Милдред наклонила голову, чтобы дождь не забрызгивал очки. Шагать по гравию было приятно, и от ходьбы она задышала глубже. Ей казалось, что смеркается. Час был не поздний, но вечер уже подкрадывался, высветляя светлые предметы, вроде обломков кварца и известняка, а темные, вроде столбов ограды, превращая в черные.

Милдред шагала быстро, с силой ставя ногу на землю, вгоняя каблуки в гравий. Она старалась выкинуть из головы родительскую ссору. Она не помнила, чтобы мать с отцом ругались при ней. Но процесс был отлаженный, и сама шаблонность ходов показывала, что в нем нет ничего чрезвычайного. Мать, наверное, умело загоняла ссоры в спальню, где их никто не мог услышать. Она создала и поддерживала версию об идеальном браке. На этот раз, когда температура достигла точки воспламенения, спальни поблизости не было. Милдред различила в ссоре нехорошие капельки желтого яда, и это ее встревожило. Яд был тайный – не открытая честная ярость, а подспудная ползучая злость, бившая острым узким жалом и тут же прятавшая оружие.

И впереди – бесконечная поездка по Мексике. А что, если ей не вернуться? Что, если уйти, проголосовать на дороге и исчезнуть… снять где-нибудь комнату, хотя бы на берегу моря, и проваляться все это время на камнях или на пляже? Мысль была очень заманчивая. Она сама себе будет стряпать и познакомится с людьми на берегу. Нелепая мысль. У нее нет денег. Отец был очень щедр – но не на звонкую монету. Он мог платить за ее платья и по ресторанным счетам, но наличных денег у нее всегда было очень мало. Отец был щедр, но весьма любопытен. Он желал знать, что она покупает, где ест, и он выяснял это по ежемесячным счетам.

Конечно, можно устроиться на работу. Все равно ей это предстоит, не сейчас, но скоро. Нет, придется потерпеть. Придется дотянуть эту жуткую поездку по Мексике – а как было бы чудесно проехаться в одиночку! – и опять в университет. Но скоро она пойдет работать, и отец одобрит это. Он скажет Чарли Джонсону: «Я готов давать ей все, что надо, но где там – у нее столько прыти. Она сама зарабатывает на жизнь». Он скажет это с гордостью, словно это его заслуга, и даже не поймет, что работает она из желания оградить себя, иметь свою квартиру, свои деньги и тратить их, не докладываясь ему.

Дома, например, ей было разрешено залезать в винный шкаф когда угодно, но она знала, что отец точно помнит уровень в каждой бутылке и, если она нальет себе три рюмки, он сразу заметит. Он очень любопытный человек.

Милдред сняла очки, вытерла их о подкладку пальто и снова надела. Она различала на дороге следы Хуана, большие шаги. Были места, где его нога поскользнулась на камушке, а в грязи отпечатывалась вся ступня со смазанными очертаниями мыска. Милдред попробовала ставить ноги в его следы, но шаг у него был широкий, и скоро у нее заныли бедра.

Что-то в нем есть странное, притягательное, подумала она. Она была рада, что утреннее переживание выдохлось. Она знала: смысла в нем искать нечего. Раздражение в совокупности с действием желез – все это она проходила. А кроме того, она знала про себя, что она женщина с большим биологическим потенциалом. Недалеко уже то время, когда ей необходимо будет либо выйти замуж, либо завести какую-нибудь постоянную связь. Периоды беспокойства и нужды становились все чаще. Она вспомнила смуглое лицо Хуана и блестящие глаза – они ее не волновали. Но в нем была теплота и честность. Он ей нравился.

Одолев склон, она увидела внизу брошенную ферму; и это зрелище захватило ее. От фермы веяло унынием. Она знала, что не сможет пройти мимо дома, не заглянув туда. Шаг ее убыстрился. Ее разбирало любопытство.

«Закладную просрочили, – объяснил Ван Брант, – и семье пришлось уехать, а банку старый дом без надобности. Он землю отнимал».

Шаг ее почти сравнялся с шагом Хуана. Она размашисто спустилась к подошве холма и перед утонувшим в грязи въездом на ферму вдруг стала. Следы Хуана вели туда. Она прошла еще немного по дороге – посмотреть, не выходят ли они с фермы, но никаких следов больше не увидела.

«Значит, он еще там, – сказала она себе. – Но почему? Он ведь шел к шоссе. Телефона тут быть не может». Сообразив, что происходит что-то непонятное, да и сам человек этот ей почти неизвестен, она насторожилась. Она медленно вернулась ко входу и сошла на траву, чтобы гравий не шуршал под ногами.

От брошенного дома исходила какая-то опасность. Вспомнились старые газетные сообщения об убийствах в таких местах. От страха у нее встал ком в горле. «Ну и что, – утешила она себя, – могу повернуться и уйти. Никто меня не держит. Никто туда не загоняет – но знаю, что надо заглянуть. Знаю, что не уйду. Наверно, те убитые девушки тоже могли уйти. Наверно, сами напросились».

Она представила себе, как лежит на полу в комнате, задушенная или зарезанная, и что-то в этой картине ей показалось смешным… вот что: в очках лежит. А что она знает про Хуана? У него жена и небольшое дело. Ей вспомнился один заголовок. «Отец троих детей – садист-убийца. Пастор убил хористку». Почему, интересно, убивают столько хористок и органистов? Как видно, с хоровым пением связана большая профессиональная вредность. Все время за органами находят задушенных хористок. Она засмеялась. Она знала, что войдет в дом. Протопать туда или наоборот – прокрасться и застигнуть Хуана врасплох за его занятием? Может быть, он просто в уборной.

Она осторожно поставила ногу на ступеньку и замерла, когда под ее тяжестью скрипнула доска. Она прошла по дому, заглядывая в шкафы. В кухне валялась опрокинутая банка из-под перца, а в стенном шкафу спальни забыли вешалку. Милдред наклонила голову набок, чтобы разглядеть старые газеты с комиксами под отставшими обоями. Она пробежала полоску «Веселого Хулигана». Лошачиха Мод вскинула зад и лягнула, Сай полетел кубарем, на штанах у Сая отпечатались копыта.

Милдред подняла голову. Почему она раньше не подумала о конюшне? Она тихонько вернулась на крыльцо и внимательно осмотрела доски. Видны были мокрые следы Хуана. Они привели ее в комнату и там пропали. Тогда она подошла к открытой задней двери и выглянула. Ну что за дура – ходила крадучись! Вот следы – ведут наружу, действительно к конюшне.

Она спустилась по гнилым ступеням, прошла по следу через двор и мимо старой ветряной мельницы. В конюшне остановилась, прислушалась. Ни звука. Ей хотелось крикнуть и покончить с этим. Медленно она прошла вдоль стойл и обогнула последнее. Глаза не сразу привыкли к потемкам. Она стояла посередине конюшни. Все мыши попрятались. Потом она увидела Хуана. Он лежал навзничь, закинув руки за голову. Глаза у него были закрыты, и он дышал ровно.

«Могу уйти, – сказала Милдред. – Никто меня не держит. Сама буду виновата. Надо это запомнить. У него свои дела. Да что за чепуха такая?»

Она сняла очки и сунула в карман. Фигура мужчины расплылась в ее близоруких глазах, но все же она его видела. Медленно и осторожно она прошла по застланному соломой полу, остановилась возле Хуана и, поставив ногу за ногу, села по-турецки. Шрам у него на губе был белый, а дышал он неглубоко и ровно. «Просто устал, – сказала она себе. – Прилег отдохнуть и уснул. Не надо его будить».

Она подумала о тех, кто в автобусе, – что, если ни Хуан, ни она не вернутся? Что они там будут делать? Мать рухнет. Отец даст телеграмму губернатору – двум или трем губернаторам. Вызовет ФБР. Солоно ей придется. Но что они могут? Ей двадцать один год. Когда ее поймают, она может сказать: «Я совершеннолетняя и живу как хочу. Кому какое дело?» А если уехать в Мексику с Хуаном? Это уже совсем другая история, совсем другая.

В голову полезли посторонние мыслишки. Если он индеец или с индейской примесью, разве к нему можно подкрасться? Она оттянула углы глаз, чтобы разглядеть его лицо. Лицо дубленое, в шрамах, но хорошее лицо, подумала она. Губы полные и насмешливые, но добрые. С женщиной он должен быть мягким. Вытерпит он с ней вряд ли долго, но будет ласков. Хотя – жена, страшная эта жена, ее-то он терпит? И Бог знает сколько лет. Она, наверно, была хорошенькая, когда они поженились, а сейчас уродина. Что там у них вышло? Как эта страшная баба его удержала? Может быть, он такой же, как все, как ее отец. Может быть, и его держат на привязи страхи и привычки. Милдред не понимала, как это случается с человеком, но видела, что случается. Когда человек стареет, мельчают его страхи. Отец боится чужой постели, иностранного языка, другой политической партии. Отец в самом деле верит, что демократическая партия – подрывная организация, которая приведет страну к развалу и отдаст ее бородатым коммунистам. Он боится своих друзей, а друзья боятся его. Трус на трусе, трусом погоняет.

Взгляд ее перешел на тело Хуана, крепкое, жилистое тело, которое будет становиться с возрастом только крепче и жилистее. Брюки у него намокли от дождя и облепили ноги. В нем была опрятность – опрятность механика, только что принявшего душ. Она посмотрела на его плоский живот и широкую грудь. Она не заметила, чтобы он шевельнулся или задышал чаще, но глаза его были открыты – он смотрел на нее. И глаза были не мутные со сна, а ясные.

Милдред вздрогнула. Может быть, он вовсе не спал. Наблюдал за ней с тех пор, как вошла в конюшню. Невольно она начала объяснять:

– Захотелось размяться. Понимаете, все время сидела. Решила пройтись по шоссе и перехватить машину. А тут увидела этот старый дом. Я люблю старые дома.

У нее затекли ноги. Она оперлась на руку и, вытянув ноги в другую сторону, старательно прикрыла юбкой колени. В ногах закололо, когда кровь побежала по жилам.

Хуан не отвечал. Он смотрел ей в лицо. Он медленно перекатился на бок и подпер щеку рукой. В глазах у него возник темный блеск, и углы рта чуть поднялись. Лицо у него жесткое, подумала она. Через эти глаза в голову не проникнешь. Либо все – на виду, либо, наоборот, так запрятано, что вообще проникнуть нельзя.

– Что вы здесь делаете? – спросила она.

Губы у него слегка раздвинулись.

– А вы что здесь делаете?

– Я сказала – захотелось размяться. Сказала.

– Да, сказали.

– А вы что здесь делаете?

Он как будто не совсем проснулся.

– Я? А-а, присел отдохнуть. Заснул. Не спал ночь.

– Да, я помню, – сказала она. Ей надо было продолжать разговор. Она была взвинчена. – Не могу понять. Вам здесь не место. В смысле – на автобусе. Ваше место где-то не здесь.

– Где же это? – шутливо спросил он. Взгляд его уперся туда, где сходились лацканы пальто.

– Ну… – смущенно сказала она, – пока я шла, у меня возникла странная мысль. Я подумала – а что, если вы не вернетесь, пойдете дальше, может быть, обратно в Мексику? Я представляю себе, что на вашем месте могла бы так сделать.

Прищурив глаза, он вглядывался в ее лицо.

– Вы в своем уме? С чего вы взяли?

– Ну, просто в голову взбрело. Ваша жизнь – в смысле езда на автобусе – должна быть довольно скучной после… ну, после Мексики.

– Вы не были в Мексике?

– Нет.

– Тогда вы не знаете, как там скучно.

– Нет.

Он поднял голову, распрямил руку и опустил голову на плечо.

– Как по-вашему, а что стало бы с ними?

– Как-нибудь вернулись бы, – ответила она. – Тут недалеко. С голоду бы не умерли.

– А как по-вашему, что стало бы с моей женой?

– С ней? – Милдред растерялась. – Я об этом не подумала.

– Нет, подумали, – сказал Хуан. – Она вам не понравилась. Я вам скажу. Она никому не нравится, кроме меня. А мне еще потому нравится, что не нравится никому. – Он ухмыльнулся. «Ну и врун», – сказал он себе.

– Конечно, дурацкая была мысль, – сказала она. – Мне даже пришло в голову, что и я могу убежать. Исчезну и буду жить сама по себе, и… ну, больше не видеть никого из знакомых. – Она поднялась на колени, потом села, вытянув ноги в другую сторону.

Хуан посмотрел на ее колено. Он протянул руку и прикрыл колено юбкой. Она дернулась, когда рука потянулась к ней, потом смущенно приняла прежнюю позу.

– Только не думайте, что я пошла сюда за вами, – сказала она.

– Хотите, чтобы я не думал, а сами пошли, – сказал Хуан.

– Ну, а если и пошла?

Его рука снова приблизилась, легла на ее прикрытое колено, и ее бросило в жар.

– Не из-за вас, – сказала она. В горле у нее пересохло. – Только не думайте, что из-за вас. Я сама. Я знаю, чего хочу. Вы мне даже не нравитесь. От вас пахнет козлом. – Ее голос продолжал с запинкой: – Вы не знаете, какой жизнью я живу. Я совсем одна. Никому ничего нельзя рассказать.

Глаза у него были горячие и блестящие и как будто обдавали ее жаром.

– Может быть, я не такая, как все, – говорила она. – Откуда я знаю? Только не из-за вас. Вы мне даже не нравитесь.

– Спорите с собой до упаду, а? – сказал Хуан.

– Слушайте, что вы собираетесь делать с автобусом? – строго спросила она. – Вы пойдете на шоссе?

Рука на ее колене стала тяжелее, потом он отнял руку.

– Я пойду обратно, вытащу автобус, довезу людей до места, – сказал он.

– Тогда зачем вы сюда пришли?

– Не вытанцевалось одно дело, – сказал он. – Я кое-что задумал, да не вытанцевалось.

– Когда вы пойдете обратно?

– Теперь скоро.

Она поглядела на его руку, спокойно лежавшую на соломе, – кожа была смуглая и блестящая, слегка морщинистая.

– Не собираетесь ко мне подъехать?

Хуан улыбнулся, и улыбка была хорошая, открытая.

– Да, наверно. Когда кончите спорить с собой. Сейчас вы ни здесь, ни там. Может быть, вы скоро решите – за или против, тогда я пойму, откуда заходить.

– А вы… вы хотите?

– Конечно, – сказал Хуан. – Конечно.

– Знаете, что я все равно буду ваша, и поэтому решили – стоит ли трудиться?

– Вы меня в ваш спор не втягивайте, – сказал Хуан. – Я старше вас. Я очень люблю эту работу. Так люблю, что могу подождать. Могу даже обойтись какое-то время.

– Вы могли бы мне очень не понравиться, – сказала она. – Вы отнимаете у меня всякую гордость. Отнимаете возможность все свалить на принуждение.

– Я думал, вашей гордости будет легче, если позволить вам самой решить.

– Выходит, не легче.

– Выходит, – сказал он. – У нас в стране женщины такие же. Надо их упрашивать – или напирать. Тогда они довольны.

– Вы что, со всеми такой?

– Нет, – ответил Хуан, – только с вами. Вы зачем-то сюда пришли. Сами сказали, что я тут ни при чем.

Она посмотрела на свои пальцы.

– Смешно. Я, что называется, интеллигентная женщина. Читаю всякие книжки. Я не девушка. Изучила тысячу историй болезни, а набиваться не умею. – Она улыбнулась коротко и тепло. – Не можете хоть немножко меня заставить?

Он протянул к ней руки, и она легла рядом с ним на солому.

– Не будете меня торопить?

– У нас целый день, – сказал он.

– Презирать меня или смеяться не будете?

– А вам не все равно?

– Не все равно – ничего не могу поделать.

– Вы слишком много разговариваете, – сказал он. – Слишком много.

– Я знаю – со мной всегда так. Вы заберете меня? Хоть в Мексику.

– Нет, – сказал Хуан. – Попробуйте, может, вам удастся немного помолчать.