Дорогами глухими идут они в Севилью.

К тебе, Гвадалквивир.

Плащи за их плечами – как сломанные крылья.

О мой Гвадалквивир!

Из дальних стран печали идут они веками.

К тебе, Гвадалквивир.

И входят в лабиринт любви, стекла и камня.

О мой Гвадалквивир!127

Они неспешно шли, держась за руки. С правой стороны тянулся город, постепенно сходя на нет – дома становились всё ниже и все дальше от берега, трасса виляла, укрываясь за холмами, и людские голоса звучали все менее различимо. За их спинами громада аэропорта таяла в солнечном мареве и гул самолётов, от которого вибрация пробирала насквозь, доносился всё тише и тише. Под ногами шуршал песок, перемежаясь мелкой галькой, и только этот шорох нарушал молчание.

Фели крепко сжимала широкую, надёжную ладонь самого близкого человека. Брат шёл рядом и ей нечего было бояться! Отец и Дэинаи были в её жизни кем-то вроде высших божеств – недостижимых, вызывающих восхищение. Они были непонятны и загадочны для Феличе, и пусть она любила их всем сердцем, без страха и сомнения, но самым близким все равно оставался Бо. Потому что они вдвоём почти всегда были вместе. Потому что, когда у отца возникали дела, чаще всего с ней оставался не Дэй, а Бо. Он учил её латыни, он объяснял ей сложные слова и радовался её успехам. И именно он отстоял у отца право Феличе одной иногда ездить в город. Пусть Дэй и приглядывал за ней издалека, не оставляя без своего внимания, но ведь до этого кто-то из семьи всегда ходил за ней следом, второй тенью, что злило женщину сверх меры. Она боялась, что в ней сомневаются, не доверяют, хотела доказать свои самостоятельность и значимость! Бо брал её с собой, терпеливо объяснял всё по двадцать, тридцать шесть, пятьдесят пять раз! И находил своё личное, тайное успокоение в возне с нею, великовозрастным ребёнком.

Ты помнишь, как учил меня плавать? – продолжая разглядывать неспешные волны, тихо спросила Феличе. – Как я мычала и орала от страха, когда ты отпустил меня, и я…

И ты поплыла.

Ну да, Дэй всегда мне подсуживал! Это же он не дал мне захлебнуться, – Феличе поморщилась. – Я помню, что давным-давно, больше всего на свете, я хотела увидеть море. А когда оказалась в нём, то во мне не было ничего, кроме страха. Почему?

Потому что ты не знала, что это такое. Мечты и реальность, претворение этих мечтаний в жизнь, почти всегда различны. Особенно если ты вообще не знаешь, что должно получится в результате, – Бо с усмешкой посмотрел на неё и дёрнул за волнистую прядку. Сестра упрямо мотнула головой, не принимая уклонения от темы разговора.

А ожидание и реальность смерти?

Что?

Чужой смерти, Бо. Чужой. Ты ведь давно так не… не отпускал себя. Если моё «дно» – это мои мечты, то твоё – чужая смерть. Ведь вчера, когда мы уплывали из Неаполя, ты сам говорил об этом, – она крепко стиснула его руку, надеясь, что он поймёт суть её вопроса, и не воспримет его как укор! – Ты убил так много людей сегодня. Послушал Танилу и перестал сдерживать себя, хотя именно это называл раньше «падением». Возвращением к тому, каким ты был. Почему так?

Бо вздохнул, глядя вперёд, перед собой. Через несколько сот метров начиналась цель их неспешного путешествия – залив Гольфо-ди-Сант-Эуфемия, красивое и достаточно уединённое место, где жили птицы и куда редко заглядывали туристы. Это было самое лучшее место для «беседы» с Марийкой-Марианной – мало свидетелей и много пернатых. И договорить, объясниться с Феличе, он должен был до того, как увидит проклятую красноволосую бабу. Хотя бы потому, что тогда для него самого станут более понятны многие вещи в его жизни. Что в проклятой первой, что в благословенной второй

Как бы тебе объяснить? Раньше я был центром мира, выродком, убийцей и безумцем, и одновременно с этим – никем и ничем. Но это – раньше. И память о моих словах, мыслях и желаниях всегда со мной. Я знаю и помню, Фели. Ты же только знаешь, потому что в твоём раньше тебя как таковой не было.

Ну… кое-что я всё же помню. Чуть-чуть. И рада, что не помню всё. Это так мерзко… – Феличе закусила губу и отвернулась к морю. – Как в грузовике сегодня.

Именно, – Бо кивнул. – А я помню всё, и моё мнение, оценка меня самого тогда и сейчас, они различны. Не противоположны, нет. Просто то, что имело тогда хоть какую-то ценность, кажется мне сейчас глупым, бессмысленным или попросту лишним. Тот человек, кем я был, вызывает у меня недоумение. Даже не делами, а мотивами. Поэтому я и страшусь им стать снова, потерять за надуманными целями и их оправданием нынешний свой ориентир. А что по поводу чужой смерти, дорогая моя Феличе… Феличе Этерна Лино… Чужая жизнь имеет значение, если это жизнь. И если человек не идёт против моей семьи. При соблюдении этих правил я никого и пальцем не трону. Иначе же… – он вздохнул. – Не понимаешь, да?

Ну, не всё конечно, – Фели немного виновато сморщила носик. – Но теперь ясно, почему папа отпускает нас с тобой. Мы же как одинаковый груз в чашах весов, да? Ты не даёшь мне глупеть, а я не даю тебе звереть. И наоборот – рядом с тобой я должна соовтесватать… нет, со-от-вет-ство-вать тебе – спокойному, умному… А ты – защищать меня. Равновесие маятника, про который говорила Танила?

Наверно. Только опять же, на практике всё иначе, чем в измышлениях нашего отца. Ладно, хватит пока философии, – Бо остановился у зарослей степного миндаля, под которыми цвёл лилейник, хищно разевая ярко-жёлтые соцветия, и кивнул сестре. – Хорошее место, да?

Да! – важно кивнула она и неодобрительно покосилась на сидящих у берега чаек. Скривившись, Феличе сняла с плеча сумку и поставила её возле самого густого дерева, увешанного почти созревшими плодами. – Хорошее место.

И день, судя по всему, хороший, – он покосился на цветы, чей запах смешивался с травянисто-солёным воздухом залива. Лилейник цвёл всего один день, и лучшего знака, хоть Бо и презирал подобные вещи, трудно было найти! – Давай, ты с ней поговоришь?

Я?!

Ну, мой последний разговор закончился как-то не очень удачно. И предыдущий тоже. Я где-то растерял весь свой талант дипломата, –Бо криво изобразил подобие усмешки, вынул из кармана джинсов шнурок с подвеской, сжал её на миг, пытаясь вспомнить увиденное на экране ноутбука лицо цыганки, и метнул в сторону птиц. – Марианна! – его рёв заставил чаек сорваться с камней, рвануть в стороны с возмущённым клёкотом. Вместо них на берегу моря стояла та самая женщина. И смотрела на них она удивлённо и зло.

Вы! – сухой длинный палец обвинительно ткнул в сторону Феличе и Бо. – Как вы смогли позвать меня? Неужели… Что с Рикки? Что вы, негодяи, сделали с бедным мальчиком? – худощавое лицо с острыми чертами и слегка длинноватым носом исказилось, а глаза помутнели от выступивших слёз.

А я ещё себя считала истеричкой, – тихо буркнула Феличе и, отпустив руку брата, двинулась к Марианне.

Что с Рикки? Вы, несчастные, больные дети, что вы сделали с ним?

Поговорили, – подойдя почти вплотную к цыганке, она внимательно осмотрела её. Растянутая и полинявшая от времени кофта, из-под которой торчали две майки – розовая и белая, была расшита мелкими амулетами, бусинами, монетками и теми самыми подвесками. Лазурит, ларимар, апатит и серебро. – Мы с ним всего лишь поговорили.

И он отдал подвеску просто так? – возмутилась Марианна, отступая от Феличе. Они поразительно смотрелись рядом – высокая, стройная, фигуристая Фели с гордо поднятой головой, увенчанной короной из кос, и низенькая, сухопарая Марианна, обряженная в цыганские юбки. Из-под них торчали худые ноги в обтрёпанных джинсах и рваных кедах. Выцветшая косынка с костяными подвесками, закрывающая брови, лишь усиливала этот контраст. Бо хмыкнул – кем бы цыганка ни была, она точно была сумасшедшей. Ни одна женщина в здравом уме не дала бы себе скатиться до подобного вида.

Конечно. Я заплатила ему, и он отдал подвеску, – со спокойной улыбкой соврала Фели. Внутри, за оболочкой безмятежности, её раздирало нервное возбуждение, разбежавшееся по венам толчёными иглами, и теперь колющее все тело. Женщине казалось, что все её внутренности вибрируют от странного, дикого интереса – получится или нет, обманет или нет, сдержит себя или…

Нет! Этого не может быть.

Почему же? Он предал нас за десять тысяч евро, указав тебе путь к острову. Что такого странного в том, что он предал и тебя за шесть сотен? Дешёвка, – Феличе вздохнула, всем видом стараясь осудить подобную неверность. – Ведь, если с нами что-то случится, денег его семье больше не видать.

Тебе, цыганка и побродяжка, знакомы такие слова, как «финансовый кризис», «безработица» и «биржа труда»? – лениво осведомился Бо, присаживаясь на корточки у границы земли и песка. В двух шагах от его ботинок цвёл лилейник, а в полуметре от него уже блестели на солнце мелкие камешки и ракушки. Потрясающее место. – Глупо рисковать всем ради чужих идеалов, когда есть свои.

Хорошо. Мы встретились. Так что вам надо? – нагло, стараясь смотреть свысока, спросила Марианна.

Странный вопрос от той, что испортила нам иол, настроение и одежду, – Феличе надменно скривила губы.

С чего вы решили, что это была…

Марианна, ты действительно думаешь, что враньё тебя спасёт? Тем более настолько глупое? – Бо поднял голову и посмотрел на неё из-под панамки. Зелёно-голубые глаза были холодными, как арктический лёд. – Твой вопрос должен поменять отправителя и адресата. Что тебе от нас нужно? Тебе – нищей и дурной, насквозь фальшивой цыганке, от нас?

Вопрос мужчины словно пробил брешь в плотине относительного спокойствия Марианны. Было заметно, что она старалась сдерживать себя и держать язык за зубами, но эти «тебе» и «нас» вывели женщину из себя.

От вас мне ничего не нужно! Я только намеревалась задержать вас, чтобы никто не пострадал. Я знаю, что вы двое – всего лишь жертвы чудовища, живущего на острове. Я хотела, чтобы вы не возвращались на проклятый остров, избежали опасности. Что вам пара дней в море? Но я могу вам помочь и могу освободить вас от власти того существа. Я спрашивала, я слушала людей, узнавала про вас… Он поступил чудовищно, он не имел права сажать вас на цепь рядом с собой! – Марианна заговорила страстно, яростно. Она то прижимала руки к груди, то протягивала их к Феличе. Её жестикуляция казалась нервной и дёрганной, как у марионетки в плохих руках, или как у психически больного человека. – Он изуродовал, он… он убил вас! Я не могу допустить, чтобы подобная тварь жила на этом свете! И если я не могу уничтожить его, то вас освободить я могу! Он привязал вас к проклятому острову, вы даже не можете уплыть от него надолго, вынужденные возвращаться к нему каждую неделю. Молчи, я знаю, – цыганка притопнула ногой, вынуждая Феличе захлопнуть рот. Та лишь ошарашенно сморгнула – то есть традиционный воскресный обед был воспринят оборванкой именно так?!

Освободить… Что же это значит, а?

Прекратить ваше рабство под его рукой!

Какие высокопарные слова, – Бо вздохнул. Малосодержательная беседа уже начала его утомлять, но понять кривую логику цыганки хотелось. А для этого требовалось говорить с ней, задавать вопросы, вести себя смирно и подавлять желание если не свернуть Марианне шею, так хоть врезать разок по чумазой физиономии. – Тебе не приходило в голову, что мы согласны с подобным положением вещей? Что всё происходящее – всё – наш добровольный выбор и наше желание?

Нет, это его власть! Власть Чёрного Человека, Лутто, Хозяина Маяка.

Сколько новых прозвищ для папы, – сердито прошипела сквозь зубы Феличе. – Даже это дурацкое упомянула. Откуда ты вообще его узнала?! Лутто, ха!

О да, это прозвище подходит для него лучше всех остальных, – Марианна засмеялась, часто-часто кивая головой, словно подбодряя саму себя. – Кто-то что-то слышал, кто-то где-то выжил, а кто-то и сложил воедино все рваные клочки. Чудовище Тирренского моря, странствующее по миру. Он давно, очень давно живёт на свете, думаешь, нельзя было найти следы его преступлений? Тот, кто на по-настоящему свободен, может это сделать, – цыганка гордо вскинула голову, от чего её нос стал казаться ещё длиннее.

Вот поэтому тот мудак в Венеции и сдох, – тихо произнёс Бо, и его не услышал никто, кроме цветов лилейника. Ярко-жёлтые бутоны качнулись, словно подтверждая правоту слов мужчины, и тут же повернулись лепестки в стороны Феличе, продолжавшую беседу с цыганкой.

Ты оскорбляешь при нас нашего отца и думаешь, что мы прислушаемся к тебе?

Вы обязаны! Вы же будете свободны – как птицы, как прекрасные вольные птицы! Нет ничего дороже свободы.

Высший тип свободных людей следует искать там, где приходится преодолевать самые сильные препятствия; в пяти шагах от тирании, у самого источника грозящего рабства.128 Так что, по твоей же логике, мы самые вольные люди, – Борха не смог сдержать едкий смешок.

«Нет ничего дороже свободы». Есть. Например – чужая жизнь. Давным-давно в прошлой жизни, тот отец отдал его в качестве заложника королю Франции, спасая тем самым Рим от разграбления. Меняя одну свободу на тысячи, десятки тысяч жизней. Да, он заодно уберегал и свой кошелёк, но всё же… Всё же он тогда был прав.

Первый и последний раз предлагаю тебе – отвали куда подальше, скройся, и мы забудем про тебя. Даже про изгаженный иол вспоминать не станем.

Угрожаете? – зашипела вдруг Марианна.

Предупреждаем. Потому что ты – той же породы, что и наш отец, что и многие, бродящие по этой земле. Я знаю – видел за долгие годы… Сколько ты живёшь, Марианна? Пятьдесят лет? Шестьдесят?

Семьдесят два года! – гордо заявила шувани уничтоженного табора и скрестила на груди руки, исполняясь превосходства.

Да я тебя почти в пять раз старше, – Фели посмотрела на неё, как на больную. – Ты же ещё ребёнок. Ты – глупый ребёнок. Ты ничего не знаешь. Ты не понимаешь! Ты говоришь – свобода. Но ты даже не знаешь, что это. Говоришь про жизнь, а отказаться от отца – смерть для нас.

Лучше быть мёртвыми и свободными, чем живыми и сидеть на цепи!

Ну, теперь мне всё понятно. Ты сидела в тюрьме или, судя по времени, скорее всего в концлагере, и там окончательно рехнулась, «забыв умереть». И теперь у тебя ненависть к итальянцам, патологическая страсть к бродяжничеству, которое ты именуешь свободой, и нежная любовь к цыганам. Другого объяснения твоей зацикленности и одержимости я не нахожу, – Бо поднялся и размял шею. Солнце светило ему прямо в глаза, но он чётко видел, как вспыхнуло лицо Марианны. – Ты не арабка, не цыганка и не еврейка. Так кто ты?

Не твоё дело, – огрызнулась она, отходя на шаг от Феличе. – Я в последний раз предлагаю вам свою помощь! Я смогу, я знаю, как. И то чудовище, что Лутто призвал себе на службу, вас не тронет.

Не смей оскорблять моего папу, – ещё немного, и волосы Феличе взвились бы змеями Медузы Горгоны. Теперь её колотило не от предвкушения, а от злобы, чистой и яркой. – И братика!

Ваш «отец» – дьявол, а тот, кого ты назвала братиком, всего лишь выбравшийся на сушу морской чёрт! И вы слепо и верно исполняете их волю. Они убийцы и были такими всегда и всегда врали вам, в них нет ни слова правды, они боятся её. Лутто – отец лжи и смерти!

Слышишь, милая? Нам дали новые имена, – Бо сыто улыбнулся, выслушивая подобный эпитет. – Кто из нас будет ложью? Наверное, я, ты абсолютно бездарна в данном вопросе!

В ответ Фели лишь рассмеялась, забыв про свой гнев. Как можно злиться на подобную чушь? Она ведь действительно сумасшедшая. Треплется, как пьяная кликуша, пытается говорить, как доморощенный пророк из плохой драмы. Всё же занятия чтением не прошли даром, и Феличе понимала, какую чушь несёт Марианна.

А ещё он собирается взять новую дочь, убить очередную невинную душу. Я видела, я смотрела…– Марианна гневно ткнула пальцем в море. – Жаль, что только чужими глазами. Бедные птицы, даже им тяжело попасть в то проклятое место! А Лутто этим пользуется, соблазняет бедную, глупую девочку, предлагает ей вечные кандалы! И если бы я только могла пробиться за заслон рыжего выродка, то вытащила бы её.

Какую сестру? – ошарашенно спросила Феличе, с неверием глядя на ряженую, фальшивую цыганку. Ну не могла же она сказать правду, не могла! – Нет…

Да! Ему мало вас, нужна ещё одна жертва.

Врёшь!

Взвизгнув, Феличе бросилась на Марианну и повалила её на песок. Она была выше своей противницы. Тяжелей. И полюбила играть с норовистыми морскими волнами, когда преодолела свой давний страх. Поэтому Феличе без труда уклонилась от цепких пальцев оборванки, пытавшейся вцепиться ей в волосы, и ударила свою противницу пару раз кулаком по лицу. А потом схватила за грудки и начала трясти, каждый раз впечатывая затылком в песок. Мокрый, пропитанный солью, он обманчиво казался мягким и податливым, и цыганка сполна узнала его твёрдость. С кофты Марианны во все стороны полетели нашитые бусины и монетки, подвески и амулеты. Она лягалась, пыталась скинуть с себя разошедшуюся Фели, кричала что-то обидное и гадкое, но справиться с разошедшейся дочерью Лино не могла.

Бо шёл к дерущимся женщинам медленно и не торопясь. Деваться Марианне некуда, уйти ей они не дадут, да и не сможет недоцыганка причинить Фели хоть какой-то вред, так что смысла в спешке не было. А что до сестры… она ведь дралась не всерьёз, без желания убить или покалечить. Иначе на её руках чернела бы густая, отливающая алым кровь. Так что пусть маленькая выпустит пар, ей это будет только на пользу.

Морская волна, порывистая и сильная, вскинулась над берегом, накрыла обеих женщин, ударив по телам пенной водой, и растащила их. Феличе осталась отплёвываться на песке, неистово ругаясь, а Марианну, после небольшого погружения, вынесло метров на десять выше, уже почти в заливе.

Какого хрена?! – Феличе завизжала как кошка, лишённая честно добытой мыши. Её черты исказили гнев и паника, в прищуренных глазах плескалась сумасшедшая обида, неконтролируемая и больная. Добычу, до которой женщина наконец добралась, нагло вырвали из её пальцев. Украли!

Не ругайся.

Вторая волна, чуть меньше, принесла с собой Дэя. Он шагнул на песок и протянул сестре руку.

Нет!

Перестань дуться, – улыбнулся он. – А ты, дура, попробуй прийти в гости, мы будем ждать, – Рыжик отсалютовал поднимающейся с песка Марианне, а после добавил пару неприличных жестов, характерных для уличных босяков Калабрии. – Мы обязательно должны отблагодарить тебя за трёх гостей.

Ты убил их… – цыганка отшатнулась в сторону, хотя между ней и Дэем и без того пролегало достаточное расстояние.

Конечно. Ты знала, что так случится, ведь это происходит со всеми ворами. Наказание за кражу лишь одно. Ты привела трёх голодранцев, пожертвовала ими, чтобы попытаться напугать маленькую, глупую Марту. Зря, – Дэй повернулся к Марианне спиной и начал отряхивать гневно отбрыкивающуюся Феличе. Под его ладонями ткань становилась сухой, словно морская вода впитывалась в светлую кожу парня.

Что у нас случилось? – Бо приблизился к ним и внимательно посмотрел на старшего брата. Тот, перестав приводить в порядок одежду Фели, занялся её головой, восстанавливая размокшую причёску. Марианна, воспользовавшись тем, что на неё не обращают внимание, банально сбежала, мелькнув драным подолом и дырой в подошве кед. Видно, «призванное чудовище» она тоже побаивалась, несмотря на всю свою браваду.

У нас веселье. Думаю, вам понравится, – Дэй засмеялся. – Старику приглянулась девчонка, приплывшая вчера на остров. Она забавная, хоть и немка. А как готовит…

Немка?! – взвилась Фели, напирая на Дэя. – И он… хочет её… Её… А я?!

При чём тут ты? – оба мужчины с непониманием посмотрели на сестру.

Ему нужна новая дочь? Я слишком плохая, да? Я уже не гожусь для него? Почему ему нужна ещё одна дочь? Бо? Дэинаи?! Ты так защищаешь её! Что она такое? – Фели вцепилась пальцами в вылинявшую и ветхую ткань майки и начала трясти Рыжика, добиваясь ответа на вопрос. Тот невозмутимо молчал, спокойно перенося истерику сестры. Майка была менее устойчива и в некоторых местах ткань начала «ползти». Не услышав от брата ни слова, Фели рухнула на колени и заплакала. Слёзы текли по прекрасному лицу и сначала она молча глотала их, стирала, пыталась остановить, а потом наконец разревелась. Громко и с подвываниями.

Что это с ней? – Дэй недоумённо посмотрел на Бо. – Она последний раз так ревела, когда я в её новую тряпку саженцы завернул.

Не знаю, – Бо мотнул головой и присел на песок, рядом с рыдающей женщиной. – Что с тобой, милая?

Я ему больше не нужна, да?

С чего ты решила?

Ну, раз о хочет новую дочь, значит я ему уже не нужна! – провыла она из-за ширмы собственных ладоней. – Я глупая, я плохая, я ужасная! Меня никуда нельзя отпускать одну, папа не верит мне. Ко мне всё время пристают, но я же не виновата. Я не такая! Я не умею готовить, я плохая дочь…

Ага. А я – плохой сын, потому что зову его старым кретином и во вторник сбросил в море, – Дэй уселся с другой стороны и приобнял Феличе. – Хватит реветь, тут и так солёной воды много. К тому же, я только что высушил твои штанишки, а теперь они снова в песке.

Ненавижу, ненавижу её, – заревела та, совершенно не слушая брата. Лицо Дэя вдруг перекосилось.

Ненавидишь? – он резко отдёрнул ладони Фели от лица и, обхватив пальцами её подбородок, заставил поднять голову. Жёлто-каряя, тёплая радужка мгновенно потемнела, как только напротив неё возникла лазурно-бирюзовая. – Не смей так говорить. Или мы с Борхой должны были так же орать, когда отец заметил тебя на мелкой, грязной улочке? Ах, тебе не нужны сыновья, хочешь, чтобы была дочка? Ненавидим-ненавидим её, давай-ка её притопим! – Дэй проговорил это писклявым и утрированно-несчастным голосом, корча кривую рожицу. Но уже через секунду и выражение лица Рыжика, и его тон стали максимально серьёзными. – Это выбор и желание отца. И он будет делать так, как хочет и тогда, когда хочет. Наша задача – проследить, чтобы никто не мешал ему.

Зачем тогда ты позволил уйти цыганке-оборванке? – Фели, уже почти успокоившаяся, с лёгким недоумением посмотрел на брата.

Она дура. Я уверен, что у неё ничего не получится просто потому, что она не знает, как делаются подобные вещи. Интриги, заговоры, подставы и предательства… Это же по твоей части, Бо. Как думаешь, Марианна действует в верном направлении?

Глупо и непоследовательно, – он пожал плечами. По-хорошему, ей надо было не задерживать их, привлекая ненужное внимание, а постараться изолировать и долго, медленно убивать, занимая этим то время, какого ей хватило для выполнения безумного плана. Оборванка же лишь разозлила, обозначила своё существование, да ещё и подставила свой драгоценный табор. Ну, а заодно и Буджардини с тремя безымянными воришками.

Вот-вот… Именно поэтому я хочу позволить ей встретиться с Мартой, так или иначе. Девочка должна полностью определиться со своими желаниями и приоритетами. Внутри неё слишком много противоречий! Контрастное вещество в действии, – Дэй покачал головой и вдруг обнял Феличе. – Не плачь. Знаешь, а ведь она завидует тебе. Всем нам.

Почему? – надрывно промычала Феличе, пытаясь сдержать новый поток слёз. Дэй вздохнул.

Эх ты, коровка. Потому что у тебя есть братья, любящие тебя только потому, что ты есть, – он осторожно провёл рукой по её волосам, ощущая их шелковистость и прихотливые извивы. Перед его глазами так и возникала картина того, как Бо – сосредоточенно и с явным удовольствием – плетёт тёмные, тяжёлые косы и как улыбается Феличе. – А ещё есть отец, и он не обделяет тебя вниманием и заботой, он гордится тобой, глупая ты девчонка.

Правда, гордится? – в хрипловатом от плача голосе было столько наивной надежды, что Рыжик еле удержал смешок.

Бо, ты что, бил её по голове? – Дэй с притворным гневом посмотрел на него. Брат только хмыкнул. – Наша сестрёнка соображает ещё медленнее, чем обычно! Её мозги стали черепашкой…

У нас были сумасшедшие по накалу событий сутки. Не удивительно, что теперь Фели размякла.

Ясно всё с вами. Вы веселитесь, гуляете, убиваете, оставляя за собой след из мертвецов… Вы не размякли, вы обнаглели! Даже мне ничего не сказали, всё приходится узнавать самому. Это не честно! Я тоже хочу размяться. Поэтому предлагаю вместе – втроём – покончить с Марианной, этой ошибкой рода людского. После того, как она сыграет свою роль, конечно.

Не мог даже предположить, что подобные отцу и Таниле могут быть такими… такими идиотами! – Бо вытянул ноги, поправил мешающуюся чинкуэду и задрал голову. Лазурное небо медленно подкрашивалось розовым – солнце клонилось к горизонту и пылало, прощаясь со своей властью. Скоро будет ночь. Судя по настрою Дэя – весёлая ночь!

Ничего, мы исправим это. Да, коровка? Скажешь ещё раз «му»? – Дэй щёлкнул Феличе по носу, и она надулась, словно обиженная девочка.

Не обзывайся. Раз папе та девочка так нравится, то я… я же не могу ничего сделать. Мне только немножко обидно. Кажется, что я не нужна.

Новый ребёнок в семье и классическая проблема принятия. Хочешь, запишем тебя к психологу? Только после твоего визита его придётся убить, но не ради сохранения некоей мифической тайны, а что бы он, сойдя с ума от твоих излияний, особо не мучился.

Ты злой.

Какой есть, – Дэй засмеялся. – А вот Марта назвала меня чудом. И обещала зашить майку. А ещё она невероятно вкусно готовит, может сотворить настоящий крокембуш129 и безумно влюблена в Марасу. Ей не нужно ничего знать об острове и каких-то его тайнах, о странностях и дикости его трав. Она любит наш маленький клочок камней и земли, любит искренне и беззаветно. Уже одного этого достаточно. И отцу едва ли не в рот смотрит, готова быть уборщицей, лишь бы её оставили.

Хреновая жизнь у девки, раз её так прельстили старый дом, маяк и наш Старик, с его-то выходками, – Бо вздохнул, вспоминая себя. Яркая снаружи жизнь, пустота в сердце и тусклое, унылое отчаяние в конце.

Я была неправа, – признала наконец Фели, нервно теребя браслеты. – Правда, очень неправа! Мне стыдно. Я обещаю, что буду хорошо себя вести, – она немного заискивающе заглянула в глаза Бо, явно дожидаясь его одобрения. Тот только вздохнул и улыбнулся ей. Ну что взять с неё, с вечного ребёнка?

Отлично, – с явным облегчением произнёс Рыжик. – А то у меня для вас подарок, и как-то неправильно дарить его детям, которые плохо себя вели.

Но-но! – Бо, перегнувшись через сестру, пихнул его кулаком в плечо. – Разошёлся. Хватит подражать Старику, – переглянувшись, они оба еле скрыли улыбки. Подражать… сложно не пытаться подражать человеку, безраздельно властвующему в твоей душе. Тем более, что именно он и дал её, как и новую жизнь.

Ладно, пойдёмте, покажу вам подарок. Мы отправимся вместе, но покину я вас немногим раньше – не так уж много у меня сейчас свободного времени.

Дэй поднялся, помог Феличе встать на ноги, и они с Бо в четыре руки отряхнули её от песка. Та только попискивала от слишком крепких шлепков. Кажется, в этот раз лёгкую порку она заслужила!

Пора обратно, надо подыграть папиному плану…

Ты назвал его папой! – обрадованно воскликнул Фели, поворачиваясь к Бо. – Ты так редко это говоришь…

Чтобы он не расслаблялся. Ну ладно, пойдём уже. Фели, ты куда?

Я сумку в траве оставила.

* * * * * * *

Корабль приближался к острову уже в темноте. Внезапная, быстрая буря скрыла небо, убила закат с ловкостью опытного душегуба, окрасив всё свинцово-угольным цветом. Тревожным, траурным… Яркое море почернело, белые пенные перья превратились в серые горсти пепла, взлетающие и опадающие с остывшего пожарища. Неистовый сильный ветер наполнял паруса и бриг несся вперёд, разрезая высокие волны. Место у штурвала пустовало – управлять кораблём не было нужды, он и так, как охотничий пёс по следу, шёл прямым курсом на Марасу. На намертво закреплённом штуртросе130 висела поношенная клетчатая рубашка, в нагрудный карман была всунута скомканная панама. Чем-то она полюбилась Бо, обычно презиравшему любые головные уборы. Феличе стояла на самом носу, держась одной рукой за такелаж кливера, а другой сжимала бутылку с вином, наконец-то дождавшуюся своего часа. Лёгкое, белое, оно приятно будоражило кровь и оставляло на языке прозрачный сладкий привкус. Рядом с Фели, привалившись спиной к мокрому от брызг борту, сидел Дэй и с кожурой ел помятый, но не утративший вкуса апельсин. Второй он держал в руке и изредка подбрасывал, наслаждаясь видом летающего оранжевого геоида; шарообразную форму за прошедшие сутки апельсин потерял безвозвратно.

Он великолепен! Он прекрасен! – Феличе, приложившись к бутылке, зашлась хохотом. – Этот корабль, Дэй… Он такой огромный! И трюм просторный, и палуба широкая. Гораздо больше нашего малыша. А зачем нам такой большой корабль?

Я же сказал – это подарок. К тому же… Он давно был у меня на примете, но вам с Бо очень нравился маленький иол. Поэтому этот красавчик ждал своего часа на дне.

И как он называется?

Бриг.

Нет, какое у него имя? – Феличе нетерпеливо повернулась к нему. Ветер трепал свободные пряди и казалось, что к высокой короне на её голове прикреплена чёрная вуаль. Вот, кто был «радостной вдовой», а не Марта, как она называла себя.

Думаю, будет справедливо, если имя бригу дадите ты и Бо. Должны же вы что-то своё добавить! – Дэй пожал плечами и засунул в рот оставшийся кусок апельсина. Яркий сок потёк по подбородку, мешаясь с солёными каплями.

То есть? – женщина непонимающе тряхнула головой.

Я приметил корабль, Марта нафантазировала всякую пакость, а вам двоим – давать нашему детищу имя!

А что именно она придумала? – пытливо, словно выведывая какую-то тайну, спросила Фели.

Бриг с серыми парусами и носовой фигурой в виде ассирийского царя, – дословно ответил тот и принялся за второй апельсин. Времени оставалось мало, они совсем чуть-чуть обгоняли бурю, буквально вели её за собой, а он ещё должен был встретиться со Стариком. Обязан был! И не только встретиться, но и поговорить. – Знала бы Марта, что её шутка имеет двойной смысл!

Так вот почему носовая фигура так странно выглядит! А я думала, что кто-то никогда не видел Нептуна, и поэтому…

Фели, его действительно никто никогда не видел. А это – ростра с галеона «Пророк Авраам» и наверняка она изображает царя Нимрода. Но лучше уточни, спроси у Бо, он лучше знает всякие странные истории, смысл которых я до сих пор не могу понять! – Дэй пожал плечами, изображая недоумение, а после огладил крепкое дерево борта, не скрывая довольную улыбку. – Можно сказать, в этот раз у меня получилась сборная модель. Все же галеон был слишком сильно разрушен. Потом напомни мне отметить на карте, где он лежал – там ещё много интересного осталось.

Обязательно! – глаза Фели вспыхнули от предвкушения нового поиска сокровищ.

Ладно, мне пора, – Дэй поднялся, помахал рукою Бо, который сидел на рее, и обнял Феличе. – Бриг дойдёт до южного берега. Шлюпка, думаю, вам не понадобится, так что встретимся на острове. Мне ведь ещё и за маяком присмотреть надо будет.

У тебя так много забот… Папа совсем тебя загрузил!

Мне это нравится, Фели. Какой смысл быть живым и слоняться без дела? – он подмигнул ей и исчез в россыпи брызг, оставив после себя только запахи апельсина и йода.

Рыженький, – с нежностью произнесла Фели, хихикнула и задрала голову, находя взглядом Бо. На миг ей сделалось страшно – он сидел с наветренной стороны, частично спрятавшись за парусом, и казалось, что ветер вот-вот снесёт его вниз. – Бо? Ты не разобьёшься?

С какой стати? – весело крикнул тот.

Он наслаждался ветром, бурей, гулом моря, готового обрушиться на берег. Восторг и предвкушение веселья кружили голову и Бо казалось, что если он не будет держаться руками за рей, то порыв ветра подхватит его и унесёт с собой, в клубящееся чернотой небо. –

Не беспокойся, Феличе. Наслаждайся, радуйся! – он вскочил на рей ногами и, чуть покачиваясь, заговорил размеренно и напевно:

О, были неспроста шторма со мной любезны!

Как пробка лёгкая, плясал я десять дней

Над гекатомбою беснующейся бездны,

Забыв о глупости береговых огней.

Как сорванный дичок ребенку в детстве, сладок

Волны зелёный вал – скорлупке корабля, –

С меня блевоту смой и синих вин осадок,

Без якоря оставь меня, и без руля.

Бо декламировал громко, яростно, и даже свист ветра не мог заглушить его голос. Неистовые, рвущие гортань и воздух слова звучали гимном надвигающейся бури, её предвестием и торжественной осанной. Бо терялся в чёрно-синем сумраке, таял в жемчужно-сером тумане парусов, и только его глаза горели восторженным зелёно-голубым светом.

И стал купаться я в светящемся настое,

В поэзии волны, – я жрал, упрям и груб,

Зелёную лазурь, где, как бревно сплавное,

Задумчиво плывёт скитающийся труп!131

Лицо брата, искажённое каким-то диким вдохновением, казалось Феличе неимоверно прекрасным и напоминало чем-то лик их отца.

Что это, Бо? – Феличе недоумённо покачала головой, а после секундного раздумья, отпила ещё глоток вина.

Поэма Рембо, «Пьяный корабль». Почитай обязательно – тебе точно понравится! – он вдруг прыгнул вниз, игнорируя удобные для спуска ванты, и лишь у самой палубы ухватился за тали. Аккуратно опустившись на палубу, он подошёл к сестре, отобрал у неё бутылку вина и сам сделал большой глоток, с наслаждением чувствуя во рту хоть что-то кроме соли. – Точь-в-точь про этот бриг!

Дэй посоветовал выбрать ему имя…

Ну, учитывая уродца на носу, пусть будет Энки!132 – мужчина засмеялся, прикрыв глаза. Вавилонский царь, да? – Уж Старик-то должен оценить нашу шутку!

* * * * * * *

Это всё мелочи.

Ничего подобного.

Вы так упрямы, Марта!

А вы снова перешли на «вы»!

Ты тоже, – Лино чуть склонил голову, признавая пат.

Они стояли на краю обрыва, у маяка, и одежду трепал сильный, пахнущий грозой ветер. С востока надвигалась плотная стена серых и тяжёлых туч. Она шествовала по небу величественно, неторопливо, никуда не спеша и никуда не опаздывая. Чёрная снизу, подсвеченная изнутри последними лучами жаркого солнца, туча казалась выкованной из чугуна и золота, и на вид такой же тяжёлой и была.

Mia Marta, почему же у тебя такой тоскливый взгляд? Нет необходимости присутствовать на свадьбе сестры, нет необходимости изображать дочернюю любовь. Ничего нет, а ты печальна!

Именно, – Марта кивнула, продолжая завороженно смотреть на огромную тучу. – Ничего нет, синьор Лино! Так пусто, и я даже знаю почему, но… – она усмехнулась, стараясь скрыть за попыткой наигранной бравады горечь и сморщилась, осознавая неудачу. – Честно говоря, мне стыдно за свою семью и особенно за себя. Хочется, чтобы случившегося не было, чтобы вы не видели и не слышали этих… как бы помягче назвать?

А не надо никак называть! – Лоренцо сунул руки в карманы, глубоко вдохнул свежий, пахнущий холодом воздух, и улыбнулся. Ветер ерошил его короткие волосы, отголоски солнечного света рождали красновато-золотистые искры в глазах, и выглядел он лет на пятнадцать моложе, чем утром, после спасения из грота. – Думаешь, твоя семья исключение из правил? Всегда есть любимчики и уроды, непутёвые сыновья и умницы-дочки! Плохие родители и ужасные дети. Так было и будет, и этот Уроборос вечен!

А у вас… у тебя есть любимчики?

Да, – Лино кивнул. – Дэй – любимый старший сын, Бо – обожаемый младший, и Феличе – моя ненаглядная дочь. Одновременно с этим у меня есть старший ceffo, младший bastardo и избалованная fessa133. У них, в свою очередь, тоже есть отец и есть старый мудак, который зачастую портит жизнь. Не даёт Бо маяться дурью из-за проблем самоопределения, вынуждает Фели учиться и заставляет Дэя надевать приличную и целую одежду.

Здорово! – Марта улыбнулась.

Завидуешь? – Лино покосился на неё. Внимательный, острый взгляд скользил по лицу женщины, по напряжённой фигуре, по развеваемым ветром остриженным волосам. Он усмехнулся. Отстригла патлы, да… Дурочка!

Я уже говорила – конечно, я завидую! – Марта покачала головой и поправила воротник блузки, сбитый набок набирающим силу ветром. Скоро тучи дойдут до острова и попытаются его утопить. – И я говорила, почему. Мне… мне хотелось бы этого – эмоционального, зависимого, взаимного родства! А не сохранения приличий социальной ячейки общества, объединённой ДНК и законом. Это противно, если честно! – Марта сцепила зубы, удерживая рвущееся наружу продолжение своего нытья и почувствовала, что скулы начинают гореть. Она что, пытается навязаться, давя на жалость? С другой стороны, Дэй и сам предложил ей побыть здесь недельку! Но у неё мало денег и короткий отпуск, и её ждёт унылый Дармштадт и работа, с которой она собралась увольняться.

Так может, хватит продолжать жрать сухую лепёшку, если тебе подносят сочные отбивные? – Лино пнул камушек и тот улетел далеко вперёд, за линию галечного берега, в волнующееся море. Марта проследила за ним взглядом и кивнула своим мыслям.

Можно, я погуляю?

Не советовал бы тебе это делать – будет настолько темно, что ты можешь заблудиться.

Пойду на свет маяка! – Марта пожала плечами и, развернувшись, направилась прочь. Ей в спину полетел голос Лино – острый, бьющий точно в цель и похожий на дротик:

Подумай, bella signora – почему мы с тобой здесь и сейчас. Я и ты.

Не знаю. Дэй учил меня думать, но я плохая ученица. Я вам чем-то интересна. Вряд ли бы вы возились так долго со мной, не будь у вас ни капли заинтересованности во мне. Только я точно знаю, что это не тот интерес, что заставляет двух разнополых людей искать уголки поукромнее и заниматься репетицией воспроизводства, – Марта мелко засмеялась, вспоминая о причине обвала в гроте. – Это дарит мне надежду, синьор Лино. И делает зависть к твоим детям ещё острее. Это больно, знаешь ли. Ну, я пойду.

Марта покачала рукой в воздухе и направилась прочь, стараясь держать спину прямо. Проходя мимо тайника, она, особо не скрываясь, забрала нож и двинулась в сторону апельсиновой рощи. Почему-то ей очень хотелось встретить грозу на том самом обрыве, где она ночью познакомилась с Дэем. Где впервые увидела странный янтарь Марасы.

Она шла и шла, не обращая внимания на ветер и надвигающуюся темноту. Только звуки шагов и шелест листвы, только собственное дыхание и ощущение тяжёлой рукояти ножа в кармане. Вдруг, что-то изменится – она или реальность вокруг. Вдруг чудо вернётся снова? Или же она просто попрощается с прежней жизнью, что не так уж и мало и явно стоит угрозы быть залитой дождём!

Поздравляю – эмоциональное выгорание за пару часов. Ты совершенствуешься! – Дэй, спокойный и немного грустный, сидел у стены маяка, возле миртового кустика, за которым Марта прятала нож. При появлении Лоренцо маленький паучок, до этого тихо сидевший на плече Рыжика, торопливо перебрался на стену и скрылся за пологом из листьев.

Не выгорание, Дэй. Разве ты не видишь, что это всего лишь тишина перед штормом, – Лино остановился рядом с сыном. – Зато вместе с бурей придёт и веселье! Финал, кода четырёхчастной сюиты, звучащей уже множество столетий!

Ты так воодушевлён, Старик, – Дэй вздохнул. – Не пожалеешь? Ты ведь любишь грозы, разве тебе нужна тихая гавань?

Ещё как нужна, – фыркнув, словно его смешило недоверие сына, он провёл ладонью по лицу. Ему снова было сорок лет – хищный, жёсткий, уверенный в себе и своих действиях мужчина. Он смотрел в спину удаляющейся Марте и с его лица исчезали все признаки эмоций.

И что мне теперь делать? – то ли совета спросил, то ли потребовал указаний Дэй. – Ты ведь совсем недавно вещал про воскресенье, а теперь решил всё переиграть и форсировать события!

А зачем тянуть? Иногда события не следуют одни за другими, они возникают из ниоткуда, как нож в руках ночного убийцы! Тёмные улицы Неаполя, базилик, мирт и чуть затуплённая сталь, – Лино беззвучно рассмеялся. – Сегодня! Я хочу всё сегодня, Дэй! К чёрту материк, город, свадьбу лгуньи и слепца. В этот раз на Марасу занесло достаточно много грязи, чтобы мне могло захотеться ещё немного запачкаться.

Твоя нетерпеливость уже в третий раз немного пугает меня, – Дэй лениво потянулся и, прикрыв глаза, поудобнее устроился у стены. – Ты так не сказал, что мне делать, Старик.

Слушай, сын, тишину – эту мёртвую зыбь тишины, где идут отголоски ко дну. Тишину, где немеют сердца, где не смеют поднять лица,134 – тихо проговорил Лино. – Тысячу раз был прав тот, кто связал вместе эти слова. Тысячу раз была права Мать-Паучиха, когда произнесла их при мне. А на счёт Марты не беспокойся. Она сама решит, большая уже девочка. Чинить или ломать, или строить заново… Ты научил её думать, подтолкнул замерший разум, так что у девочки есть шанс принять верное решение. Но это должен быть только её выбор!

Её? Ты отсёк пути к отступлению – семья презирает ребёнка ещё больше, а ты поманил её заветной мечтой. Кроме того, я пошёл тебе навстречу, и чёртова гитара будет петь то, что я приказал. Разве это выбор? – Дэй начал сердиться.

Я люблю всех вас троих, Дэинаи, – жёстко произнёс Лоренцо. – Но даже Борха не вошёл в семью просто так, хотя он был более чем достоин! Я сделал выбор, но ведь ничто не даётся без соответствующей платы. Дарёным редко дорожат, а вот завоёванным…

Они возвращаются, – Дэй резко вскочил с земли и повернулся к нему. – Ночью будут здесь.

Так я и знал, что детки плетут интриги за моей спиной. Надеюсь, вам весело, – неожиданно тепло улыбнулся Лино. – Как же мне нравится, когда вы действуете сообща, а не шляетесь не пойми где, лелея свои дурные желания! Mia bambina уже сейчас объединяет вас. Кажется, само провидение прислало её. Сказал бы я, если бы верил в это провидение.

А во что ты вообще веришь, Старик?

В нас.

* * * * * * *

Венсан неторопливо нарезал тонкими пластинками сыр сорта грюйер. Твёрдый, жёлтый, он манил пикантным ароматом и обещанием лёгкого орехового привкуса на языке. За ним, с голодным видом подкравшейся к курятнику лисы, наблюдала Сандра. Она обожала этот сыр и Венсан был рад побаловать свою невесту-лакомку. Он купил целую головку и теперь старался, нарезая сыр так, как любила Сандра – тонкими, едва ли не прозрачными ломтиками. Правда, ему бы хотелось, чтобы Сандра смотрела с подобным голодом на него, а не на треклятый сыр, ведь после вчерашнего, немного сумбурного секса у них больше так ничего и не случилось, но он списывал это на нервотрёпку из-за свадьбы и ситуации с сестрой. Вот ведь мерзкая сучка!

Готово! – красиво разложив сыр на деревянной тарелке, он пододвинул угощение невесте, плеснул в два бокала немного вина с прекрасным цветочным ароматом, и улыбнулся Сандре. – Ну, за нас?

За нас, – немного скованно ответила она, отсалютовала бокалом и сделала глоток. И тут же потянулась за сыром.

Как это мило! – сидящая в другом конце комнаты Лидия с умилением посмотрела на парочку влюблённых, а затем тяжело вздохнула. Ей всё не давала покоя судьба Марты, смешной и странной девочки, но акцентировать на этом внимание ей не давали. Анна чётко обозначила свою позицию – с глаз долой и без вопросов, так что женщине пришлось подчиниться чужому решению. Не могла ведь она устроить скандал из-за этого! Хорошо хоть хозяин острова, явно ответственный и внушающий доверие человек, решил приютить глупышку. С другой стороны, одинокая девушка и взрослый мужчина, явно долгое время обходящий без женщин, да ещё его смазливый сынок, были не лучшим сочетанием. Мало ли!

Да, мило до тошноты, – Регина скривилась.

Внезапно начавшийся ливень едва не испортил завершение дня. Пришлось сворачивать беседу, перетаскивать продукты в дом, сушиться… а после выяснилось, что занять себя в доме почти нечем! Шахматы отмели сразу, два стеллажа с книгами на итальянском языке не заинтересовали никого, и лишь найденная колода антикварных карт смогла как-то скрасить вечер. Родители и присоединившаяся к ним Регина играли в преферанс за небольшим столом, и тайком наблюдали за воркующими женихом с невестой. И только Регина знала, что больше всего её подруженька сейчас хочет сидеть не с Венсаном, а с Этьеном, мыкающимся по почти пустой комнате в поисках развлечения.

Наконец, Этьен устал от метаний от одной светлой стены к другой, и, сообщив, что ему нужен скотч, отправился на кухню. С неё он вернулся вместе с бутылкой и старой гитарой. Регина насмешливо вздёрнула брови, глядя на это безобразие.

Ты решил снова побренькать, терзая наши уши? Гитара же рассохлась!

Ну, вчерашний забавный мужичок на ней же ведь как-то играл, – Этьен уселся на низкий диван устроил гитару на колене и прошёл пальцами по струнам. – Ха! Ещё держит строй!

Заказы принимаешь? – Лидия с надеждой глянула на друга сына, одновременно делая запись о взятых очках в лист-пульку. Игра на мизер шла у неё лучше, чем распас, и Лидия радовалась удачной партии. Почему бы не отметить это песенкой?

Если бы… Я так, нотки вспомнить, – Этьен отпил глоток прямо из бутылки, чем заслужил два неодобрительных взгляда со стороны дам и один завистливый от Анри, после чего принялся тихонько дёргать струны. Вскоре он добился какой-то осмысленной мелодии, то ли придумав на ходу, то ли подобрав на слух что-то знакомое, и начал повторять её раз за разом, добиваясь ровного звучания. Чуть тревожный, хроматический рефрен поплыл по гостиной, мешаясь со светом старых электрических ламп и зажжённых для уюта свечей.

Вроде бы, я эту мелодию где-то слышала! – Сандра воспользовалась случаем, чтобы отвлечься от жениха и обратить свое внимание на его друга. – Кажется, это Кэтти Пэрри?

Нет, ты что! Это больше похоже на Нину Хаген, – усмехнулся Венсан, не замечая её манёвра. Регина лишь хмыкнула, отвлекаясь от карт. Вот же…слепой крот! Да ещё и с дурным, старомодным вкусом! Он бы Эдит Пиаф вспомнил, лягушатник чёртов! – Милая, ещё чего-нибудь?

Нет-нет, а то не влезу в платье! – Сандра поспешно покачала головой, продолжая коситься на Этьена.

Да, что там Марта говорила Регине про бархатное пончо? – задумчиво спросил неизвестно у кого Этьен, продолжая наигрывать свой тревожный мотив. По нервам упомянутой подружки невесты будто резанул острый скальпель, и Регина едва не выронила карты.

Милая, ты поддерживаешь ставку, или… – начала было Анна, но та прервала её. Сложив карты, Регина поднялась.

Мне нужно пройтись.

Но ведь снаружи ужасный дождь!

Я ненадолго, – она улыбнулась родителям, кивнула Сандре и, поправляя на ходу платье, двинулась к выходу.

Марта, значит. Ни часа без воспоминаний об это мрази! Вот бы ещё разок встретиться с ней, как днём – в укромном месте без лишних свидетелей. Встретиться и договорить до конца, поставить на место страдающую алкоголизмом королеву драмы! Эта мысль раскалённой иглой засела в мозгу разозлённой женщины. Ввинтилась острым шурупом. Найти Марту. Найти. И не только поставить на место, но и отделаться от мешающегося мусора, не дающего отдыхать. Зря её сюда позвали, зря её в тюрьму не посадили. От Марты надо избавиться, как от назойливой мелодии, и всё!

Злая зависть разъедала Регину изнутри. Сколько лет она пыталась выбраться из той ниши, где застряла после окончания университета – стабильная работа, стабильная зарплата и ни одной ступеньки наверх! Попадались приличные, то есть богатые мужики, но жениться они, вскормленные новыми правилами жизни и свободы, не желали, а для содержанки Регина была слишком своевольна. Эта же… сначала выскочила замуж за богатенького дурачка, а теперь и вовсе нашла себе то ли хозяина острова, то ли его сынка, а то и обоих!

Регина шагнула под дождь, поёжилась от охватившей её прохлады, а затем зашагала прочь от дома. Изящные босоножки давили размокшую землю, платье быстро пропиталось водой и прилипло к телу, волосы обвисли, утратив форму и объём, но это не волновало её – Регине требовалось срочно избавиться от этой занозы в жизни.

Марта Риккерт должна умереть. Марта Риккерт обязана умереть!

* * * * * * *

Найти отца не составило труда. На родном острове, где каждая травинка жила лишь благодаря его прихоти, всё тянулось к тому месту, где стоял хозяин. Так и Бо, выбравшись на берег и устроив Феличе под раскидистым тамариндом, в защите от ветра, не раздумывая направился вверх по тропинке, мимо редких банксий и шиповника. Ноги сами вынесли его к домику для гостей, в окнах которого горел свет, а после – в апельсиновую рощу. Самое любимое место Дэя. То ли дело было в том, что подобное тянется к подобному, то ли в замечательном обрыве, с которого открывался едва ли не лучший вид на море, но Рыжик больше всех мест любил именно этот кусок земли и камня.

Ещё когда Бо пробирался мимо зарослей акации, он заметил невысокую, одинокую фигурку, задумчиво бредущую по кривой траектории в том же направлении, что и он. Досадливо выругавшись, Бо заложил небольшой крюк и вышел к роще у самого обрыва. Ветер пах солью и водой, готовясь принести с собой кроме туч ещё и грозу. Первые дальние отсветы уже расчерчивали небо на горизонте, окрашивая серый свинец лилово-белым.

Лоренцо Энио Лино стоял у самого края, спиной к роще, и со странной улыбкой смотрел на ярящиеся волны. Бледное, почти белое лицо было спокойным, недвижным, только ярко-синие глаза горели от предвкушения да кривились губы. В его пальцах был зажат листок бумаги, и при приближении Бо нахальный ветер вырвал его, унеся в сторону кипящего моря.

Salve, Pater, – поздоровавшись, он остановился рядом, вглядываясь в черты лица Лино. Такое выражение он видел лишь однажды – когда они увозили на остров Феличе. Что-то мычащую, то заходящуюся плачем, то сгибающуюся от дикого хохота, безумную уличную девку.

Salve, Caesar. Salve, nihil135, – ответил тот, даже не поворачиваясь в его сторону.

Кажется, этот девиз звучит лучше, чем предыдущий. Спасибо! Как только обзаведусь щитом, то сразу напишу его.

Где ты потерял мою дочь?

Феличе на берегу – любуется подарком Дэинаи и перебирает драгоценные побрякушки. Даже если начнётся снежный буран, то она не скоро прекратит своё занятие. Да и не заметит этого тоже.

Как много гостей, званых и незваных, – Лино повернулся к сыну и рассмеялся. – И долгожданных. Я жаден, но не столько же! Что вы натворили на берегу, Борха?

Это так важно?

Должны же мы поговорить о чём-то, пока ждём начало патетической части «немецкой сюиты». Марта бредёт в сомнениях и тревогах, и у нас есть минут десять до того момента, как ударят первые литавры.

Опять занял место кукловода?

Дирижёра, кретин! – Лино отвесил ему лёгкий подзатыльник. Бо, отвыкший от подобной экспрессии в свой адрес, удивлённо округлил глаза. – И потрудись объяснить, зачем ты прирезал дурачка Буджардини?

Слишком много болтал. К тому же, он вывел на остров вашу с Танилой сестру по несчастью, – Бо отвернулся от отца, вглядываясь в море. Многоликое и непредсказуемое, оно могло быть всем и ничем, безграничной пустотой. То бурное, полное угрозы и несущее смерть тому, кто посмеет сунуться в его пределы. То тихое, полное безмятежного спокойствия и древней красоты, неподвластной никому из живущих на свете. То жадное, а то оставляющее на берегу чудесный янтарь и – изредка, только для вечного ребёнка – хранящиеся на дне сокровища. Жемчужные нити, золотые браслеты, серебряные зеркала. Сейчас же Бо по нраву было именно такое море – буйное и злое. – Или по счастью? Ты рад своему существованию, Старик?

Интересно, как же Буджардини это сделал? – Лино прищурился, игнорируя последний вопрос сына. – Чужой крови я не чуял!

Вот так, – Бо вынул из кармана горсть мелких подвесок, подобранных у берега залива Гольфо-ди-Сант-Эуфемия.

Меня и моим же барахлом?! – Лино возмущённо выругался. – Вот же мерзкая глотательница хе…

Что значит – твоим?

Это не очень короткая история, так что слушай и мучайся. В известный год, пока мы следовали за тобой до самой Испании, я увлёкся созданием мелких драгоценных вещиц. Это прекрасно убивало время. Ты сидел заточённый в крепости в Ла-Мота, ожидая то ли приговора, то ли спасения, Дэй искал растения для Ядовитого Сада и мне нечем было заняться! К тому же побрякушки в моём исполнении неплохо ценились… Что-то мы продавали, что-то я дарил, а вот эта мелочь спасла меня от голода!

Короче можешь?

Могу, но не хочу. Люблю семейные истории! Мы с Дэем решили ненадолго вернуться домой, высадить дрок136, и по пути слегка повздорили…

Слегка?

Не перебивай, тупое животное. Этот засранец выкинул меня в Балеарское море, милях в сорока от Мальорки. Кажется, ему не нравился мой план дать тебе шанс получить свободу путём сложения внутренних обстоятельств и личных усилий, и Дэй хотел устроить твой побег самостоятельно, не дожидаясь пока на это решится испанская оппозиция. И я две недели провёл на мелком каменном островке, где со мной были лишь ящик с камнями и бутылка кьянти. Всё просто – подобное к подобному, и с помощью сделанных мной подвесок я приманивал птиц. Надо же мне было чем-то питаться! Точнее, не надо, но мне так хотелось. Пришлось утопить подвески в своей крови, конечно, и это явно оставило след, – Лино взял апатитовую раковину и подбросил на ладони. – Птицы ведь живут лишь у берега, по-иному зазвать их глубоко в море не получалось! Я их жрал сырыми и ждал, когда Дэй вернётся.

Лино сунул руки в карманы брюк и поднял лицо к небу, наслаждаясь мелкими каплями начинающегося дождя. Он молчал и Бо не торопил его с продолжением. Это было бесполезно. Неожиданно Лоренцо качнулся на мысках, слегка подаваясь вперёд, к морю, и проговорил:

Ты сильно приглянулся Дэю. Я успел обдумать этот вопрос и не стал пороть мерзавца, когда он вернулся за мной.

А после? – Бо неотрывно смотрел на отца, стараясь услышать не только ответ, но и увидеть его – во взгляде, в движении узких губ, в морщинках около глаз, в движении плеч и повороте головы. Ответ на любой вопрос, который соизволял дать Лино, надо было ловить именно так.

А после мы следовали за тобой до Наварры, где наблюдали за попытками то вернуть былое величие, то помереть каким угодно способом, но лишь бы не от скуки и злобы. Признаюсь, это было несколько гнетущее зрелище. В Памплоне мы наконец встретились, потом ещё раз в Логроньо, а под Мендавией ты, скотина, попытался отрубить мне голову, – Лоренцо прицельным щелчком отправил подвеску в лоб Бо и скривился. – Неблагодарный Бычок.

Насколько я помню, после всего этого ты перерезал мне горло.

Себе, вообще-то, тоже! – Лино рассмеялся и мазнул пальцем по своей шее. На белой коже ненадолго проявилась чёрная узкая полоса, пересекающая гортань, и почти невидимая в сгустившейся темноте. Точно такая же мелькнула и на шее у Бо, чем вызвала его недовольную гримасу. Он думал, что убил наглого бродягу ещё в Риме, когда был жив «тот» отец. Проклятый мерзавец постоянно попадался ему на глаза и его вечное присутствие нельзя было счесть обычным совпадением! Шпионом он не был, убить не пытался и лишь наблюдал со стороны, раздражая и играя на нервах одним своим существованием. Первый раз Бо убил его сам. Второй раз жизнь бродяги попытался оборвать Мигель Корелья137. А затем неубиваемый паскудник сам явился к нему в Памплоне, столице Наварры, куда удалось бежать из Испании – живой, невредимый, по-прежнему наглый, и он тогда вспылил. От чего и возникли слухи о его, Бо, сумасшествии. Зараза… – В общем, эти подвески я отдал Микеланджело за его статую «Давид де Роган», в начале восьмого года. Она была мне не особо нужна, но я не мог не подкормить голодающий талант! Зато теперь у Феличе есть прекрасная вешалка для шарфов. Потом Микеланджело подарил подвески своей музе, Виттории Колонна и та, благочестивая ханжа, с удовольствием их носила. После её смерти они перешли в дар монастырю, а дальше затерялись и оказались на дне моря. Пока ты их не вытащил. Очаровательная спираль паутины косвенных знакомств… Видно, «сестра по счастью-несчастью» их учуяла и поняла, как можно использовать. У меня такое ощущение, будто кто-то украл мои ношенные брюки. Надеюсь, не с целью онанировать на вытянутые коленки!

Вспышка молнии озарила возмущённое лицо Лино, на котором, противореча отображённым эмоциям, смеялись глаза, а следом на место мелкому дождю пришёл ливень.

С целью гадить, и тебе же. – Бо убрал россыпь серебра обратно в карман. – Ты создал эти подвески, но они пробыли слишком долго у Марианны, вот всё и сложилось. Одну из подвесок, кстати, Буджардини в прошлый приезд довёз до острова и вернул обратно, обозначив ею путь.

Ладно, он исполнил свою задачу, прикрыв ошибку предка – доставил на остров Марту, так что земля ему галькой морской с ежиной шкуркой. О, подожди, – Лино развернулся, вглядываясь во мрак апельсиновой рощи. Совсем рядом, метрах в сорока, стояла под деревом та самая серая фигурка и напряжённо вглядывалась в бушующее небо. Невзрачная, мокрая и откровенно жалкая.

Это она? – Бо с сомнением покосился на «мышку». – Слишком уж… никакая.

Мне что, принимать в семью только за сиськи? Тогда надо выгонять тебя и mio coglione! – по-немецки, но с родной руганью, ответил отец. – Нет, тут дело во внутреннем сумасшествии! В упорстве и любви, мой дорогой Борха.

А за тем деревом кто?

Одна из лишних девок. Останешься посмотреть?

Конечно, – Бо с интересом наблюдал за тем, как девица в коротком платье, осторожно выходя из-за апельсинового дерева, старается бесшумно подкрасться к Марте. Её усилия были напрасны – свист ветра, гроза и внутренняя сосредоточенность жертвы скрадывали все звуки, и «охотница» могла шуметь сколько угодно, оставаясь незамеченной. Бо прищурился и закусил губу, с азартом ожидая дивного зрелища – доказательства права. Права быть в семье.

И ещё, Борха. Нет.

Что – нет? – он с некоторым подозрением посмотрел на отца.

Первое «нет» – я оставлял в живых ублюдков, посягнувших на мою дочь, совершенно с другой целью. Второе «нет» – не этого всего я хотел, и для тебя, и для Феличе. Третье «нет» – я не всегда вас слышу, у меня есть уважение к вашей жизни и жалость к собственному разуму, которому не все знания полезны. А сегодня ты слишком громко кричал. – Лино говорил, не отрывая взгляда от Марты, и поэтому не видел, как Бо попытался скрыть улыбку, а потом и вовсе отвернулся, чтобы беззвучно рассмеяться.

* * * * * * *

От созерцания содержимого ларца Феличе отвлёк не снежный буран, а книга. Это было необычно для неё, но ведь и находка была не простой! Поначалу она решила, что это проделка Бо. Брат знал, что она была способна читать даже в темноте, и поэтому мог оставить ей подобное напоминание об их уговоре, чтобы она не тратила зазря время в ожидании, а занималась чем-то полезным. Но Бо всегда предупреждал её о своих планах, проговаривая всё по два-три раза, и не в его духе было подкидывать ей такие книжки-загадки. А в том, что это была загадка, Фели не сомневалась.

Во-первых, текст старой, ветхой книги с надорванной обложкой не принадлежал к категории классической литературы. Во-вторых, он был написан кусками, на смеси языков, и было сложно понять смысл слов, вьющихся чёрной лентой по пожелтевшей бумаге. Братья и папа постоянно учили Феличе чужой речи, но она постоянно её забывала, и поэтому не могла прочесть ни слова. Лишь почти в самом конце небольшого томика Фели нашла отрывок, напечатанный сразу на двух языках – итальянском и латыни.

Наморщив лоб, крутя в пальцах тяжёлую цепь с цветами из оникса, Фели потихоньку разбирала смысл предложений, думать забыв о буре и дожде. Ведь если рядом с ней оказалась подобная вещь, то это вряд ли было просто так! Папа, Бо, Дэинаи – не важно, кто оставил старенькую книгу. Важно было то, что её оставили несомненно для неё, и Феличе не собиралась расстраивать свою семью.

Дуэндэ. Книга, найденная на южном пляже острова Мараса

Я боюсь потерять это светлое чудо,

что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,

я боюсь этой ночи, в которой не буду

прикасаться лицом к твоей розе дыханья.

Я боюсь, что ветвей моих мёртвая груда

устилать этот берег таинственный станет;

я носить не хочу за собою повсюду

те плоды, где укроются черви страданья.

Если клад мой заветный взяла ты с собою,

если ты моя боль, что пощады не просит,

если даже совсем ничего я не стою, -

пусть последний мой колос утрата не скосит

и пусть будет поток твой усыпан листвою,

что роняет моя уходящая осень.138

2002 год. Зима

По разбросанным вещам нагло бродил хозяйский кот. Синьора Кларисия души не чаяла в тощем любопытном бандите и позволяла ему делать всё, что хотелось. Лере это даже нравилось. Питомец, несмотря на неприглядную внешность любителя уличных боёв, был очарователен и очень походил на свою хозяйку. Боевая старушка, весело шамкая и подмигивая, безостановочно тараторила, носилась по дому со скоростью реактивного пылесоса, успевая делать сотню дел одновременно. За отдельную плату она стирала и гладила вещи постояльцев, готовила им обед, рассказывала новости и даже приносила газеты. Всё к вашим услугам за дополнительные два евро! С Леры старушка деньги не брала – та в первый же день, не выдержав, нарисовала портрет синьоры Кларисии, отчитывающей одноухого любимца, и тем самым пролезла к ней в сердце. Мало кому из жильцов нравился своенравный кошак! С безымянным животным Лера поладила сразу – он не царапал старенький чемодан, не ссал в кроссовки, а она не гоняла его из комнаты и чесала по мере надобности. Кот был счастлив, она тоже, но больше всего радовалась хозяйка. Игнат же ворчал и мрачнел с каждым днём, с каждым часом, что они находились у моря. Нервное ожидание, тремор и волнение спали, когда стало ясно – чудо само собой не произойдёт. Надо бродить, искать и думать, догадываться самим, и первые четыре дня из выкроенных пятнадцати ушли именно на осознание этого простого факта.

Сегодня мы пойдём на пристань, – Лера копалась в ворохе одежды, пытаясь найти новые джинсы, купленные специально в поездку. Штанов не было… Зато, почему-то, нашёлся свитер, который она точно не клала. В феврале температура в Калабрии днём держалась на отметке в шестнадцать градусов, и поэтому можно было обойтись и без тёплых вещей. Тем более, что здесь беспрестанно светило солнце, дующий с моря ветер всё равно был ласков, а безумные ароматы чужого мира заставляли забывать о погоде. Запахи соли и вина были повсюду, они проникали в одежду, кожу и волосы, въелись в кровь и не желали её покидать.

Опять? – Игнат, развалившись на столе, свесил руку и провёл ею по спине кота. Тот вздрогнул, но не зашипел и не сбежал. Хозяйский кот был первым животным, хоть как-то отреагировавшим на призрака, и Лера сочла это хорошим знаком.

Ага. Будем высматривать корабли!

Тут только катера и лодки, иногда – яхты. Ты думаешь, что приплывёт прекрасный бриг, или челн Харона, и увезёт меня в царство Аида?

Аид в Греции, а мы в Италии, тут Плутон правит царством мёртвых. И кроме пристани, кораблей и самого моря я не вижу больше ни единой зацепки, поэтому пойдём туда. К тому же, поменять билеты и улететь в Испанию, в Гранаду, не получится – я толком так и не выучила ничего из итальянского языка и с трудом покупаю даже себе мороженое. Ну, а ещё у меня испанской визы нет. Ох, ну где мои джинсы?!

Надень юбку, ты же привезла её.

Не брала я юбку!

Я и не сказал, что ты брала её. Ты привезла – maman всё же сунула на дно чемодана «приличную» одежду, – призрак извернулся, сделал вид, что закидывает ноги на стену и, замерев в неудобном для живого человека положении, принялся рассматривать белёный потолок.

И ты молчал? Это я что, с одними-единственными штанами осталась? – Лера с сомнением посмотрела на маленький, крохотный балкончик-эркер, на котором была натянута верёвка для сушки белья, где висели тщательно застиранные и пока ещё мокрые старые джинсы. После того, как у неё спёрли футболку, вывешивать свои вещи на общую сушилку во двор она не рисковала.

Пока девушка думала о разумности ношения мокрой одежды, Игнат тайком рассматривал её саму – изящная, лишённая болезненной хрупкости, но при этом не обладающая Ленкиными чрезмерными формами, Лера выглядела отлично. Если бы не одно «но» – одетая в длинную «спальную» рубашку, едва прикрывающую ягодицы, без штанов и в одном носке, она неприятно напоминала о недавно просмотренном (ну зачем?!) фильме «Лолита». Сходство усиливалось тем, что Лерке в мае должно было исполниться двадцать четыре, а ему самому шёл уже сто тринадцатый год. И сравнивание себя с Гумбертом настроение не улучшало!

Ладно, надену эту чёртову юбку… – Девушка вытащила-таки из вороха вещей, которых ей надавали в поездку Ленка и Маргарита, пресловутую одёжку. Чёрную, узкую, длиной до колена. – Да уж, с белыми кроссовками она будет смотреться замечательно. Я стану похожа на покойника, смывшегося с собственных похорон. Какая милота! – продолжая ворчать, Лера юркнула в тесную ванную конуру, где были лишь умывальник и унитаз, и принялась переодеваться.

Я тебя всё равно вижу!

Видь, – разрешила Лера. Высунув из-за двери голову, она показала Игнату язык и пояснила. – Не от тебя прячусь, а от старого козла с газеткой. Он постоянно пялится сюда.

А ты окно закрывай в следующий раз, когда решишь одеваться, и смотреть никто не будет…

Не могу привыкнуть к солнцу, вот и не получается шторы задёрнуть. Оно же тёплое, яркое! А дома сейчас минус двадцать, постоянные тучи и ветер, – девушка вылезла из конуры, поправила у настенного зеркала чуть великоватую юбку и чёрную водолазку, после чего наконец-то принялась собирать сумку. Игнат застонал – почему-то, приехав в Италию, Лера стала до ужаса несобранной, начала просыпать сигнал будильника, врезаться в прохожих, путать право и лево, терять сигареты и… постоянно улыбаться. Кажется, она была счастлива каждую секунду, что находилась в Калабрии. – Всё, я готова! – она уже стояла у двери, впихивая ноги в кроссовки и одновременно с этим надевая куртку. – Пойдём! Будем следить за кораблями и людьми, может, что и найдём.

Думаешь, всё дело в кораблях? – Игнат «провалился» сквозь стол и лениво поднялся с вытертого паркета, дурачась и кривляясь.

Конечно! Калабрия – сельский регион, здесь древних некрополей или величественных замков нет. Хотя… есть что-то норманнское севернее отсюда, но нам точно не туда. Таня говорила про море.

Хорошо, пойдём.

Потерев прикрытый тельняшкой живот, призрак неспешно пошёл вслед за Лерой. Та заперла дверь в комнатку, поздоровалась с парочкой постояльцев и быстро выбежала из дома, под ласковые лучи зимнего солнца. Было бы чуть теплее, она бы обязательно полезла купаться в море! Омича холодной водой не испугаешь.

Наблюдатель и исследователь из Леры был плохой. При первой же возможности она доставала из сумки альбом, карандаши и рисовала. Иногда – стоя посреди дороги, иногда – скорчившись на каком-нибудь обшарпанном парапете или обосновавшись под развесистым деревом. Она зарисовывала всё – прохожих и маленькие магазинчики, кроны пиний на лазурно-ледяном небе, бродячих кошек и ленивых добродушных собак. Бойкие, живые итальянки приводили её в восторг, и она могла пройти два квартала, следя за своей «жертвой», чтобы увидеть нужный для рисунка поворот головы смуглой красавицы. Игнат молчал и таскался следом, терпеливо ожидая, когда художник в Лере заткнётся и позволит заняться делами. Так было и в этот раз – отойдя на пару кварталов от дома синьоры Кларисии, она «зависла» и потратила полчаса на запечатление апельсинового дерева, окружённого кустами бергамота. Хорошо хоть, что вечноцветущая бугенвиллия прекратила приводить её в неконтролируемый восторг и Лера научилась проходить спокойно мимо малиновых, красных или багровых соцветий.

Ma сherie, ты не забыла, с какой целью вышла из дома?

Всё-всё, я уже закончила, – на ходу засовывая альбом в сумку, Лера наконец-то оторвалась от вида апельсинового дерева и виновато улыбнулась Игнату. – Не смогла удержаться.

Мы так до вечера до пристани не дойдём.

Сейчас только десять утра! У нас полно времени, и мы всё успеем. О, смотри какая опунция139!

Слушай, давай ты купишь фотоаппарат и просто заснимешь эти сра… pardonne moi, прекрасные виды?

Зачем? – она недоумённо посмотрела на Игната, потом смутилась и зашагала ещё быстрее. Прохладный, весёлый ветер дул с моря, ерошил ей волосы, и халцедоновые бусины-ягодки на заколке сверкали особенно ярко. Лера вдела её в волосы сразу, как только прошла паспортный контроль в аэропорте, и снимала только на ночь.

В прошлый раз мы бродили по самой пристани. Что будем делать теперь?

Предлагаю порасспрашивать о редких кораблях. Думаю, разговорника и словаря, а также пары евро, хватит для этого. Всегда есть местные легенды и слухи, не пригодные для путеводителей и справочников. Ну, а заодно мы будем присматриваться к странным людям.

Тут все странные. Особенно мужики, выщипывающие брови, и считающие, что это нормально, – Игнат брезгливо скривился. – Пидорасы.

Ну, зато эту странность компенсируют некоторые итальянки за тридцать. Они мужественно носят усы и не бреют их, – Лера захохотала, обращая на себя внимание прохожих. Не далее, чем вчера Игнат довольно красочно восхвалял фигурку молодой итальянки, идущей перед ними и поэтому видимой только сзади. И зад этот был впечатляющ и манящ, даже Лера оценила. А потом девушка обернулась, и призрак разразился потоком обиженной брани.

Посмеиваясь и тихонько переговариваясь в наиболее малолюдных местах, чтобы не обращать на себя внимания, они дошли до моря. Оно не переставало восхищать, очаровывать и манить к себе. Лера уже раза три приценивалась к предложениям шустрых владельцев катеров и моторных лодок, предлагавших прокатиться по море, но каждый раз отказывалась. Денег было не так уж и много, сколько их может понадобиться в дальнейшем она не знала, и тратить их впустую не собиралась. Всё же, кроме оплаты билетов, визы, жилья и прочих нужных расходов образовалась ещё одна статья, непредвиденная, но обязательная для Леры. И на неё девушка потратила едва ли не половину средств, полученных за проданную дачу. Она оплатила сиделку для умирающей Светланы и очень скромные, но всё же приличные похороны для женщины, заранее подписав договор с похоронным агентством. Без этого Светлане грозило провести последние дни жизни в одиночестве, а погребена она была бы в безымянной могиле, среди бомжей, алкашей и прочего сброда. Эту тему они с Игнатом не обсуждали. Он попытался что-то сказать, поблагодарить за то, что она делает для его же потомка, но не смог выдавить ни слова. Лере же не нужно было ничего слышать, она и так всё видела по его глазам.

Постарайся узнать что-то про обычные корабли, деревянные. Или про какие-нибудь кораблекрушения. Может, мне надо просто утопиться в Тирренском море.

И ожить русалкой? Или русалом, как правильно-то? – Лера увернулась от шустрого велосипедиста и ответила на возмущённую ругань ему классическом «факом». Впрочем, никакой агрессии не было – экспрессивность, не больше. Для местных подобное поведение было нормой.

Да хоть кракеном! Хотя не думаю, что в этом есть смысл. Нам бы в какую-нибудь библиотеку попасть, но ты же читать по-итальянски не можешь.

А ты?

Нет, конечно, – Игнат фыркнул. – Ладно, пошли опрашивать местное рыбацкое население. Вдруг, кто заговорит.

Ну, за пару евро они много чего скажут, намотав мне пасту на уши вместо лапши, – смеясь, девушка сбежала по ступенькам, приближаясь к пристани, и приготовилась снова изображать из себя глупую туристку из Восточной Европы, а точнее из Сербии. Вокруг её соотечественников тут ходили какие-то монструозные слухи и открещиваться от них или оправдываться Лера не собиралась. Дурная «клюква» – водка, балалайка, медведь, ушанка, автомат Калашникова – уже успела надоесть. Нет уж, сербов тут было мало, определить различие никто не мог, так что девушка нагло врала всем, включая свою домовладелицу. На всякий случай.

Почти четыре с половиной часа наивная сербская туристка пыталась узнать у местных моряков слухи и легенды о море, кораблях или хоть чём-то подобном. Она делала круглые глаза, изображала восторженную дурочку, угощала пивом или горячим кофе, и натыкалась на один и тот же ответ – «Странное? Тут нет ничего странного». Привычные слухи о Морском Дьяволе перемежались рассказами о таинственны огнях, появляющихся в море после шторма, но все эти сказки Лера давным-давно нашла в мировой сети, оккупировав ближайшее интернет-кафе.

Вот что, ma cherie, – Игнат попытался аккуратно усесться в пластиковое кресло, поёрзал в нём, как будто дешёвая мебель действительно могла быть неудобной для призрака, и пересел на спинку, поставив ноги на сиденье. Так ему было легче контролировать своё положение, не «проваливаясь» в мебель. – Это всё дурно пахнет.

«Ты о чём?». Синий маркер едва не разрывал тонкую салфетку, пока Лера торопливо писала вопрос.

Сидя в уличном кафе напротив дорогого ресторана, она пыталась понять – что было не так? Тревожное чувство неправильности не покидало её, делая солнечный день тусклым.

Дело даже не в том, что моряки не хотят рассказывать легенды и сказки о кораблях и море, слухи и пугалки, – Сложив руки на коленях и сцепив их в замок, Игнат с подозрением оглядывал улицу. – Они не хотят даже врать за деньги.

«Точно! Я даже не обратила на это внимание!».

Плохо ты ещё людей знаешь, вот и не замечаешь некоторые вещи. Да брось ты свой маркер! Лерка-Валерка, мы так с тобой до самого вечера с бумажками мучиться будем. Доставай бандуру, – призрак фыркнул, глядя на Леру, успевшую измазать пальцы синими пятнами. Она тяжело вздохнула, но послушалась и достала из сумки неисправный, но очень большой и заметный диктофон, после чего положила его на стол. Какое счастье, что сломанная электронная игрушка попалась ей на глаза возле местной свалки. Игнат видел, что в фильмах некоторые персонажи пользовались такими, создавая послания или аудиодневники, и счёл это хорошей идеей. Так можно было спокойно общаться с Леркой, делая вид, что все слова девушки предназначены плёнке в кассете, тем более что здесь вряд ли мог найтись знаток русского языка.

Ну всё, теперь буду изображать умалишённую репортёршу, – Лера чуть нервно хихикнула, делая вид, что адресует свои слова диктофону, а не Игнату. – И всё же, почему все опрашиваемые мной моряки, рыбаки и прочие несчастные так скучнели, когда я пыталась расспросить о чём-то необычном?

Потому что «необычное» тут явно есть. И моряки с рыбаками это если не скрывают, то точно стараются не упоминать лишний раз. Тем более не горят желанием раскрывать тайны чужакам.

И что будем делать?

Думать. Ты верно угадала, решив остаться в Сан-Эуфемии.

Ну, Таня упоминала её. Она сказала – «следы святой Эуфемии». В Калабрии только это место подходило под такое расплывчато-точное определение. – Лера улыбнулась подошедшему официанту, заказала кофе и аранчини,140 тыкнув пальцем в нужные строчки меню, после чего снова вернулась к разговору. – Следить за местными бесполезно. Расспрашивать, как выяснилось, тоже. Караулить целыми днями, вертясь меж лодок и катеров, тоже глупо – я смогу опознать «корабль-призрак» или нечто подобное, только если оно будет выглядеть как «Летучий Голландец» из легенды. Остаётся надеяться на чудо и ждать у моря погоды.

Угу. То есть, мне всё же придётся «топиться». Вдруг на сушу выйдет какой-нибудь Нептун и велит прекратить засорять его владения, – Игнат покивал с преувеличенной бодростью, а потом проскользнул сквозь стул, одновременно становясь на ноги. – Ладно, ешь свои рисовые шарики, ma cherie, и надейся, что они не отложатся на твоей талии. А я прогуляюсь.

М-м?! – Лера вопросительно вздёрнула брови, опасаясь высказывать вопрос вслух – официант с её заказом уже подходил к столику.

Не можешь же ты есть и говорить с диктофоном одновременно. Это уж точно будет странно. Буду через полчаса, – призрак махнул ей рукой и направился прочь. Лера тяжело вздохнула и занесла вилку над сочными кругляшками аранчини. Больше всего ей хотелось – исключительно из милосердия – воткнуть эту вилку в кое-чью задницу. Ведь отрезвляющая боль, приводящая в чувство, это милосердие, не так ли?

Неторопливо уничтожая скромный обед, Лера поглядывала на прохожих, примечая чужие манеры, чужую походку, чужие взгляды и даже дыхание. Это всё удивляло, интересовало и манило, но в тоже время было сборищем второстепенных мелочей, отвлекающих от основной цели. А цель представлялась смутно и неопределённо. Свойства известны, а объект – нет. Та ещё задачка! Поэтому Лера, стараясь отвлечься от загнанных в тупик мыслей, рассматривала людей, особое внимание уделяя открытой веранде ресторана напротив. Такое соседство было довольно интересным. Дорогое заведение, прилизанное, с историей и знаком качества, а напротив него – пластмассово-бумажное кафе с местным вариантом фаст-фуда: паста, пицца и джелато141. Подобных контрастов в Сан-Эуфемии было много, но девушка не переставала им удивляться.

Её блуждающий взгляд, рассеянный и полуслепой, внезапно ожил, блеснув рыжими крапинками у зрачка. По улице, направляясь явно в ресторан, шла настолько колоритная парочка, что Лера не выдержала и полезла в сумку за блокнотом. Выругалась, осознав, что скоро они скроются внутри изящного здания, а она упустит, не успев рассмотреть, и снова нашла их взглядом.

Высокая женщина с фигурой римской богини, обладающей и статью, и телом, и изяществом, шагала по старой мостовой, и стук каблучков её великолепных туфель звучал как метроном для сердец всех мужчин, что видели её. Распущенные волосы тёмного, почти чёрного цвета, свивались в прихотливые, подобные змеям локоны. Они обрамляли лицо и спадали на спину лёгким густым пологом. Тёплое платье холодного бледно-розового цвета резко контрастировало с оливковой кожей, придавая яркой внешности итальянки нежный оттенок. Плащ тренчкот, более тёмный, чем платье, был распахнут и позволял всем желающим любоваться и высокой грудью, и сверкающим серебряным колье с лиловыми камнями, расплескавшимся на коже белым огнём. А рядом с женщиной, поддерживая её под руку, шёл мужчина. Лера почти не видела его, так как он был ниже своей спутницы, находился с другой стороны, и заметны были лишь чёрные брюки и замшевая куртка цвета белёного льна.

Вместе они походили на зимний рассвет, обретший человеческое тело – холодный, яркий и слепящий. Ей действительно было больно смотреть на эту пару – глаза слезились, а в затылке возникла тупая, слабая боль. Так бывает, когда сдуру глянешь на восходящее солнце, понадеявшись на то, что оно ещё не вошло в полную силу.

Парочка остановилась у входа в ресторан и, пока швейцар раскланивался, красавица обернулась, оглядывая улицу странным взглядом. Лера успела увидеть её глаза – пусть между ними было не меньше пяти метров, но бирюзово-лазурный цвет был различим даже издалека. Что больше всего поразило девушку, так это выражение лица итальянки. Странный, рассеянный восторг делал женщину похожей на девочку, получившую слишком много подарков, и она теперь в растерянности выбирает, какой ей открыть.

Не в силах противиться жжению в кончиках пальцев, Лера напрочь забыла про свой остывающий обед и, выхватив плоский пенал с карандашами, торопливо начала подбирать нужные цвета. Быстрее, пока не забылось! Она бросила последний взгляд, ловя со спины вид живого рассвета, и успела заметить, что у мужчины тоже тёмные волосы, но не как у всех местных, а с чернильным оттенком, и что он осторожно поддерживает свою спутницу, буквально вводя её в двери. Нежно, осторожно, и не так, как обычно водят любовниц. Карандаши скользили по бумаге, пытаясь воссоздать лёгкость и грацию итальянки, её телесную, плотную красоту и прозрачный взгляд. Лёгкие штрихи-намётки создавали плывущую грёзу, которую лишь человек мог принять за обычную женщину. С высоким подъёмом ножки пришлось повозиться, потому что Лера никак не могла точно прорисовать невероятной высоты каблук тёмно-коричневых туфель. А вот колени, выглядывающие из-под подола, получились сразу – круглые и аппетитные. Рядом с воздушной мечтой, зачем-то решившей облечься плотью, монохромной тенью скользил мужской силуэт, и его тень расплывалась хищной кляксой, закрывая и пряча следы. Лера не успела увидеть лица, и поэтому нарисовала мужчину вполоборота, оглядывающимся, следящим за теми, кто посмеет похитить сокровище.

Лера! – окрик Игната заставил её вздрогнуть и выплюнуть зажатый во рту карандаш. Призрака всегда злила эта привычка…

М? – округлив глаза, она просто мотнула головой, пытаясь понять по виду переполошенного мужчины, что произошло. И не сразу осознала, что на его лице расплывался, наливаясь краснотой, обыкновенный синяк. У призрака!

Бросай всё, пошли быстрее! – он махнул рукой, пытаясь схватить её и вытащить из-за стола, словно забыл о том, что не мог ни к чему прикоснуться. – Ну же! – и Лера, ни о чём не думая, бросила драгоценный блокнот на столик и побежала следом. Она оставила даже сумку…

Что случилось?! – как можно тише спросила она, нагнав Игната.

Потом, просто не отставай, – и понёсся ещё быстрее. Лера, взвыв, попыталась прибавить ходу, но если призрак мог спокойно пролетать сквозь людей, то Лере приходилось их огибать, уворачиваясь заодно от редких, но всегда возникающих не вовремя велосипедистов. Минут через десять, когда Лера совсем выдохлась, они остановились возле бара «Nostromo142». Раскрытые двери, ругань и непонятная лужа на пороге странно контрастировали с более чем дорогим внешним видом заведения. – Он сюда зашёл! Я его проследил и сразу за тобой. Ну не мог он за пару минут уйти.

Мы сюда-то не меньше двенадцати бежали, – еле выдохнула Лера, держась за правый бок. Ох, права была Ленка – куда ей бегать с такими лёгкими?! – Кто «он»? Тот, кто тебя ударил? И как?!

Как-как, – Игнат зло ударил ногой по урне, и его сапог провалился в неё до колена. – Шёл сквозь толпу, и наткнулся на этого красавчика. Врезался в него! Представляешь? Ну, выругался от изумления. А тот зарядил мне в морду и спокойно пошёл дальше. Я за ним, разумеется. Он почти сразу в этот бар зашёл, я успел заметить.

А чего ты не остался тут? Мог же попробовать с ним поговорить! Ох, мой бок, мой ливер, требуха моя бедная… Подожди, я дыхание переведу.

Он меня уже видел! Думаешь, после такого приветствия, – Игнат ткнул пальцем в скулу, – он захочет разговаривать? Да я таких надменных сукиных сынов знаю – ни за что со мной этот мужик разговаривать бы не стал. Сам такой же был. А тебя он не видел. Может, удастся проследить за ним.

И что я в баре буду делать? Сок пить? О, чёрт…

Ты чего?

Я сумку в кафе оставила, – Лера прижала ладони к горящим щекам, ощущая, как внутри плещется страх. – Паспорт, деньги, ключи от комнатки.

Ну, твою же мать, Лера… – Игнат огорчённо взвыл. – Ладно, забудь. Если что, пролезешь в окно, паспорт восстановим в консульстве, а до тайника с деньгами никто не доберётся, ты его отлично замаскировала.

Хорошо, – уверенность призрака в отсутствии проблем придала ей самой спокойствия. Лера глубоко вздохнула и осторожно вошла в бар. Внутри «Nostromo», несмотря на приличную отделку, дорогую мебель и плоский телевизор в полстены, напоминал обычную привокзальную «рыгаловку» после визита вахтовиков – всё разгромлено, столы перевёрнуты, на полу лужи алкоголя и пять-шесть ругающихся мужчин разной степени побитости.

Его нет. Ушёл, зараза! – Игнат, казалось, был готов взорваться клочьями негодующего тумана.

Signora, il bar è chiuso! – Бармен, тоже имеющий следы недавней драки на своём лице, сразу же замахал руками, пытаясь выгнать Леру так, словно она была наглым голубем.

Scusi. Cosa è successo? – Лера выглядела настолько безобидно и даже немного глупо, что бармен снизошёл до ответа наивной туристке, не понимающей очевидных вещей.

Questo malparido è andato e ha iniziato una rissa. Gli ho appena chiesto di togliere il coltello!

Grazie. Tutto il meglio143. – Лера вышла наружу и, прислонившись к стене, потрясла головой.

Ну что? Что он сказал?

Я плохо поняла без словаря. Что-то про ублюдка с ножом.

Ага, был у него такой – прямо на бедре висел, – Игнат заходил перед Лерой, мечась как пойманный тигр. – Отличный нож, кстати. Я такой в передаче одной видел – «Gerlach wz. 92», польский, с полуторной заточкой. У него специальные крепления в ножнах, из-за чего его нельзя неправильно выхватить в темноте. Оружие для того, кто явно привык шляться в ненужных местах в ненужное время.

Я всё равно в ножах ничего не понимаю, можешь не объяснять, – Лера пнула кроссовкой стену. – Упустили. Наверняка он специально драку устроил.

Для чего? Если бы я всё же пошёл следом, то он мне бы и врезал, а не стал бы бить морду бармену и посетителям. Нет, ну быстро он слинял! Подрался и ушёл. А они даже полицию не собираются вызывать, хотя там разрушений на многие и многие тысячи лир. То есть евро, – Игнат хмыкнул. – Нет, они этого засранца точно знают, раз не собираются требовать возмещения ущерба. Бармен-пидорас даже из-за разбитого телека не переживал.

Почему пидорас?

Брови выщипаны, – замогильным голосом ответил Игнат. – Ладно, пойдём обратно. Может, от твоей сумки что-то и осталось.

Хотя бы ремешок. На нём очень удобно будет повеситься! – унылый вид Леры и даже будто поникшие завитки волос заставил Игната тихо, но очень серьёзно сказать:

Не шути так. Я тебя очень прошу.

К кафе Лера подходила на ватных ногах, чувствуя, как ноет от страха живот. Почему-то вспомнилось, что свои аранчини она так и не доела. Сейчас подойдёт, увидит, что сумки нет, а официант велит ей платить за надкусанные рисовые шарики. Но рядом шёл Игнат и трусить, убегая от проблем, Лера не собиралась. Тем более, что был шанс забрать хотя бы блокнот. Остановившись на углу соседнего дома, она «в рукав», выкурила сигарету, скинула затушенный окурок в урну и пожалела, что так быстро справилась с собственным отравлением. Хотелось ещё немного потянуть время!

К её великому удивлению, сумка лежала в пластиковом кресле – там, куда Лера её бросила, убегая следом за призраком. Девушка тут же кинулась к ней и принялась копаться в кармашках, проверяя на месте ли все вещи. Паспорт, деньги, ключи… Она бросила взгляд на стол и окончательно перестала понимать, что происходит – блокнот был пуст. Карандаши, как и пенал, лежали рядом с давно остывшим обедом, но белые листы выглядели нетронутыми.

Что за чёрт?! – она нервно затеребила волосы, а потом схватила блокнот и стала проверять его. Не могла же она рисовать пустоту?!

Signora! – к ней тут же поспешил официант, будто ожидавший её. Лера настороженно посмотрела на него и тот начал всовывать ей в руки какую-то бумажку, треща на итальянском с такой скоростью, что у девушки снова заболела голова.

Per favor, parla lentamente144! – заученная фраза из дешёвого разговорника вовремя всплыла в памяти, и официант постарался объясниться ещё раз, говоря медленнее на одну двадцатую от предыдущей скорости. То есть, почти так же. С трудом, используя английские слова, переспрашивая по пять раз, Лера всё же поняла суть его речи и устало рухнула в кресло.

Что? Говори! – Игнат встревоженно заглянул ей в лицо и столкнулся с окаменевшим, неподвижным взглядом.

Потом, – тихо ответила она и, продолжая сжимать в руке переданную-таки бумажку, принялась доедать холодную еду. Руки тряслись и вилка пару раз едва не ткнулась в щёку вместо рта. Закончив есть, Лера почти минуту сидела неподвижно, сверля тяжёлым взглядом соседний ресторан, а потом подхватила сумку и на дрожащих ногах направилась прочь.

Отойдя на приличное расстояние, подальше от любопытных глаз, Лера спряталась за старым кипарисом и, несколько раз вдохнув-выдохнув, медленно раскрыла ладонь, которую так и держала сжатой всё время. В простую белую салфетку были завёрнуты яркие листки, просвечивающие сквозь тоненькую бумагу.

Ну что ты молчишь?! – Игнат, если бы мог, затряс бы Леру как осеннюю яблоньку, не желающую делиться плодами.

Это такое… Как бы сказать-то, а?

Давай с начала, ma cherie. Заодно и успокоишься, – призрак терпеливо смотрел на неё, пока девушка собиралась с мыслями, и всё же дождался начала рассказа.

Я женщину увидела… Она выглядела так, будто сама Афродита сошла на землю! И нарисовала её. А её спутник, оказывается, это заметил. Когда я убежала, он послал швейцара проверить, что я бросила на стол, а заодно присмотреть за оставленными вещами. И тот пошёл! Представляешь? И тот человек забрал рисунок, оплатил мою еду, которую велел оставить на столе, и передал это, – она осторожно развернула салфетку. Четыреста евро, новых и хрустящих, ярко зеленели на белой бумаге. Чуть выше алела надпись, выполненная карандашом для губ или помадой, а ровные круглые буквы были выведены старательно и чётко.

Что тут написано? – Игнат заглянул в салфетку. – Прижми деньги, ma cherie, а то ветром унесёт. Так что там? Я же не понимаю!

Я тоже. Надо в словаре посмотреть, – девушка вдруг воровато оглянулась и засунула огромные – больше чем её зарплата в музее за два месяца! – деньги во внутренний карман куртки. Присев на холодную землю, она торопливо достала словарик, купленный на барахолке в Омске и выпущенный ещё во время Советского Союза. После недолгого изучения, она подняла на Игната взгляд и сиплым голосом выдавила: «Una donna dovrebbe indossare un bel vestito». «Женщина должна носить красивое платье». Это просто подачка от богатой бабы!

Да? И что это за баба, раз официант не прикарманил деньги? И мужика её послушались, вон как тот болтливый олух к тебе летел, чуть столики не свернул. Заметь – твою сумку вообще никто не тронул. А приказ оставить на столе еду? Ты представляешь, сколько кафе потеряло клиентов за тот час, что нас не было только потому, что столик был занят? Нет уж, кажется, мы наконец-то нашли то, что искали. Только не в море.

Да нет, это просто совпадение.

А вот это? – Игнат указал на свой синяк, расцветший красивым лиловым цветом. – Между прочим, когда он меня бил, было больно. Даже сейчас что-то похожее ощущается. Так что вставай, и мы, как Нео, пойдём по следу белого кролика!

Вообще-то, белый кролик родом из «Алисы в стране чудес», – Лера вздохнула и поднялась с земли. – И куда мы пойдём? Расспрашивать в ресторане о посетителях? А если это просто местный мафиози? Меня же убьют. Ну, или побьют как минимум.

Да нет! За кроликом надо следовать иначе. Мы пойдём тратить деньги по назначению, то есть покупать тебе платье! – торжественное провозгласил Игнат. – Красивое! – и рассмеялся, глядя на порозовевшее лицо девушки. Она-то и юбку надела только потому, что джинсы были мокрые, а тут платье! – Пойдём, здесь все магазины рано закрываются, надо успеть. И обещаю – я не буду подсматривать.

Почему?

А надо?

А ты как думаешь?! – Лера показала ему язык, накинула на плечо сумку и направилась обратно, в оживлённую часть городка. – Ещё и вопросы глупые задаёшь!

Эй, ты знаешь, что это жестоко – предлагать подсмотреть тому, кто не сможет даже дёрнуть за лямку лифчика!

Раньше тебе это не мешало подглядывать за девками в душе, за соседями, даже за моими родителями, – Лера обернулась и пошла задом-наперёд, со смущённо-наглой улыбкой следя за Игнатом. Едва ли не впервые она вела себя так нагло, и ей это нравилось. – Чем я хуже?

Тем, что это ты, – буркнул Игнат и зачем-то принялся на ходу делать вид, что поправляет отвороты шинели. – Что за глупые вопросы?

А ты – это ты. И ещё есть мы. Это уже обсуждалось, не пытайся отвертеться! К тому же, сегодня настолько странный день, что я согласна на любое сумасшествие, лишь бы развитие событий приняло нужное нам направление.

Лерка-Валерка, не надо про направление, а то я скажу тебе про положение, наклонение и извращение!

Наконец-то я дождалась, – Лера остановилась. – Говори!

Да что с тобой? Солнцем голову напекло? – Игнат нерешительно замялся рядом, пытаясь понять, что ему делать с новой Лерой – игривой, весёлой, и едва ли не пристающей к нему. С одной стороны, это было обидно – тела ведь нет, с другой – приятно грело собственнические инстинкты и те чувства, что могли появиться в мёртвой душе. Вздохнув, он пошёл дальше. Подглядывать, так подглядывать. Учитывая все необычные события сегодняшнего дня, подобная идея было нелишней – к примеру, в кабинку для переодеваний вполне могла заползти какая-нибудь ядовитая и зубастая кракозябра.

Платье выбрал Игнат. Цвет северного моря, серо-синий, со сталистым отливом, был единственным, что ему понравился. Тёплый кашемир казался мягким и уютным, сглаживая ледяную окраску ткани. На остальные яркие тряпки, которые весёлые продавщицы подсовывали смущающейся, ничего не понимающей из их трескотни Лере, глаз вообще не ложился. К тому же, пожив рядом с самой настоящей художницей, смыслящей в сочетании цветов (почему-то не в своём случае) он тоже кое-чего нахватался. И золотистые, вихрящиеся волосы, как и вечно вколотый в них подарок Тани, как нельзя лучше сочетались с выбранной одеждой. Шустрые итальянки одобрили выбор (знали бы они, кто его делал) и тут же попытались всучить Лере новые сапоги, с ужасом глядя на белые, немного стоптанные кроссовки.

Да бери! Тебе тех денег, что таинственная тётка оставила, на три таких пары хватит, – если бы призрак мог, он бы сам вытащил купюры из кармана куртки и отдал бы их девчонкам-продавщицам. Несмотря на то, что выбранной Лерой магазин одежды был небольшим, недорогим и скромным, сотрудницы в нём своё дело знали и любили, радуясь чуть ли не больше покупательниц любой подошедшей по фигуре вещи. Была ещё одна причина требовать у девушки непременной траты денег – в принесённых ей чёрных сапожках, в новом платье, розовеющая не только от внимания продавщиц, но и от того, что Игнат всё же подсматривал – она была чудо как хороша.

Из магазинчика Лера вывалилась, крепко прижимая к себе сумку и крича одно и то же – «No, no. No!». Сердобольные девочки под предводительством управляющей магазина пытались заменить одолженную у Ленки сумку на что-то более приличное и современное. Они же не были в курсе, что мода в Омске зависела от вкусов китайских поставщиков, а не от Миланских кутюрье!

Ты доволен?

А ты – нет?! – Игнат мерзко захихикал. – Светишься же от счастья. Что ещё бабам надо – деньги да тряпки.

Эй! – Лера всерьёз решила обидеться. Она остановилась, сердито глядя на него и поджимая губы. – Не говори так! Ты сам предложил, а теперь…

Ну, перестань! – Игнат с ужасом увидел, что её глаза заблестели от готовящихся хлынуть слёз. – Я просто глупо пошутил. Ты чего плачешь-то?

Получается так, будто я получила деньги и тут же всё забыла, бросилась их тратить. Ты же знаешь, что это не так! – девушка зашмыгала носом, стараясь удержаться от плача, но это было сильнее её. Слишком нервным, богатым на потрясения выдался день.

Пойдём домой, а? Ma cherie, тебе надо поужинать и лечь спать, – Игнат закружил вокруг неё, стараясь заглянуть в глаза. – Завтра снова попытаемся найти того козла с ножом, наверняка у нас получится!

Угу, – она закивала головой, продолжая стискивать сумку. – Пойдём. Я постараюсь снова ту женщину нарисовать – ты должен её увидеть. Она такая красивая!

Да плевать мне на эту красотку. Лучше двигайся, темнеет уже. А нам ещё через половину города идти. Не люблю я в последнее время рисковые прогулки.

Угу, – снова промычала девушка, шагая рядом с призраком. Прежняя лёгкость, подкреплённая случайно брошенным комплиментом призрака, снова вернулась к ней. И она спокойно шла по улицам, оглядывая окрестности, замечая синие бутоны ирисов, цветущих в Калабрии в феврале, радуясь шелесту листьев бергамота и беспечной болтовне Игната. Всё должно было быть хорошо!

Незнакомец знал, где нападать и когда – в двух кварталах от дома синьоры Кларисии, у тех самых зарослей бергамота, окруживших апельсиновое дерево, которые утром зарисовывала Лера. Он не напрыгнул, не выскочил, не догнал – он появился из темноты чёрным силуэтом и ударил, метко направляя нож прямо в сердце. Игнату. Того спасла лишь старая военная выучка, не истёршаяся из памяти тела за долгие десятилетия посмертного существования. Она поднялась из глубины, сразу вернув его почти на столетие назад, когда смерть можно было встретить в любую секунду, когда нельзя было расслабляться ни на миг. Отскочив в сторону, Игнат прижал руку к груди, с ужасом и радостью ощущая разошедшиеся края тельняшки и боль. Его порезали! До него дотронулись!

Вали отсюда! – рявкнул он застывшей каменным столбом Лере, а неожиданный убийца почему-то придал ей нужное направление, самолично пихнув в сторону. Оглушённая мощным толчком, растерянная, Лера всё же смогла сохранить равновесие и, кое-как выровнявшись, заорала во всю мощь лёгких:

Помогите! Убивают! – при этом она совсем забыла о том, что находится в Италии, что притворяется сербкой, и что даже дома после подобного крика все плотнее задёргивают шторы и закрывают двери, не торопясь выйти на зов. Что уж говорить про эти края, где даже горящая машина не вызывает желания позвать полицию и комментируется одним словом – «Mafia».

Беги! – Игнат снова уклонился от ножа, а затем ударил сам – кулаком по роже. Он уже понял, что столкнулся с тем самым козлом, что разгромил бар, а до этого врезал и ему. И это было замечательно! Вновь ощущаемое тело пело от восторга и счастья, рвалось в бой, словно оно снова принадлежало двадцатисемилетнему молодому мужчине, привыкшему к войне и близкой смерти, радующегося им, потому что это позволяло ощущать свои силу, власть и правоту. Почувствовать месть, принести смерть тем, кто убил жену и брата, выкинул на улицу мать и детей. Ненадолго жизни смешались, и та, что он прожил давным-давно наслоилась на нынешнюю. – Иди сюда, сука белогвардейская. Иди!

Не было тёплой Италии и диковинного бергамота, не было рядом встрёпанной Леры. Был двор занятого чужаками дома, в котором он вырос, был ледяной ноябрьский ветер, несущий ледяное крошево, и бешенство заставляло лезть в одиночку на пятерых, с одним лишь ножом. Тогда Игнат победил…

Он поднырнул под руку, обернулся и ударил сцепленными в замок руками по затылку. Враг уклонился, став текучим, как вода, и его нож задел бок призраку, разрезав шинель.

Сука, я ж её с офицера снял! – Игнат попытался двинуть сапогом по чужой коленной чашечке, но нападавший снова избежал удара. И в этот миг в незнакомца врезалась Лера, размахивающая бесполезной сумочкой. Сумочкой, набитой вещами в лучших традициях торговок-челноков. Бутылка воды, блокнот, диктофон, словарь старые кроссовки и юбка с водолазкой, карандаши и косметичка. Серьёзного вреда девчонка причинить не смогла, но явно отвлекла, сбила с толку и немного оглушила, задев своим баулом по голове. Мир на секунду замер, скованный страхом, и Игнат понял, что его дурочку сейчас убьют. Он рванулся ей навстречу и, даже не осознавая, что делает, оттолкнул в сторону. – Убирайся отсюда!

Щаз! Чтоб он тебя убил?! – её глаза сверкали в свете узкого, яркого полумесяца так, будто это она была тайным убийцей.

Uscire di qui, piccola pazza,145 – тихо, почти ласково произнёс упомянутый убийца, легко поднимаясь на ноги, и по лезвию зажатого в руке ножа скользнул матовый блик.

Бежим! – взвизгнула девушка и, схватив Игната за рукав шинели, помчалась прочь. Даже в охватившей её панике она понимала, что вести напавшего на них ублюдка к дому нельзя. Во-первых, она всё равно не успеет справиться со множеством замков, навешанных бдительной старушкой, а во-вторых, это будет самой большой ошибкой – привести опасность в то место, где живёшь сам и где спят дети и женщины, приехавшие на отдых.

Асфальт будто сам ложился под ноги, новые сапоги не скользили по мокрой траве, и даже коварные выбоины больше не попадались на пути, решив не перенимать опыт своих сибирских товарок. Тёмный поздний вечер ослеплял светом редких фонарей, улюлюкал свистящим ветром и хохотал голосами редких прохожих – красивая девушка, тянущая за руку оборванца в тельняшке и странном пальто, их веселила.

Два человека бежали по переплетенью улиц и двориков, забирая всё ближе к морю; только одна тень мелькала, заполошно ища выход. Вскоре в лицо дохнуло холодом и влагой – забрав слишком сильно вправо, оба беглеца выбежали к глухой части пляжа, отделённой от города глухим забором и зарослями вечнозелёных кустарников. Дальше по берегу располагался залив Гольфо-ди-Сант-Эуфемия, красивейшее место в окрестностях, но это мало интересовало Леру и Игната. Прекрасный вид, открывающийся им, тоже не трогал. Шепчущие волны, перламутровые улыбки пены, усмешка полумесяца и шорох песка под ногами. Обстановку можно было назвать романтичной, если бы не приближающаяся к ним фигура убийцы, каким-то образом сумевшего обогнать их.

Игнат зарычал и бросился ему наперерез. Растянув губы в хищной, злой усмешке, он успел первым нанести удар, снова ответив за дневную «встречу» – с размаху залепил в скулу. Руку словно обожгло огнём, но даже боль была сейчас в радость. Он смог взять Леру за руку. Она держала его за рукав шинели. Игнату удалось ощутить прикосновение той, что была его якорем, его счастьем, единственным светлым пятном за всю жизнь. До смерти и после неё. И ради этого стоило бороться и сражаться!

О! Игнат не был наивен и, несмотря на все предсказания Тани, чувствовал и понимал – этот враг его убьёт. Не отправит на покой, не отпустит, а именно убьёт, уничтожит. Зная упёртый характер сдуру влюбившейся в него девчонки, призрак мог точно сказать – Лера не уйдёт, и его убийство произойдёт у неё на глазах. Если представить, что его домыслы на счёт её отношения к нему были верны хотя на четверть, то даже в этом случае его гибель причинит ей боль. А в этом мире никто не мог приносить страдания зарёванной девчонке в жёлтой куртке, пришедшей умирать на кладбище. Не сейчас, когда у Игната было тело и желание бить, быть и жить!

Помогите! – вновь заорала Лера, едва не срывая голос. Страха почти не было, лишь злость и отчаяние захлёстывали её.

Глупая, – шепнул ей на ухо ветер. – Тебе же помогаем, – слова звучали на родном языке, но перепуганная и взвинченная Лера даже не сразу поняла это.

Что? – она резко обернулась, отрывая взгляд от схватки двух тёмных теней, и увидела сидящего в море парня. Вытянув ноги, он удобно расположился прямо на краю прибоя, и наползающие на берег волны то и дело окатывали его водой. – Помогите, пожалуйста! Он же сейчас убьёт Игната.

Конечно, убьёт, – парень говорил спокойно и бесстрастно. Так, как объясняют жалеющему всех подряд ребёнку о необходимости вызова дератизатора, избавляющего от завёдшихся в доме крыс. – С паразитами иначе нельзя, – он поднялся вместе с очередной волной, буквально взмывая над мокрым песком, и шагнул к Лере. Месяц ненадолго высветил его волосы, плеснув на них яркой меди, и так же ярко вспыхнули глаза, став похожими на пронизанный солнцем янтарь. – Здесь не место для подобной дряни и его вина велика и очевидна. А ты должна быть благодарна, что тебя избавляют от…

Нет! – Лера, совсем как маленькая девочка, топнула ногой. – Хватит! – от резкого движения головы заколка, прежде сидевшая крепко и не сваливающаяся даже при беге, вдруг соскользнула с волос и шлёпнулась под ноги парню, едва не попав на мысы старых потрёпанных кед.

Оп-па, – сказал он, отступая на шаг. – Вот дерьмо! – и, сердито сдвинув брови, крикнул пытавшемуся убить Игната незнакомцу: – Bo, fermati!

Тёмная фигура тут же отстранилась и, на ходу убирая нож в ножны на бедре, направилась к вышедшему из воды парню. На Игната убийца больше не обращал никакого внимания. Тот, зажимая порезанный бок, несколько секунд непонимающе смотрел ему вслед, а затем последовал в том же направлении. То ли хотел продолжить драку, то ли стремился к Лере, не желая оставлять её одну рядом с двумя незнакомцами.

Perche?

Questa è una questione che riguarda nostro padre, – буквально выплюнул рыжий и осторожно поднял заколку с песка.

Maldito sea146! – недовольно буркнул тот и надулся в точности, как обиженный мальчишка.

Это моё, – Лера выхватила заколку и попыталась прицепить её обратно, но руки дрожали и не слушались.

Дай я, – Игнат, не обращая внимания на боль – о да, он чувствовал боль! – забрал у неё серебряную вещицу и осторожно заколол ею отросшую чёлку. Лера благодарно пискнула, не в силах выдавить из себя хоть одно вразумительное слово. Радость, охватившая её от простого действия призрака, перекрывала собой даже панику, отметая прочь непонимание и сомнения. Что тут вообще происходит?

Ладно, пока живи, – рыжий подмигнул Игнату, будто не он только что ратовал за его смерть, и направился обратно к морю. На глазах ошалевшей от такого вида Леры, он словно распался всплеском воды и клочьями пены, ярко засеребрившимися в ночной темноте. А следом пришёл гул – далёкий, тяжёлый, протяжный, он шёл из глубины моря, откуда-то издалека, но и на берегу его было прекрасно слышно. А ещё гул прекрасно ощущался всем телом, вызывая одновременно и страх и, почему-то, надежду.

Видишь, мы всё же нашли, – шепнула Лера Игнату, неосознанно прижимаясь к нему, ища у него защиту. Биение её заполошного сердца ощущалось даже сквозь одежду.

Точнее, это нас нашли, – буркнул тот, обхватывая её рукой. Девчонка дрожала, но вряд ли тому виной был ночной холод. Подумав, он осторожно, чтобы не растревожить налитые болью, но так и не кровоточащие раны, снял с себя шинель и накинул ей на плечи.

Но итог тот же! Значит, мы не зря приехали, – она упрямо гнула свою линию, стискивая на груди колючую, грубую ткань, пахнущую влагой, дягилем и порохом.

И мне интересно – зачем, mia dolce signorina?

Сначала появился голос. Он был лёгок, немного небрежен, и чуть хрипловат. Такой голос бывает у мужчин, достигших той поры, когда природный чистый тенор перетекает в баритон. Лера завертела головой, пытаясь найти говорившего. Никого не было.

Что вас привело сюда, паразита и его «якорь»? – незнакомец, как и рыжий «водяной», говорил на её родном языке, но в словах чувствовалась итальянская нежная певучесть, лишённая привычной для местных экспрессивности.

Таня… Она сказала, чтобы мы ехали сюда! – Девушка решила, что заходить надо с козырей. Ведь наверняка эти странные и страшные люди были знакомы с женщиной из осенней рощи. Ведь не могло быть иначе!

Таня? Как интересно плетётся паутина, – прямо перед Лерой возник, одновременно подаваясь вперёд, незнакомый мужчина. Она вскрикнула, попыталась отпрянуть, но тело её больше не слушалось. Судя по забористой ругани Игната, его постигло то же несчастье. – Тогда понятно, – на бледном лице появилась улыбка, больше похожая на разрезавший толщу камней разлом, а синие глаза стали яркими и страшными.

Старик, не пугай девчонку.

А нечего сюда приводить чужих мертвецов. Нам бы от тех, кто поганит море избавиться, и лишние не нужны.

Сравнил! – вернувшийся на берег парнишка, стоя за спиной у приведённого им мужчины, тайком показал ему язык, а потом вдруг подмигнул Лере. Не бойся, мол.

И что пообещала тебе моя рыжая ведьма, раз ты прилетела сюда? – мужчина отстранился, отходя на несколько шагов, и Лера смогла наконец его рассмотреть. Он был невысокого роста, но назвать его «коротышкой» просто не поворачивался язык. Хорошо и органично сложенный, едва ли не классического римского типа мужчина, достигший самого лучшего возраста – сорока лет. Тёмные волосы чуть развевались на холодном ветру, а кожа была непривычного, странного для итальянца светлого цвета, почти без загара. Он казался расслабленно-беззаботным, немного небрежным, но под этой внешней лёгкостью скрывалась странная и страшная сила. Точно как толща воды, таящая в себе древних тварей, прикрывается игривой и увенчанной пеной волной. Даже одежда его была такой же – тёмные лёгкие брюки, сапоги из дублёной чёрной кожи и светлая рубашка без воротника, сшитая из небелёного льна. Чёрное, а над ним белое.

Таня сказала, – Лера сглотнула, чувствуя сухость в горле, – что здесь Игнат сможет стать свободным.

О! Не умрёт, не исчезнет, не отправится на покой, а именно обретёт свободу? Иногда, mia ragazza sciocca147, смерть – это лучший вид освобожденья. Тем более для паразита, и без того задержавшегося в этом мире на слишком долгий срок.

Не по своей воле, – Игнат неотрывно следил за мужчиной. Если бы он был собакой, у него бы на загривке стояла шерсть. Если б он был жив, он бы тут же утащил отсюда Леру. Но она не уйдёт, да и глупо бежать, добравшись до своей цели. Какой тогда смысл? Но как же страшно было стоять рядом со странным монохромным человеком, синие глаза которого были слишком яркими для живого существа. Будто кто-то взял кусочек вечернего неба, слил его вместе с сапфиром, и вложил в глазницы мраморной статуи, оживив брызгами солёной воды.

Это я вижу. Ты не из тех, кто может остаться по собственной воле! – тот фыркнул, насмешливо и пренебрежительно глядя на Игната. – Непогребённый мертвец, которого не проводили и на котором висело слишком много долгов, как крови, так и чести. Да и сдох ещё на болотах… Вот и остался бродить в родных местах, наблюдая за жизнью своей семьи, не в силах помочь и предупредить об опасности, теряясь в тумане, исчезая с каждым годом. А потом встретился такой замечательный «якорь», и ты прицепился к нему.

Неа! – Лера вдруг засмеялась. Её смех удивил всех трёх незнакомцев настолько, что даже тёмная фигура убийцы перестала казаться мрачной и зловещей. – Игнат меня спас. А потом я его сама нашла и заставила быть рядом. Я его планшетом избила. Ну, попыталась – что призраку какая-то фанерка? – и захихикала, нервно и тихо.

Старик, а это ведь интересно! – рыжий парень расплылся в дурашливой улыбке, тут же преобразившей его. Он стал почти обычным – высокий, жилистый, словно высушенный ветром и солью молодой человек. Разгильдяй в драных джинсах со смешливыми янтарными глазами. – Ты только представь, какая забавная выйдет история. Нашей малышке понравится новая сказка, – тёмная фигура тут же разразилась сердитой отповедью на итальянском. Рыжий в ответ выдал ответную тираду, в которой Лера различила лишь несколько слов, да и те были ругательные.

Значит, заставила? Ну-ка, покажи, – чёрно-белый человек шагнул к девушке, обхватил неожиданно тёплой ладонью подбородок и заглянул в глаза. Заглянул в неё. Лера и пискнуть не успела, как вся прожитая жизнь – сначала яркая, потом страшная, потом серая, с вкрапление осколков радости, в которых отражался человек в шинели без погон – снова промелькнула перед ней. Нет, она не проживала каждый миг заново, она будто видела всё в кинеографе148, не слишком подробном и нарисованном акварелью. Мелькали кадры жизни, слышались слова, произнесённые давно и уже забытые.

Лера, включи мозги! Лорка, конечно, гениальный поэт, но если ты не запомнишь результаты опыта Фарадея, то завалишь контру по физике. Электромагнитная индукция посложнее твоих стихов будет. А я больше списывать не дам!

Но послушай только – «Юноша с тёмной кровью, что в ней шумит, не смолкая? Это вода, сеньор мой, вода морская!». Ты же должна услышать этот шум, должна понять, как «море смеётся у края лагуны. Пенные зубы, лазурные губы»… Неужели не слышишь? Катюха, ты – сухарь и махровый циник.

Сначала Фарадей, а потом Лорка. Сначала физика, и лишь потом лирика! Иначе я вообще больше слушать ничего не буду. И позировать для твоей мазни – тоже!

Ладно, всё, давай учебник.

И дальше, дальше, до крови и воя тёти Насти, раздавленной горем, до кладбища и ножа для резки картона. Солодники и Федька, ударом кулака валящий на старый кафель санитара. Страшное слово «Чечня». Улыбка вернувшегося брата. Пропасть между ними и родителями, слепыми в своём беспокойстве, не видящими детей за любовью друг к другу. Бесконечное блуждание меж могил и синие полоски на старой тельняшке.

И ещё дальше, кадр за кадром, голос за голосом!

И зачем тебе это надо? Ты ведь живая!

А я так хочу. И вообще, разве тебе не скучно здесь, на кладбище?

С чего ты решила, что я тут живу? Лишь иногда бываю, вот и всё.

А давай ты начнёшь иногда бывать у меня в гостях? Я никому не скажу! Обещаю! К тому же, я теперь снова смогу читать вслух, и меня будет слушать не только тишина, но и ты.

Повторяю ещё раз – я мёртв!

Голимая отмазка, как говорит Федос, а ему можно верить.

Любопытный паук слушает чужой разговор на скамейке, рыжая женщина ловит спицей рисунок, подбивая его так, как охотник бьёт копьём зверя. «Гранада и Альгамбра. Или пройди по следам святой Эуфемии». Поздний вечер на краю Птичьей Гавани и свет фар внезапно остановившегося автомобиля. Страх, поселившийся в сердце, рождённый не убийцей, не насилием, что так и не случилось, а отсутствием призрака, ставшего частью души.

Хохот – счастливый, немного безумный – раздающийся в зарослях вечнозелёного тростника-арундо. «Мы приехали, Игнат! Италия, Италия, мо-о-оре!!».

Рыжий не утерпел и тоже сунулся к непрошенным гостям. Только смотрел он не в глаза живой девушки, а в тусклые зрачки мёртвого мужчины. И там, в кутерьме и хаосе человеческих голосов, тупого скотского бытия и ярких, последних лет жизни, полных крови и огня, он видел настоящее лицо Игната.

Пришёл с войны – семья убита, дом захвачен, и чужаки властвуют в городе. А привели их царские выкормыши, что повели всех на убой, на чужую войну, не имеющую смысла. Едва живая мать и испуганные глазёнки трёх детей, прятавшихся от него в подполе. Не дядя и отец ворвался в дом тестя, ища свою семью – незнакомый, чужой человек стоял и рычал, едва не тряся испуганного происходящим мужика.

И дальше злоба, злоба, ненависть и желание убивать, заставляющие иногда даже забывать о том, что его ждали сын и племянники, и мать, плачущая по нему. Сражения и мятежи против захвативших город предателей и чужаков, белочехов и наёмных англичан. Смерть на болоте, куда погнался вместе со своим отрядом вслед за удиравшим от очередного восстания командиром зарвавшихся чехословаков. Ранения он бы пережил, но загнанное сердце не выдержало. И оставленное душой тело долго погружалось в тину и стоялую воду, что неспешно забирали его.

Десятилетия полуосознанного бытия рядом с остатками семьи. Иногда, будто очнувшись, он пытался помочь и вмешаться, но что мог бесплотный дух? И он умирал рядом со своим сыном, отправившись вместе с ним на войну, на которой в сорок третьем году погиб командир стрелкового звена. Погиб, сгорев заживо…

И дальше, дальше, пустота и туман.

Яркий золотистый цвет будто вывел на солнце. Был траур и люди рыдали, стоя у смешного и глупого навеса, под которым сверкала блёстками голубая фоторамка. Молча и страшно плакала девчонка, волосы которой – светло-русые, волнистые как пшеничное поле, играющее под дуновением ветра – ярко сияли. Как насмешка. Чужие разговоры, чужое горе, и раз за разом она приходила, плача и угасая с каждым днём. Говорила что-то, рассказывала, вспоминала, просила. И за правым плечом стоял колеблющийся туман – чужой мертвец. Яркая куртка – как новый рывок наружу, когда он внезапно увидел своё неживое тело, осознал себя полностью и заговорил. И она его увидела, единственная за все годы. И, поверив, выжила, чтобы потом прийти и позвать за собой. Чтобы бы дать то, чего не было у него при жизни.

Забавные, правда? Давно таких я не чуял. И не удивительно – там, где она живёт, моря нет. Только болота и пыльные бури. Мерзость какая!

Уйди, засранец.

Старик, ты слишком жадный.

Sacate a la chingada149, – возмущение в голосе было явно напускным и несерьёзным. Чёрно-белый человек с синими глазами смотрел на двух замерших истуканами людей и думал, пытаясь разобраться в «подарке», подсунутом женщиной, назвавшейся Таней.

Надеюсь, ты не собираешься тащить их на остров?

Бо, ты действительно так плохо обо мне думаешь? – вздёрнул бровь мужчина и усмехнулся. – Или ты считаешь меня выжившим из ума стариком?

Стариком тебя считаю я. И не путай то, как мы тебя обзываем, – рыжий усмехнулся. – Бо просто волнуется, что вид дохлого анархиста напугает нашу малышку. Фели такой кошмар видеть нельзя, у неё тонкая душевная организация.

Несмотря на весёлый голос говорил он явно серьёзно и ни в коем случае не издевался. Тёмная фигура кивнула, а потом наконец сбросила с себя тень, скрывавшую лицо. Зелёно-голубые глаза смотрели чуть равнодушно и внимательно. Крепкое, налитое силой тело скрывал тёплый джемпер из горчичной пряжи – милая, добрая Фели, очень старалась, подбирая его к каштановому, с золотистым оттенком, цвету волос. На бедре, поверх тёмных военных штанов, крепились на ремнях ножны с боевым ножом. Игнат правильно опознал его.

О! Ты явил свой венценосный лик.

Что-то у тебя слишком весёлое настроение, Дэй.

Я давно не смеялся, – тяжело вздохнул рыжий. – С тех самых пор, как вместе с пьяным рыбаком отбивал у двух карликов-негров раненного дельфина. Это была эпичная битва добра и зла. Победила бутылка из-под граппы, – теперь в его голосе не было прежнего лёгкого веселья. – Что будем делать, отец? Может, убьём обоих, пока ты держишь их? – Дэй говорил спокойно и без злобы, даже с неким сочувствием.

Дэй прав. Он мёртв, она жива, – Бо явно был на стороне рыжего.

Да, и скоро этот мёртвый мальчик окончательно исчезнет – дух не может пережить своих потомков. Если, конечно, он не спрятан в глубине вод.

Ты же не хочешь засунуть этот мусор в море? – если бы Дэй был котом, то у него встала бы дыбом вся шерсть.

Я хочу тебе кляп в рот засунуть, и привязать к пинии. Желательно – к самой её верхушке, – мужчина белозубо улыбнулся. – Но этих двоих направила сюда Танила. И даже дала девчонке мой подарок, который я сработал собственными руками. А огорчать мою злую Горную Ведьму я не хочу.

Да, её лучше не печалить, – согласился Бо. – Как любая женщина она слишком драматизирует из-за пустяков.

Они замолчали, задумчиво разглядывая замерших Леру и Игната – покрытых еле видным пепельным налётом, похожих на мраморные статуи. Под ночным небом, на берегу холодного зимнего моря, все трое казались живыми тенями, сквозь которые лишь слегка просвечивала человеческая сущность. Один был чернее всех, и щупальца темноты клубились у его ног. Другой сверкал рыжевато-алыми искрами и в его дыхании слышался рокот морских глубин. Третий же виделся двойной тенью, и за очертаниями огромного тура скрывался силуэт в короне и с мечом-чинкуэдой в руке.

Позвольте представиться, mia signorina. Лоренцо Энио Лино. Юных негодяев именуют ныне Дэй и Бо,– синеглазый говорил вежливо, так, как было принято беседовать с навязанными гостями, не особо приятными, но от которых нельзя избавиться. Лера чувствовала это, знала, и прекрасно понимала. Судя по всему, с ними беседовали только потому, что загадочная Таня своим появлением в их жизни своеобразно «замолвила словечко». Не напрямую, конечно, косвенно, но этого хватало. Было дико любопытно понять кто они – странные, страшные, удивительные, но спрашивать напрямую было не просто глупо, а ужасно бестактно. Хватало и того, что красавец по имени Бо прекратил попытки убить Игната.

Четвергова Валерия, – волнуясь, представилась она и зачем-то добавила отчество. – Анатольевна, но это необязательно.

Почему же? Разве не важно знать имя отца?

Нет, то есть да, важно, но я привыкла что официально, по имени-отчеству, называют лишь в госучреждениях или когда собираются сказать какую-то гадость. Так что лучше зовите меня Лерой. Это привычней.

Как пожелаете, хотя, как мне кажется Валери Джоведи150 звучит более чем интересно, – снова учтивая полуулыбка, лёгкий наклон головы. Беседовать с Лино, сидя на холодном песке, было одновременно и страшно, и увлекательно. Даже в простом знакомстве ощущалась тонкая игра слов. Про своих сыновей он сказал «именуют ныне». Значит, раньше их звали иначе? Всё это будоражило кровь, изгоняя из неё остатки прежнего страха, и даже ночной ветер уже не был холодным. Он нёс дивную смесь ароматов воды, зимних цветов и сухого дерева, задорно скользил по волосам, ероша их, и успокаивал.

Ну, а ты, убийца, клятвопреступник, предатель? Как твоё имя?

Игнат, – коротко бросил тот, глядя в сторону. Он сидел вплотную к Лере и ни на миг не отпускал её руки. После того, как странное оцепенение, полное пустоты, прекратилось, он старался больше не смотреть в глаза Лино или его «соучастникам», и следил за ними. Не хватало на ещё какую-нибудь гадость нарваться.

Какое говорящее имя. Имя – предсказание. Но только в твоём случае, disgraziato151. Итак, вы хотите свободы для чудного создания, уничтожившего собственную жизнь, – Лино с небрежной полуулыбкой смерил взглядом Игната, отмечая и порезанную тельняшку, сквозь которую виднелись чёрные пятна рассечённого мёртвого тела, и тусклые, блёклые глаза, и общий вид запущенности, пребывая в котором и погиб когда-то мужчина. – Исключительно потому, что вы чем-то приглянулись моей дорогой женщине, я позволю мальчишке взойти на один из тех кораблей, что уплывают в ничто. Это куда лучше, чем умереть паразитом под ударом ножа моего toro crudele152. Смерть важна, особенно окончательная и бесповоротная. Необратимая.

Почему тогда Таня говорила про освобождение? – Лера внимательно следила за Лино, пытаясь заметить любое изменение в лице, любую эмоцию, даже её отголосок. Она не надеялась понять, врёт тот, или нет. На это девушка была не способна. Но ведь кроме вранья и лжи есть ещё масса способов ввести в заблуждение! Жаль, что ночные тени скрадывали черты лица, подменяя одно другим, искажая, как кривое зеркало. Иногда Лере казалось – всего на несколько секунд – что вместо взрослого мужчины напротив неё сидел юноша моложе неё. Только глаза были всё те же, синие и серьёзные. – Она же не могла нам соврать!

Выдать желаемое за действительное – не ложь, – подал голос Дэй. Парень сидел в метре от них, раскинув ноги и перебирая серебристо-белый ледяной песок.

Только потому, что эта чудесная женщина проявила себя в вашей жизни, я могу предложить единственный вариант. Мальчишка уплывёт на первом же корабле, какой отправится отсюда. Покой в том месте, о котором я не имею права говорить живым – участь лучшая, чем прозябание в холодном, ободранном ветром городе, среди болот и грязи. А ты, mia ragazza, отправишься домой. Хочешь – память останется с тобой. Хочешь – я её заберу.

Но как же… – Лера в отчаянии сжала руки, стиснула ладонь Игната. Ладонь, которую она наконец могла ощущать, по которой могла вести пальцем, прослеживая тонкие линии. Если поднять голову и осмелиться посмотреть на лицо человека, последние семь лет жизни неотрывно бывшего рядом, то можно было увидеть острый, хищный профиль и глаза, расцвеченные прежней зеленью. Даже в темноте это не скрывалось от Леры. – И ничего нельзя придумать? Совсем ничего?!

Валери, давайте начистоту, – Лино, словно забыв про просьбу звать сокращённым именем, всё-таки переделал его на итальянский лад. – Кто вы такая, и кто он такой, чтобы ради вас я делал что-то кроме того минимума, которым мне не жаль поступиться? Никогда я не брал на себя ответственность за чужих, никоим боком не относящихся ко мне, мертвецов. Лишь здесь и сейчас, когда они портят настроение моему сыну, я выпроваживаю их прочь. Исключительно по собственной воле, только тех, кто мне мешает, и по той единственной причине, что отправлять за ними Бо слишком накладно, затратно и муторно. Мёртвые должны уходить!

Наверное, так будет лучше, – спокойно произнёс Игнат, глядя на тёмный простор, расстилавшийся перед ним. Море перетекало в небо, блики на воде вторили звёздам и было невозможно отличить одно от другого. – Это действительно более привлекательный вариант. Уйти самому, а не исчезнуть, развеявшись со смертью последнего потомка… Да ещё на корабле. Никогда не плавал!

А тельняшку зачем надел, дурик? – Дэй кинул в него камешком.

Да с матросом одним поменялся, ещё в Петрограде. Он мне тельняшку, а я ему жменьку патронов. Вот и носил с тех пор, – призрак ответил рассеянно, словно разумом был уже не здесь.

Раз надел, то соответствуй. Море тебя заждалось, так что, думаю, через пару дней ты уберёшься отсюда. А вы, Валери, что выберете? Забыть или помнить? – Лино, чуть склонив голову, посмотрел Лере в глаза.

Ничего. Вы ведь можете… отправить меня с ним?

Ты сдурела? – возопил Игнат, тут же избавляясь от задумчивости, и отвесил ей подзатыльник. – Дура! Домой, в музей, к мольберту! Живи и радуйся.

Нет!

Да кто тебя спрашивает? Я что, для этого спасал твою жизнь, чтобы ты ею так бездарно распорядилась? Ты же обещала мне, что не будешь больше пытаться бессмысленно сдохнуть, – мужчина сердито смотрел на девушку, а та в ответ сверлила его тяжёлым взглядом. Казалось, что они вот-вот подерутся, но при этом ни один из них не разжал пальцы и не убрал руки.

Живым не место среди мёртвых, а убивать вас, чтобы отправить следом… – Лоренцо отрицательно покачал головой и кинул маленький камешек в Дэя, попав тому в шею. Рыжий скривился и принялся копаться в песке, выискивая орудия возмездия. – Я, кажется, уже говорил, что не буду тратить свои силы просто так. Предположим, я прислушаюсь к вашей просьбе. Убить вас, Валери, так, чтобы вы смогли стать духом, а не тут же убрались из этого мира, не простая задача. И для чего мне стоит так напрягаться? Что вы можете предложить взамен? У вас ничего нет. Ни-че-го. А уж, простите, конечно, ваша женская благосклонность меня совсем не интересует.

Да никогда! – Лера отшатнулась от него, прижимаясь к Игнату и вцепляясь пальцами в тельняшку.

Я и говорю – предложить нечего, – монохромный человек ехидно засмеялся. – Душа? Я не дьявол из современных легенд, забирающий душу в качестве оплаты услуги. К тому же, без души не будет и духа, то есть данный обмен в принципе бесполезен. Талант? Он у вас безусловно есть, но он неотделим от сути. Его можно исчерпать, загубить самому, но отдать кому-то невозможно. Что ещё?

Ничего, – губы Леры задрожали, а взгляд стал размытым из-за предательских слёз. Лино был прав. Ничего у неё не было, кроме Игната. Кроме долгих разговоров, кроме доверия и правды, кроме часов, проведённых вместе, в тишине и понимании. Ни-че-го.

Забудь, – Игнат осторожно, будто боясь её напугать и не стесняясь чужаков, поцеловал девушку в макушку. Наконец-то! Только ничего, кроме тусклой горечи, это не принесло. – Просто забудь меня и возвращайся.

Нет, не смогу!

Почему? – Лино испытующе посмотрел на Леру и, резко вскинув руку, поймал камешек, пущенный Дэем. А потом следующий. И ещё один.

Не все вещи можно объяснить словами, но вы-то должны понять! Или для вас есть только понятия выгоды и равноценности?

Нет. Для меня есть моя Семья и остальные. И вы оба относитесь к последним. Разве это не понятно?

Понятно. Но тогда я тем более не понимаю, почему вы отказываете мне в такой малости, как забрать меня вместе с Игнатом! Потому что о вас – о, я в этом уверена! – о вас говорила мне Таня. И я слышала, как звучал её голос и видела глаза, и видела в них все те слова, что я сама не могла… Не важно! Неужели вы признаёте только то, что есть у вашей семьи, а все остальные с их привязанностями и чувствами, не достойны даже понимания?! – Лера криво усмехнулась, глядя на него.

Говори ещё! – Лино выглядел как хищник, готовый вонзить клыки и когти в загнанную дичь, и его приказ лишь подстегнул Леру, вырывая из недр памяти, выталкивая наружу слова что когда-то поразили её, осели на сердце да так и остались, впечатанные навек.

Ей всегда казалось, что читать прилюдно стихи, это всё равно что бегать голым по улицам. А сейчас кроме выученных наизусть слов у неё и не было ничего, ни одного довода, чтобы объяснить. Да и как это существо могло поверить ей? Могущественное, древнее, разве ему не были бы видны наивность и глупость слов, произнесённых дурёхой, которой ещё и двадцати четырёх лет не исполнилось?

Бесчисленные мелочи ценя,

это, без чего мы все так мало значим,

любовь, помилуй, ослепи меня,

пойми, мне больше незачем быть зрячим.

Слепому не нужны уже бои

за счастье, что отвергнуто. Доколе

терпеть, что не спешат черты мои

стать пустотой – из очертаний боли?

Ведь все равно замкнулся жизни круг

тех, кто твоей немилостью отмечен.

И руки не нужны без чьих-то рук,

и не к чему прислушиваться чутко,

и ничему глазам ответить нечем,

и без любви мертво любое чувство.153

Вот и всё, что я могу сказать вам, синьор Лино, – она тряхнула головой, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. Ту, что охватывала её, когда она, такая красивая и счастливая, шла к дому синьоры Клариссии, радоваться успешному дню и наслаждаться прекрасной ночью, пахнущей фенхелем и морозом.

Действительно, немного, – Лоренцо явно был с ней согласен.

Внезапно Бо, который до этого момента молчал, неотрывно следя за незваными гостями, заговорил.

Давай ты перестанешь тянуть из них жилы? Девчонку жаль, но парень должен отсюда убраться. Она сможет протянуть без него, не сломается, хотя это и будет жалкое зрелище. Он имеет плоть лишь потому, что мы рядом. Только такие, как мы, могут соединить столь различные вещи, как плоть и дух, – его глубокий, чуть насмешливый голос заставил Дэя отвлечься от поиска камней. Рыжий согласно кивнул, а потом развалился на песке, продолжая слушать. Словно и не было ему холодно февральской ночью в одной лишь вытертой футболке и рваных штанах! – Парень тебе не нравится – да он нам всем не нравится! – но его существование хотя бы оправдалось тем, что он не был бесполезен. А за девчонку вступилась Танила. Если не она сама их и свела! Подумай, чего она хочет добиться от тебя столь странным образом. Ты же прекрасно видишь, что без неё тут не обошлось и всё это было затеяно не просто так. Помнишь, как она заманивала тебя в Виснар? Её любимчик бродил пустой тенью, не имея возможности даже добраться до родного города, а ты вместо того, чтобы отправить его на корабле, взял и оставил.

Исключительно из любви к красивым словам, горячему сердцу и верным глазам, распознавшим в Матери-Паучихе большее, чем восторженную почитательницу. Ох уж эти поэты – слишком много видят, за что и страдают. Что ж, великий дипломат и царедворец, ты прав. И я рад, что самый интересный твой лик наконец-то вновь показался, – по-итальянски произнёс Лино. – Признаться, уже успел соскучиться по этой хитрой сволочи!

А зачем создавать конкуренцию собственному отцу? – Бо дёрнул плечом и снова замолчал. Оглядев обоих своих спутников, Лоренцо повернулся к замершей парочке.

Что ж, мы можем быть полезными друг другу, mia signorina, – Лоренцо, возвращаясь к русской речи, с усмешкой посмотрел на Леру и той стало не по себе. Ей показалось, будто за растянутыми в усмешку губами мелькнуло множество острых зубов.

И как?

До конца мира и меня самого, не будет упокоения твоему мальчишке. И до конца мира и меня самого, он будет рядом с тем, кто из любви к своей стране избрал роль вечного бродяги. Я сделал исключение лишь раз, привязав к созданной мной земле неупокоенного, брошенного всеми человека, бывшего солнцем, чья смерть осиротила землю. Я думаю, за долгие годы Фиде немного наскучило вольное одиночество, и его сплин надо развеять, – итальянец вдруг захохотал, громко и оглушительно, и в этот момент Лино никак нельзя было дать больше семнадцати лет. И никакие тени, ночь и страх не могли скрыть этого. Игнат сглотнул, ожидая продолжения. Было ясно, что это ещё не всё. – А что касается вас, милая девушка…

Я слушаю, – Лера поёрзала на песке, словно стараясь зарыться в него, и плотнее поджала ноги. Новенькие сапожки усыпал песок, он же искрил на ткани цвета северного моря. Девушка не знала, что в этот момент была похожа на выброшенную на берег ундину – красивая, испуганная, и дышащая как рыба.

Три месяца в год ты сможешь находиться рядом. И не просто рядом. Будет тело, будет плоть, и её можно будет касаться, будет дыхание, и его ты сможешь почувствовать. Но – только в одном месте, на единственном острове, который никто и никогда не сможет найти, даже если ты нарисуешь карты, привезёшь следящий датчик или придумаешь иную глупость. А если Фиде пожелает уйти с острова, отправиться на свою землю, то ты бесплотным духом последуешь за ним, и до возвращения на остров или же последнего дня отведённого срока не сможешь стать собой – живой и телесной. Разделишь участь своего ragazzo154. Всё остальное время – живи как хочешь. Но если ты не успеешь ступить на землю Италии в первый день зимы – год будет считаться потерянным. Если не успеешь покинуть остров в последний день – умрёшь.

Согласна! – Лера вскочила, улыбаясь так, что едва не треснули уголки губ. Она была готова броситься на шею Лино. О господи, целых три месяца рядом с Игнатом, с возможностью ещё раз коснуться, побыть вместе! И он не исчезнет, не уйдёт в таинственное и жуткое туда, куда уходят мертвецы, а будет свободен! Бродить по чужим землям, видеть море и дальние земли, не боясь исчезнуть и имея возможность обретать плоть! Разве это не счастье?!

Ты уверена? – Игнат поднялся следом и, подобрав сброшенную шинель, снова набросил её на плечи Леры.

Конечно! – она яростно закивала головой. – Это же великолепно. Да, все девять месяцев я буду тосковать по тебе, но ведь потом мы будем вместе!

Неизвестно ещё, что это за «Фиде», – буркнул Игнат, снова беря Леру за руку. Хотелось обнять, зарыться носом в светлые волосы, пахнущие абрикосовым шампунем и ветром, сигаретным дымом и горьким кофе, но время для этого было неподходящее.

А я догадываюсь, – девушка счастливо улыбнулась. – Поэт, погибший возле деревни Виснар! Я была хорошей девочкой, много читала и ещё больше я услышала и поняла сегодня из ваших слов, синьор Лино! Вы оказались хорошим учителем… – она слегка затрясла головой, словно сдерживала рвущийся наружу смех. Слушать и слышать, понимать и осознавать. – И если то, что вы говорите правда, то ваше предложение чудесно!

И мне кажется, что оно чудесно только потому, что перед этим ты услышала нечто совершенно иное, – Игнат хмыкнул, насмешливо глядя на надувшуюся Леру. Действительно, услышь она подобные жёсткие условия с самого начала (быть призраком заживо? всего три месяца вместе? лететь для этого в чужую страну?!), Лера бы тысячу раз подумала. Но перед угрозой куда более страшной, подобная перспектива казалась сказкой.

Конечно, – Лино вдруг склонился в шутовском поклоне.

А эта зима считается? – Лера подалась вперёд, от нетерпения и ожидания закусывая губу. – До конца месяца ещё шестнадцать дней, а мой отпуск продлится ещё целых десять! Я могу позвонить домой и отпроситься, взять неделю за свой счёт, а маме соврать.

Разве можно остановить влюблённую женщину?! – Лоренцо изобразил на лице выражение фальшивой беспомощности и тут же стёр его короткой усмешкой. Внезапно он присел, зарылся ладонью в песок и вынул два тонких, прозрачных бокала, будто сделанных изо льда. Зажав хрупкие ножки между пальцев, мужчина неожиданно надкусил собственное запястье, и чернильно-алая, яркая кровь потекла в бокалы, как вино. Лера тихо ойкнула, Игнат же выругался. Догадывался ведь, что без подобной дряни ничего не получится. Наполнив бокалы, их странный спаситель протянул им оба. Один был заполнен до краёв, в другом же тёмная кровь едва занимала четверть. – Пейте!

Пить кровь?! – Девушка в ужасе смотрела на бокалы. Предложение казалось невозможным и ужасным, отдавало сюрреалистической инфернальностью картин безумного пастора Генри Фюзелли155. Чёрно-белый человек с глазами ясными и синими даже в темноте, протягивал наполненные чёрной кровью бокалы, а его тень – шевелящаяся, живущая своей жизнью – походила на переплетенье щупалец. Позади него сидели на песке люди, чьи затемнённые мглой силуэты расцвечивались лишь яркими, невозможного цвета глазами – зелёно-голубыми и янтарными. Вспышка, словно освещение перед запечатлением кадра на плёнке памяти – эти люди, эти силуэты и тени, холодный ветер и соль, разъедающая губы, песок и странный запах крови, напоенный травами и бронзой. Краткий миг прозрения и понимания едва не свалил Леру с ног. Она вцепилась в старую шинель, изо всех сил стискивая жёсткую ткань и едва не ломая собственные пальцы. Всего на мгновение, но она поняла кто они и что они, поняла, поймала мысль и вновь потеряла. Лишь где-то внутри остался, сохранился отпечаток, который как татуировка, как вбитая в кожу краска, будет с ней навсегда. Невидимый и вечный рисунок.

Живое и мёртвое подобны свежей и засохшей краске. Чтоб их смешать вам нужен растворитель. Считайте, что это своеобразный терпентин156 для ваших душ и тел! Только этот «растворитель», который размоет вашу сущность, – с иронией проговорил Лино, – будет с вами всегда, не выдыхаясь и не давая «засохнуть». Мёртвому духу, чтоб обрести плоть, нужно больше. Живому, чтобы истаять и приблизиться к мертвецу, нужно меньше. Пейте, дети. Пейте! Пока я не передумал делиться с вами частью себя…

Игнат чуть сжал плечо Леры, пытаясь подбодрить. Он чувствовал её нервную дрожь и ему тоже было страшно, к тому же теперь это чувство владело не душой, а телом, вызывая почти различимый тремор где-то в подреберье и странную, ноющую боль в том месте, где было когда-то сердце. Но разве он мог отказаться и повернуть назад? Один раз он уже допустил слабость, сбежав от проблем, и повторять эту ошибку не желал. Её цена – потеря самого дорогого, единственного, что было ценным – его никак не устраивала!

Иначе никак, – негромко выдохнул Бо.

Для того, чтобы заблудиться, тоже нужна нить. Ведь иначе, случайно и ненароком, можно дойти до выхода из лабиринта, так и не встретившись с Минотавром, Ариадной и Медеей, – Дэй поднялся с песка и направился к морю. – А что ещё хуже, иногда есть шанс вообще не найти свой лабиринт. Это ужасно ведь, правда?

Две руки поднялись одновременно, чуть подрагивающие, невероятно различные и в то же время схожие. Они тянулись к бокалам, двигаясь в одном направлении, и в то же время стремились друг к другу, чтобы соприкоснуться навсегда.

Маленький иол покачивался на волнах у деревянного причала. Чернильный сумрак отступал и рассвет только занимался, но силуэт быстрого кораблика был виден так же хорошо, как и его белые паруса, похожие на брызги пены. Палуба иола была пуста. Его пассажиры сошли на землю, даже не заботясь о том, чтобы накинуть швартовый трос на тумбу причала. Корабль мог бы уплыть, отправиться в одинокое странствие по Тирренскому морю, но он терпеливо и верно ждал у причала.

Три человека шли по берегу к небольшому двухэтажному дому, стоявшему на границе травы и песка. Он был сложен из белых камней, и по стенам мохнатым ковром расползались лианы цветущей калистегии157. Бледно-зелёные распахнутые ставни иногда поскрипывали на ветру, и им вторил флюгер, поставленный на односкатной крыше. В замершем воздухе рождающегося утра были слышны лишь эти звуки – скрип ставней, бормотание прибоя, шорох песка под ногами да любопытное дыхание ветра, будто крадущегося следом за гостями. Тихого, почти незаметного, вкрадчивого.

Возле дома, на низкой скамейке, сидел молодой человек и ждал приближающихся гостей. Грубоватые черты округлого лица, немного смуглая кожа и выразительные большие глаза выдавали в нём южанина. Густые чёрные волосы, отброшенные назад, открывали высокий лоб, и лишь одна непослушная прядка всё же спадала вниз, придавая хозяину дома немного мальчишеский вид. Он был одет в старомодный костюм – рубашка, жилет и брюки на подтяжках – и казалось, что нет никакой более подходящей ему одежды. Рядом на скамейке лежала раскрытая книга и ветер перелистывал страницы, силясь прочесть написанное. Юноша был осязаем, плотен, вещественен и реален, но в то же время казалось, что он будто подёрнут туманной дымкой и скрыт от слишком пристального взгляда.

Когда все трое приблизились к дому, Лино неожиданно глубоко поклонился юноше.

Доброе утро, Фиде!

И тебе, Бродяга, – тот поднялся и первым протянул руку. К удивлению Леры и Игната они прекрасно понимали его речь и смысл слов, хотя и чувствовали, что тот не может говорить на родном для них языке. Может, дело было в крови Лино, выпитой ими, а может и в самом острове. А может, в банальной прихоти Лоренцо. – Могу я узнать, кого ты привёл ко мне? Впервые за всё время здесь оказался кто-то, кто не входит в твою семью!

Вон тот дурак – бродячий дух, не сумевший найти упокоение. А рядом с ним – глупая девчонка, которую он спас. В ответ она полюбила призрака и ради него пошла на край света и даже посмела спорить со мной. Ну, не очень сильно, но всё же!

И смогла тебя переубедить?! – юноша с восторгом посмотрел сначала на Леру, потом на Игната. – И ты привёл их, чтобы я мог с ними познакомиться?

Почти.

Я…в общем… ну, pardonne moi, но теперь я буду жить здесь, – чувствуя неловкость ответил Игнат. К его удивлению Фиде совсем не рассердился тому, что теперь на его маленьком острове, где были и прозрачный лес, и чистая звонкая речка, и даже скала с маленькой пещерой, будет обитать незнакомый мужик. – Знать бы ещё, что это за «здесь».

Это остров, что подарил мне Лоренцо! – юноша счастливо улыбнулся, обводя рукой простирающуюся справа землю. – Здесь всего понемногу от моей земли и здесь я могу дышать и чувствовать ветер, и даже море меня не пугает так, как когда-то! Оно прекрасно, и я могу в него заходить. Это место я назвал Дуэндэ. Только здесь вдохновение вновь охватывает меня.

Я попытаюсь не помешать, – мужчина понятливо кивнул. Когда на Леру накатывало это несчастное вдохновение, она уходила в рисование с головой, а неосторожно брошенное слово или внезапно зашедшие в комнату родители могли вывести из себя, превращая в самую настоящую мегеру.

Чудесно! Даже если вы, мой друг, окажетесь ужасным ворчуном и мизантропом, я всё равно буду рад вам! – услышав это, бывший анархист нахмурился. Тот говорил странно, будто от прошлого века у него был не только костюм. Неужели догадка Леры верна, и это на самом деле… Однако Лино отогнал охватившие Игната подозрения, продолжив представлять Фиде гостей. Точнее гостью.

А эта милая синьорина будет три месяца в год надоедать вам своим присутствием. Жаль, что мёртвые не едят – её можно было бы поставить у плиты и велеть готовить паэлью. Или ахобланко158. И везде будет вкус темперы, угля и мела!

Не пугай несчастное дитя. Ты ужасен, Лоренцо, – Фиде шагнул к Лере и вдруг взял её за руки. Он был высок, порывист, в нём чувствовалась странная, скрытая сила – не опасная, не жестокая, а мудрая и совершенная. Лера неотрывно смотрела на его лицо. То самое, что видела на старых чёрно-белых фотографиях.

Федерико! –выдохнула она, чувствуя, как заходится сердце. Сумрак таял, уступая место свету и казалось, что вместе с ним отправляется в неизвестные края и остаток Лериного разума. Это действительно был он. Если поначалу, услышав слова Лино на берегу, она ещё сомневалась, то теперь была абсолютно уверена в том, что перед ней стоит, держа её за руки, Федерико Гарсиа Лорка. Человек, убитый подло и страшно, лишённый достойного погребения. Угасшее солнце Испании… – Ой, простите, я не хотела быть такой фамильярной. Просто это так неожиданно…

Ты знаешь меня, дитя? – Фиде вдруг смутился. – Надеюсь, что тебе хоть иногда будет приятно моё общество. О, сеньор, не поймите меня превратно! Я просто хочу сказать, что даже редкая беседа со столь прекрасной сеньоритой159, на ладонях которой я вижу несомненный талант, будет для меня отрадой, – услышав это, Игнат прекратил сверлить болтливого Фиде ревнивым взглядом и кивнул. Что же, он знал, как убивают долгие годы, проведённые в одиночестве. Точнее – почти шестьдесят шесть лет, ведь юношу, в своё время, конечно, бывшего взрослым мужчиной, расстреляли в августе тридцать шестого года. Живя семь лет бок о бок с Лерой, он просто не мог не знать о нём, не слышать его стихов и поэм, не знать, как она им восхищалась. Встретить его «вживую», тем не менее, было неожиданно и странно.

Лоренцо вдоволь насладился картиной взаимной неловкости и понимания, после чего пояснил для Фиде условия нахождения гостьи на его острове:

Валери пробудет здесь ещё шестнадцать дней, а затем Дэй увезёт её на материк, и она приедет только в первый день следующей зимы.

Ты прав. Зима – время года, когда всё живое замерло или погибло; это время для таких, как мы. – Фиде согласно кивнул. – Пойдёмте, я покажу вам остров. Признаться, как раз сегодня днём я хотел отправиться в свою драгоценную Гранаду, и думаю, что вы не откажетесь посетить этот город. Он сух и стар, но при этом пронизан музыкой воды в редких каналах, слышной даже через камни его стен и дорог! Гранада – одно из немногих мест, куда я могу возвращаться. Мне открыта лишь Андалусия, но и это немало! Я могу снова бывать в Кордове и Севилье, видеть соединяющий их Гвадалквивир, на который они нанизаны, как деревянные бусины на шнур голубого шёлка. О, простите, кажется, я от радости стал излишне многословен.

Севилья ранит. Ее равнина, звонкая от зноя, как тетива натянутая, стонет под вечно улетающей стрелою Гвадалквивира. Кордова хоронит160! – глаза Леры горели безумным от счастья огнём и, вцепившись в руку Игната, она едва не прыгала на месте. В этот момент никто бы не смог найти в ней ни капли сходства с необщительной, иногда разговаривающей сама с собой сотрудницей омского музея.

Сумасшедшая, – Лоренцо развёл руками. – Согласна четверть жизни отдать двум мертвецам, одного из которых любит, а другим восхищается.

Это ли не есть настоящая свобода, синьор Лино? Соединение выбора и желания? – Лера повернулась к нему и замерла. Из-за спины Лоренцо медленно поднималось розовато-багровое зимнее солнце. Холодное и сияющее, оно слепило глаза, и поэтому Лера не видела лица всемогущего создания, лишь чёрно-белый силуэт и темноту, колеблющуюся у ног. – Это были вы! Вчера, в ресторане! Вы сопровождали ту красавицу в розовом платье. И вы купили мой рисунок… – она растерянно заморгала. – Я только сейчас поняла, когда взошло солнце.

Рад, что ты потратила деньги с умом – в новый путь надо отправляться в новом.

В путь новый мы уходим, как в последний, – тихо произнёс Фиде, согласно кивая. – Как в чистую рубаху обряженный мертвец.

Несмотря на жутковатые слова юноши, Игнат почувствовал их правильность. И рисунок, состоящий из вроде бы разрозненных штрихов, наконец-то проявился, став ясным и понятным. Эта зараза – Лоренцо Энио Лино – знал и видел всё едва ли не с самого начала. Знал и вёл, позволяя случиться всем тем мелочам, что и привели их на безымянный маленький остров, на котором жил мёртвый поэт. Первым желанием было зарядить в морду сволочи, играющей чужими жизнями и чувствами. И тут же это желание схлынуло, заглушённое голосом разума. Лино был прав – ничто не даётся за просто так, за красивые глаза и случайную встречу с одной-единственной женщиной. Право остаться для него, право уходить и приходить для Леры – их требовалось заслужить, а ещё надо было принять условия, осознать и поверить в жизнь на два мира.

Ты порадовала мою дочь, и Феличе уснула счастливой, – Лино улыбнулся открыто, спокойно, и как-то по-доброму. – А я всё ждал, когда ты меня узнаешь!

Я видела вас только мельком. Но почему вы сразу не сказали, что мы уже встречались? – Лера смутилась и снова спряталась за плечо Игната. За ним, за этим крепким плечом она была готова провести всю свою жизнь. Семь лет ожидания – достаточно долгий срок, чтобы узнать человека. Пусть в его жизни было много грязи и смерти, пусть он не был святым и творил ранее страшные вещи, но всё это было тогда. Он спас её, и жизнь девочки в жёлтой куртке, приехавшей на кладбище умирать, полностью принадлежала ему. И Лера была только рада тому, что могла наконец-то вернуть хоть часть долга, вложив его в крепкие, чуть суховатые на ощупь ладони!

Потому что это не имело значения в тот момент, Валери. Потому что право быть свободным надо не просто заслужить, а завоевать. И ты это сделала, отказавшись сдаваться.

Спасибо, – Игнат впервые за всю ночь прямо посмотрел на мужчину и Лоренцо кивнул ему. А затем развернулся и направился прочь, помахивая рукой.

Не забудь – через шестнадцать дней Дэй приплывёт за тобой. И первого декабря будет ждать у моря, от одной полуночи до другой!

Не забуду, – Лера сдавленно крикнула ему вслед, хотя это было совсем не нужно. Она была уверена, что Лино и так знал, что она ответит. А затем шмыгнула носом, поправила сумку на плече, с которой так и не рассталась, и уверенно добавила: – Никогда!

Ты уверена? – Игнат развернулся к ней и, обхватив лицо ладонями, пытливо и взволнованно посмотрел в глаза. – Ты же должна понимать, на что обрекаешь себя? Ни семьи, ни детей, только если ты не оставишь меня, или не начнёшь жить на два… – он замялся.

Я знаю, что во многом я не права, и догадываюсь, насколько много я теряю. Я знаю, действительно знаю, что будет невыносимо сложно и тяжело следовать правилам, убегать от родителей и умирать в разлуке весной, летом и осенью, дожидаясь зимы. Но этого всего и так не должно было быть в моей жизни, ведь ты сам понимаешь, что я жива лишь благодаря тебе. И поэтому без тебя моей жизни быть не может.

Ma cherie… – и он наконец-то сделал то, о чём мечтал годами. Наклонился и поцеловал чуть шершавые от ветра губы, пахнущие дымом и акварелью.

* * * * * * *

Фели плакала, вторя дождю и заливая страницы слезами. Она помнила чудесный рисунок, оставшийся на память от прогулки в городе, когда с ней в Сан-Эуфемию отправился папа. По пути он в очередной раз пытался научить свою дочь разбираться в волнах и ветре, рассказывал ей о заснеженных горах и извилистых фьордах, об огромных глыбах изо льда и северном сиянии. То был замечательный день, и теперь Феличе знала, почему папа неожиданно оставил её вечером и куда-то исчез, а Танила, навестившая Марасу, долго фыркала и ворчала о глупости влюблённых, что юных, что старых. И беспрестанно ругала море, сырость и соль.

Папа был жесток, папа был бесконечно прав. Он сам заблудился давным-давно, и поэтому как никто другой знал, что это такое – потерять самого себя. Они все были такими. Его дети, случайные безумные влюблённые, убитый жандармами поэт и приплывшая на остров Марта. И он был для них тем самым ночным огоньком, что уводил вглубь тёмного леса, одновременно и указывая путь, и позволяя заблудиться ещё сильнее. Да, папа был прав.

Фели знала, что где-то в море есть ещё один островок, куда её не отвезут на прогулку и не расскажут о нём никаких подробностей. Потому что место это – заветное, сокровенное – предназначено исключительно для мёртвых, и лишь сам папа, да ещё Дэй, могут бывать на нём. Даже Бо туда не совался. А девочка с именем Валери решила расстаться с четвертью жизни, чтобы иметь шанс ступать раз в год на берег потаённого острова, быть рядом с тем, кого любит. И её сокровенное желание осуществилось потому, что папа очень любил Танилу и понял девочку и её призрака. Но ведь не всякая любовь именно такая, как у этих двоих. Есть любовь, как у папы и Танилы. Есть другая, как у неё, Дэя и Бо, потому что Феличе искренне любит братьев. А папа, как бы это ни скрывал, любит их всех, даже Фели! Ведь он стал помогать Валери ещё и потому, что та смогла порадовать его дочь. А ещё они все любят свой остров. И незнакомая ей Марта смогла полюбить с первого взгляда Марасу, папу и Дэя. А если человек любит, искренне, по-настоящему, он имеет право быть любимым в ответ.

Фели вытерла лицо, осторожно закрыла ветхую обложку и, прижимая к груди книгу, пообещала себе, что обязательно полюбит свою сестру! Та сделала выбор, подобный выбору Леры, и отказалась ото всего ради Марасы и Лоренцо Энио Лино. Теперь и Феличе сделала свой. Кем бы ни была Марта, она станет ей настоящей сестрой, потому что папа не ошибается, а глупых девочек иногда надо брать за руку и вести за собою на свет. Домой.