно все описали. Однако забыли, что сослужили хорошую службу и самой мясорубке.
Сполдинг повертел стакан с коктейлем. Взглянул на кубики льда в нем, а потом поднял глаза на Пейса.
— Увы, я не могу принять это как похвалу, — тихо сказал он. — Знаете, с кем я жил бок о бок? С настоящими мерзавцами.
— На то есть причины.
— Европейцы в Ферфаксе — такие же безумцы, как и те, с кем они собираются воевать. Но это оправданно, я понимаю.
— Видите ли, — прервал его Пейс, — у нас пока не так много американцев.
— Но по тем, кто есть, психушка плачет…
— И европейцы к армии отношения не имеют.
— Я этого не знал, — сказал Сполдинг и добавил очевидное: — И знать не мог.
Пейс разозлился на самого себя за то, что раскрыл один из секретов Ферфакса, пусть даже мелочный: дал Сполдингу понять, что там обучают и наемников. Он поспешил перевести разговор в новое русло:
— Через десять дней вы из Ферфакса уйдете. И расстанетесь с мундиром надолго.
— А мне казалось, меня назначат военным атташе.
— Формально, да. В посольстве даже заведут на вас досье. Но все это будет лишь легендой. Вам станет не до мундира. — Пейс отхлебнул из стакана виски и посмотрел на Сполдинга. — По легенде вы, благодаря связям родителей, нашли себе теплое местечко в Штатах. Но едва узнав, что можете загреметь в армию, сбежали в Лисабон.
Сполдинг призадумался, потом сказал:
— Звучит логично. Так что же вас тревожит?
— Правду в посольстве будет знать лишь один человек. Он найдет вас сам. Остальные начнут что-то подозревать… рано или поздно. Но только подозревать. В неведении останутся даже посол и его окружение. Я говорю это, чтобы вы поняли: вас мало кто будет уважать.
— Но я, наверно, успею смениться до того, как меня заклюют?
Пейс ответил быстро, негромко, сухо:
— Смениться суждено всем, кроме вас.
— Не понял. — Сполдинг заглянул полковнику в глаза.
— Вряд ли можно выразиться яснее. Работать вы начнете не спеша, предельно осторожно. Британская Эм-Ай-5 предоставила нам несколько связных — не много, но задел есть. Однако вам предстоит создать собственную сеть. Завербовать людей, которые станут держать связь только с вами. Вам придется много ездить. Чаще всего на север Испании, в страну басков… там сильны антифалангистские настроения. Маршруты для передачи разведданных и укрытия вы проложите, по-видимому, в областях южнее Пиренейского полуострова… Мы не обольщаемся: линия Мажино немцев не удержит. Франция падет.
— Боже мой, — тихо перебил его Дэвид. — Как далеко вы заглядываете.
— Такова наша работа.
Сполдинг откинулся на спинку кресла, снова повертел стакан:
— О разведсети я догадывался и раньше. В Ферфаксе нас по большей части учат именно тому, как ее создать. А вот о басках не подумал. Я ведь бывал у них в стране.
— Мы тоже можем ошибаться. Все это умозрительно. Можно переправлять информацию и морем — через Малагу и Бискайский залив. Но окончательно решать — вам.
— Хорошо. Я понял… А все-таки как насчет замены?
Пейс усмехнулся:
— Вы еще на место не прибыли, а уже об отпуске заговариваете.
— Этот вопрос первым подняли вы. И довольно неожиданно.
— Верно, я. — Полковник поерзал в кресле, подумал: «Сполдинг резво соображает, цепляется к словам и моментально их оценивает. Он хорошо поведет допросы. Быстро, решительно. Прямо на поле боя». — Мы решили оставить вас в Португалии до конца. Так называемый «отпуск» вы будете проводить на юге страны. Там на побережье есть прелестные городки…
— А среди них — Коста-дель-Сантьяго, — еле слышно проговорил Сполдинг. —Прибежище богачей со всего света.
— Точно. Придумайте себе какую-нибудь легенду. Пусть вас видят вместе с родителями. Бывайте там почаще. — Пейс нерешительно улыбнулся. — Это далеко не самое худшее, что вас ждет.
— Не знаете вы этих городов… Ладно, если я вас вычислил, — так говорят у нас в Ферфаксе, — курсанту 25-Л надо хорошенько запомнить улицы Вашингтона и Нью-Йорка, ведь он расстается с ними надолго.
— Отрывать вас от созданной вами же сети слишком рискованно. Если вы зачем-то вылетите из Лисабона в страну антигитлеровской коалиции, фашисты положат под микроскоп каждый сделанный вами в Португалии шаг. Вы поставите под удар все. Безопаснее — и вам, и делу, — если вы останетесь на своем месте. Этому нас учили англичане. Кое-кто из их агентов работал за границей долгие годы.
— Не очень утешительно.
— Вы не в Эм-Ай-5. Когда-нибудь вернетесь. Война рано или поздно кончится.
— Разве мы в нее уже вступили?
— Вы — да, — ответил Пейс.