— Павел Михайлович, а когда вы поедете по часовням? — спросил у Архипова-старшего Василий Демьянович. — Не завтра? Нам ваш Кирилл сказал, будто...
— Правильно сказал, а что? — Архипов выжидательно посмотрел на Лошадкина.
— Нас бы не прихватили? — заискивающим голосом попросил Василий Демьянович. — Вот бы вместе все осмотреть... Посчитали бы за счастье...
— Нет, что вы... Это невозможно, — Архипов-старший внезапно покраснел, и лишь Валера да его отец знали почему. — По-моему, вся ваша группа превосходно подкована. Да и как мы поместимся в одну лодку? И вообще, по-моему, в таком деле чем меньше людей, тем лучше.
— Ну что вы... Почему же! — упрямо настаивал Лошадкин. — Нам с вами было б очень интересно, столько б рассказали нам. — Василий Демьянович неожиданно обратился к отцу. — А ты как считаешь, Олег? Согласен же?
Валера притих. Даже сердце его, кажется, перестало стучать.
Отец изо всех сил сдерживал себя. И все-таки не сдержал, вскочил со стула и сухо бросил:
— Кто тебя держит? Можешь ехать.
Лицо Лошадкина застыло в недоумении. Отец подошел к огромному окну, неизвестно зачем дернул тонкую занавеску и тут же вышел из комнаты.
Павел Михайлович вытер рукой лоб. И очень глухо повторил:
— Не надо вместе... Я уже сказал... Да и шкипер не возьмет стольких в лодку.
Василий Демьянович помял пальцами толстые щеки и тяжко вздохнул:
— Ну ладно. Не надо так не надо... Сами как-нибудь...
Валера незаметно вышел из комнаты и разыскал отца на корме дебаркадера, возле камбуза.
— Папа... — Он потянул отца за рукав пиджака.
— Что тебе надо от меня? — спросил отец. — Тоже пришел уговаривать, чтоб я поехал с ним? Чтоб сел с ним в одну лодку? И тебя он чем-то купил? Так пусть знает: я делаю ему много чести, что живу на одном дебаркадере с ним! Пусть знает! Он и его сынок...
— Папа...
— Уйди... Я не хочу тебя видеть.
Валеру нестерпимо полоснула обида.
— Ах, не хочешь? Хорошо! Только не сердись тогда... — Валера быстро пошел от отца. Он подымался по трапу вверх и думал: «Как же теперь быть?! Отец не хочет даже говорить со мной. Если б Архиповы взяли меня!.. Назло, в пику отцу! И надо уехать, не таясь, совершенно открыто, чтоб видел, чтоб понял, что я тоже не согласен с ним...»
Валера толкнул дверь комнаты. Он с нетерпением ждал конца разговора, ждал, когда кончится смех, — Ярослав, оказывается, приехал сюда не только без подходящей одежды, обуви и еды, но и без плаща. Он ждал момента, когда можно будет оторвать Кирилла от всех и с глазу на глаз попроситься в эту поездку: один он не перегрузит лодку.
И Валера дождался. Кирилл сказал, что он не против, наоборот, с Валерой ему будет куда веселей.
— А твой отец не будет возражать? — спросил Валера.
— Почему же? А вот твой не обидится, что ты его покидаешь?
— Конечно, нет! — Валеру ударило в краску, и он стал жалко оправдываться. — Чего ж ему обижаться? Он понимает, что со сверстником мне интересней, чем с людьми его возраста.
— Тогда, может, и Зою взять? — предложил Кирилл. — Будет молодежная экскурсия... Я ее обидел вчера, а зря.
— Можно взять... Я не против... — сказал Валера. — Возьмем, если хочешь... Только, наверно, Павел Михайлович прав: в этом деле чем меньше, тем лучше...
Через несколько минут Павел Михайлович вышел из комнаты, и за ним тотчас последовал Кирилл. Скоро он вернулся назад с озабоченным лицом и тут же выложил:
— С нами уже едет Женя. И еще папа сказал, что ему неловко брать тебя, тогда твой отец вообще съест его, слопает с потрохами... Папа сказал, что это немыслимо, чтоб ты ехал с нами...
Валера напряг от отчаяния лоб.
— Скажи отцу, чтоб не боялся за это... Если я поеду, значит, меня отпустили. Я сам все улажу. У наших родителей могут быть нелады и даже распри, а мы-то с тобой при чем?
Кажется, это подействовало на Кирилла, и он снова переговорил с отцом. И кивнул Валере:
— Ладно.
Нельзя сказать, что Валера был очень счастлив, вот если б отец сам отпустил. Но это же невозможно! Как же он должен был поступить? Наверно, все-таки бывают случаи в жизни, когда приходится — и даже необходимо — врать. Ведь и ему, Валериному отцу, в конце концов может стать лучше от этого.
На душе у Валеры было смутно и тяжело.
Вечером он заметил, что Кирилл сошел по сходням с дебаркадера, оглянулся и пропал в кустарнике на берегу. Что он там делает?
И когда Кирилл вернулся, грустный, непривычно тихий, и, сидя на койке, о чем-то заговорил с Павлом Михайловичем, Валера незаметно вышел и пробрался к тому месту, где еще сегодня утром стояли палатки туристов. Вот здесь находилась палатка — дырки от колышков видны в земле, — где жил Андрей Андреевич с мальчишками. А вон место, где спала Маша с подружками. Валера подошел к нему, и в глаза ему сразу бросилось что-то ярко-светлое, пестрое на лежавшем неподалеку, у молоденьких осинок, темно-сером плоском валуне. Он присмотрелся и понял, что это ярко-белое и пестрое не плесень, не прожилки кварца, а надпись. И написано зубной пастой, выдавленной из тюбика, может, даже «Поморином», которым сильно пахнет от Зойки. И было написано — выдавлено и подправлено пальцем: «К., иногда погрусти...» И подпись: «М.». И все. И больше ничего.
Так вот в чем дело! Так вот почему сюда все время бегает Кирилл: унести с собой этот валун не унесешь, а надпись эта, ее прощальное письмо, проживет недолго, до первого дождика. И опять Валера подумал: знает ли Кирилл ее домашний адрес? Надо выбрать удобный момент и спросить, и если не знает, дать ему...
Валера побрел через кустарник к дебаркадеру.
Неужели у Кирилла это так серьезно? Ведь ничего особого у них не было. Сплошные смешки да разговорчики. В книгах Валера много читал про разное такое, из-за чего на все готовы и чуть не умирают. Выходит, что-то похожее и вправду бывает и может даже случиться вот на таком маленьком затерянном в Онеге островке.
Когда Валера вернулся в комнату, глаза у Кирилла оставались грустными. И еще, что заметил Валера: на койке рыбака сидел новый жилец, седоватый мужчина в ковбойке, и наволочка на его подушке сияла белизной.
Выехали они рано утром, когда еще спал отец или делал вид, что спал? На душе у Валеры было скверно. Стоило отцу сказать ему хоть одно хорошее слово, хоть посмотреть на него так, как он смотрел раньше, и Валера остался бы. Но отец не пожелал ни того, ни другого, и Валера, не попадая в дырочки, торопливо зашнуровывал свои тупоносые туристские ботинки.
Взяв с собой по куску колбасы и хлеба и потеплей одевшись, Валера с Женей бесшумно вышли за Архиповыми из комнаты и сели в поджидавшую их кижанку.
Валера немножко гордился собой: решился! И все же в горле у него стоял комок.
Онега была спокойная, гладкая, светлая, в отраженных облачках и синеве погожего утра. Кижанка мчалась быстро. И было прохладно. И был ветер — ветер от скорости, сырой и знобкий, родившийся у самой воды. На руле сидел шкипер, краснолицый и краснорукий, в новеньком ватнике, в кирзовых сапогах и зимней цигейковой ушанке армейского образца с завязанными вверху ушами. Неразговорчивый, несуетливый: небольшие светлые глаза смотрели цепко и холодновато, в них поблескивала эта светловатая гладь Онеги, возле которой он вырос и постоянно жил.
Валера с Кириллом сидели в носу в застегнутых до подбородка куртках с поднятыми капюшонами. Они глотали стылый, спотыкающийся ветер и смотрели вперед на ширь пролива, на низкий зеленый еловый берег с одинокими домиками, приближавшийся к ним.
Молодое и чистое, недавно вставшее солнце, насквозь пронизывая легкие утренние облака, горело в мелких гребешках волн, слепило глаза, и в его ярком блеске потихоньку таяла грусть и боль. Все вокруг: и еловый лес впереди, и низкий кижский островок с Нарьиной горой, с дебаркадером, с деревенькой Васильево и едва угадывающимся отсюда ансамблем — сзади; все это было, как частеньким грибным дождиком, затянуто утренней солнечной дымкой. И все это оглушало тишиной и огромностью, невыразимой силой и спокойствием. И еще величьем. Да, да, во всем этом было что-то извечное, непроходящее, прочное. Что-то великое. Никогда Валера не обращал внимания на природу, на какие-то там живописные деревца у обрыва Серебряного бора и закатные дали за Москвой-рекой, а здесь природа сама «подступила к горлу».
Наконец кижанка подлетела к берегу, шкипер выключил мотор, и она мягко и точно ткнулась в мостик на толстых кольях.
— Подъельники, — сказал шкипер Павлу Михайловичу, накинув цепь на гвоздь. — Вон там, впереди, в ельнике, будет часовня. Проводить вас или подождать здесь?
— Подождите, но не здесь, — Павел Михайлович посмотрел на часы. — Если у вас в деревне есть знакомые, сходите на часок. Мы, как уговорились, не будем спешить.
— Идет. — Шкипер закурил сигарету и больше не произнес ни слова.
Павел Михайлович неловко вылез на мостик, размял замлевшие от сидения ноги и посмотрел на кижанку.
— Прекрасное судно! Ребята, оно вам ничего не напоминает?
Кирилл и Валера стали пристально вглядываться в лодку, незаметно переглянулись и почти одновременно пожали плечами.
— Мне ничего, — сказал Кирилл.
— И мне, — проговорил Валера.
— Это ж почти точная копия новгородской ладьи! — проговорил Павел Михайлович. — Только уменьшена в пять-десять раз... Те же линии, та же мореходность.
— Пожалуй, верно, — сказал Кирилл, а Валера на этот раз промолчал, чтоб не показаться попугаем.
— Прошлое уходит, — пустился философствовать Женя, — исчезает, оставляя потомству наиболее совершенное и лучшее из того, чего оно достигло. Небось сколько поколений новгородцев проверили, испытали на себе этот корпус судна?
— Согласен, — сказал Павел Михайлович, — но знали бы вы, сколько мудрых достижений прошлого навсегда утрачены, стали секретом и ждут, чтоб их заново открыли сегодня. Ну пошли к своей часовне.
Павел Михайлович полез в гору по тропке мимо густых, унизанных росой зарослей крапивы и лебеды. Остальные двинулись за ним. Они миновали зеленый лужок в колокольчиках и ромашках и вышли к ельнику. И тут же увидели ее, маленькую, серенькую часовенку, окруженную грядой тяжелых замшелых валунов. Она была почти неприметна — крошечная луковка главки, малюсенькая островерхая колокольня с шатром удивительно повторяла вершины елок, растущих рядом, свесы ее кровли — упругие, чуть приподнятые вверх широкие еловые лапы; все это говорило о полном равноправии часовенки в этом лесу. Словно не люди специально срубили ее топором, а выросла она сама из каменистой карельской земли, как и эти окружавшие часовню елки.
Павел Михайлович остановился чуть поодаль и в раздумье обхватил себя руками за плечи.
— Ведь ничего особенного в ней, никакой она там, казалось бы, не шедевр, не чудо, не взрыв изощренной фантазии, а как поставлена, как вмонтирована в природу! Вы посмотрите, где и как она стоит! И не придумаешь лучше... Единственное решение!
— А по-моему, она и шедевр, — заметил Женя. — Гляньте, как тонко вырезаны эти причелины и подзоры.
— Уговорили, согласен, — сказал Павел Михайлович. Честное слово, нам с вами, вполне современным людям, в меру испорченным наукой, цивилизацией и неверием в сверхъестественные силы, и помолиться на такую не грешно.
Валера вдруг захохотал.
— Тише, — попросил его Женя, поймав кадр своим «Зенитом», — твой шум портит вид часовни! Ни слова, пока я не спустил затвор... — и, сделав снимок, добавил: — А как вокруг красиво! Народ нынче поумнел — что ему боженька? — уезжает из городов в Кижи и другие места в поисках положительных эмоций, тишины и красоты... Красотой лечится, а не только южными курортами и японскими браслетами.
«Ага, опять камушек в Лошадкина!» — отметил про себя Валера и спросил:
— А как вы думаете, плотники, построившие Преображенскую, верили в бога? Ходили с крестами на шее?
— Думаю, что да, — сказал Кирилл, — в те времена маловато было атеистов.
— Что ж, наверно, ты прав, — добавил Женя, — но и вместе с тем подумай: Преображенская такая праздничная, яркая, что меньше всего зовет к христианскому смирению и отрешению от всего земного... Она, если разобраться, сплошное богохульство, а не божий храм!
— Точно! — крикнул Валера, пораженный остротой и необычайностью Жениной догадки. — Сплошное богохульство!
— А ты, Кирилл, согласен с этим? — негромко спросил Павел Михайлович.
— Я? Да не совсем... Все-таки ведь строили-то храм для отправления, как сейчас говорят, религиозного культа. Какое ж тут богохульство?
Валера чуть приуныл: пожалуй, он снова поспешил согласиться, на этот раз с Женей.
— Все было куда сложней, — сказал Павел Михайлович. — Как известно, храмы в Древней Руси строились не только для церковных обрядов, и, конечно же, в Преображенской церкви, как и в других, хранились казна и товары, здесь люди собирались на сходки и выборы старост, отсюда с высокого крыльца, как с трибуны, оглашали царские указы и призывали к защите земель... В общем, этот храм был немножко и общественным клубом, и светским государственным учреждением. Это еще больше подчеркнули плотники и их безымянный для нас гениальный мастер: они создали из сосновых бревен такое, что вызывает скорее чувство радости, гордости за человека, за его талант, ум, за его возможности и его будущее, чем чувство покорности и рабского смирения перед неограниченной властью неба и земли...
«Конечно, это так», — окончательно понял Валера и решил: прежде, чем с кем-то и чем-то соглашаться, нужно самому хорошенько подумать обо всем. Взять Кирилла — он сразу не брякает, не рубит сплеча.
Несколько минут Валера молчал, хотя очень хотелось ему задать один, наверно, очень наивный и смешной вопрос — отец отделывался от него шуткой. Но Валере давно хотелось получить на него серьезный ответ. Задать его сейчас или нет?
Валера помедлил немного и повернулся к Кириллу.
— Ты знаешь, чего я не могу понять? — спросил он. — Как это люди могут верить в какого-то несуществующего бога? И сколько веков верят! Это ж полный абсурд, глупость, идиотизм! Бить поклоны, просить отпущение грехов и вымаливать помощь, целовать икону и крест... До чего ж это нелепо.
— Не так уж нелепо, — ответил Кирилл, — это с первого взгляда кажется, что нелепо.
— Боже мой, да ничего не кажется! — горячо запротестовал Валера. — Никто никогда не видел и не мог видеть бога, кроме больных фанатиков и ненормальных.
— Если б все было так просто. — Павел Михайлович разлохматил своей мягкой рукой Валерины волосы. — Уж так устроен человек, что ему для того чтобы жить, надо во что-то верить, на что-то надеяться, и не на что-то — на лучшее. Ну посуди сам, когда тебе говорят, что здесь ты только в гостях, а там дома, что после земных страданий ты будешь жить настоящей жизнью, — как не поддаться на это не очень сильному духом, не очень сведущему в науках и не очень счастливому человеку? По таким религия била без промаха! Самое больное место выбрала в человеке. А каких великих живописцев, скульпторов и архитекторов призвала она в помощь себе, не скупясь на деньги и обещания, и обрушила всю эту нечеловеческую красоту и мощь искусства на человека, бедного, беззащитного, растерянного в этом запутанном и жестоком мире. Все учла религия, взвесила и точно подогнала под свое учение...
Валера слушал его смущенно и тихо и, время от времени покачивая головой, глядел на Архипова-старшего. За несколько дней пребывания здесь Павел Михайлович заметно изменился: лицо посмуглело на солнце и воздухе, обветрилось, и поэтому ярче стала видна седина редких, зачесанных назад волос, и темно-серые глаза смотрели веселей и зорче.
Павел Михайлович отошел в сторонку.
Вокруг было тихо, ни души. Валера прочитал все. что было написано на деревянной доске, висевшей у входа, с кратким описанием этого памятника, охраняемого государством, — часовни Варлаама и Параскевы, построенной в первой половине девятнадцатого века... Ого, выходит, ей более столетия!
Под ногами у Валеры звучно похрустывали старые еловые шишки и вдавливались в землю новые — красные, с плотно пригнанной, точно лемех на главках, чешуей. В зарослях можжевельника попискивала какая-то птица. Полный совершенно новых мыслей и переживаний, бродил Валера возле часовни по мелким кустикам черничника с лакированными листками, молча стоял у коричневого конуса муравейника с его вечно кипящей жизнью, стоял и думал: как все просто и в то же время сложно устроено на земле и как нелегко бывает разобраться в этой сложности и кажущейся простоте. Кириллу куда легче, чем ему: у него есть Павел Михайлович, и они в чем-то очень похожи... В чем? Да, хотя бы в том, что все время думают не о пустяках, не о собственных удачах и выгоде, а стараются постичь что-то большое, важное, главное в жизни...
Валера поискал Кирилла глазами.
Архипов-младший стоял у оконца трапезной и внимательно смотрел внутрь, потом взмахом руки подозвал к себе Валеру:
— Иди-ка глянь, как там...
Валера встал на цыпочки, столкнулся с Кириллом головой и увидел внутри широкие, гладкие, добела вымытые доски пола, скромные иконы, распятие и сказал:
— Уютно, просто и никаких церковных излишеств!
— Знали они, где нужны были излишества, а где не нужны, — ответил Кирилл и вдруг положил на Валерино плечо руку, легко положил, но Валера притих в ожидании каких-то особых слов. Однако Кирилл ничего не сказал. И тогда Валера сам спросил:
— Слушай... А ты знаешь ее адрес? Ну ее... Ты понимаешь...
— Откуда же мне знать? — угрюмо сказал Кирилл. — Не мог я спросить. Уезжала, а я не пришел. Дурень. Не могла она тогда вырваться, а я уже подумал... Так мне и надо.
— Вот он, можешь взять. — Валера сунул в боковой карман куртки руку и дал ему аккуратно сложенную страничку из блокнота. Кирилл развернул ее, прочитал, сверкнул серыми глазами и вдруг так обнял обеими руками Валеру, что тот вскрикнул от боли.
— Ну и пройдоха ты, Валерка? — восхитился Кирилл. — Ну и ловкач.
Он перечитал адрес, спрятал эту бумажку в глубину своего кармана и еще застегнул его для верности на пуговку.
— Кирилл, я давно хотел спросить у тебя, — начал Валера, — что такое барокко? Течение в искусстве?
— Ну да, целая эпоха — семнадцатый, начало восемнадцатого веков, — сменившая Возрождение... В двух словах не скажешь, но, в общем, это стремление к величавости, пышности и некоторой вычурности...
— Молодые люди, пора! — подал голос Павел Михайлович. Все еще раз оглянулись на нее, эту чудо-часовенку, спрятавшуюся среди старых елей, и побрели к берегу.
Шкипер уже ждал их в кижанке, покуривая сигарету. Резкий взмах его руки — мотор гулко застрелял, и лодка помчалась дальше.
Только тут Валера впервые вспомнил об отце: наверно, он давно встал, побрился, сходил с полотенцем на валуны, в полном одиночестве помылся и думает о сбежавшем сыне. Отец любит сильные выражения и может теперь такое врезать Валере — что-нибудь вроде того, что он открыто изменил ему и перешел во враждебный лагерь, под чужие знамена. А это же не так... Совсем не так! Как только объяснить это отцу?
Однако с приближением Волкострова — другой деревеньки, где была старинная часовня Петра и Павла, построенная в семнадцатом веке, мысли об отце потеряли остроту, исчезли. Здесь их компанию встретила не первородная тишина и задумчивость, как в Подъельниках, а пронзительный визг циркулярки, резавшей доски за забором, смех ребят, бегавших по улице, деятельная жизнь деревни.
Эта часовня не пряталась в ельнике, она стояла чуть не в центре деревни за простеньким пряслом и сохнущими дровами и была невысока, скромна, под двускатной крышей, с аккуратной главкой, покрытой все тем же осиновым лемехом.
— Смотрите, какие у нее нарядные балконы-гульбища! — сказал Павел Михайлович. — Как играют тени от столбиков и балясин. — Он подошел вплотную к часовне и стал по своей привычке трогать, гладить, точно ласкал, ее резные балясины, досуха прокаленные солнцем и отшлифованные ветрами чуть не трех столетий, ее бревна, рубленные в «обло», с выпуском, потом отошел от часовни и вздохнул: — Да, было у людей чувство меры, отточенность. Ничего лишнего! И сейчас поучиться у таких не грешно.
Кирилл молчал, но на губах его блуждала незаметная, затаенная улыбка. И конечно, никто, никто, кроме Валеры, не видел ее. Валера старался не мешать Кириллу, ему и его мыслям, не приставать с вопросами и даже не ходить впритирку с ним.
Когда кижанка опять помчала их по сверкающей от солнца Онеге, Валеру снова стала точить тоска. В небе высоко и плотно стояли облака, с низких берегов весело — точно стадо зебр — смотрел березнячок. А он грустил. Он принимал лицом свежий ветер и легкие брызги, рассеянно глядел на онежские островки, на громадные двухэтажные, темные от старости избы и такие же громадные, кряжисто-черные сараи, стоявшие у воды, на бакены и створные знаки на мысах, на гряды моренных валунов, глядел и думал, как сказать отцу, чтоб он все понял.
Эти мысли не отступали от Валеры и в Корбе, когда они приехали туда и подошли к Знаменской часовне. Кирилл здесь уже смеялся, шутил. Женя без конца фотографировал колоколенку со звонницей, первым вошел внутрь — дверь была почему-то незаперта, разглядывал и показывал Кириллу «небо», ярко расписанное, в загогулинках, — ну точно крестьянская прялка, а не часовня! — подводил Павла Михайловича к ее пестрым иконам и с азартом что-то доказывал. Женя заметил одну неприкрепленную, красивую в окладе икону с Георгием Победоносцем, на всем скаку пронзающим копьем змея. Павел Михайлович с Кириллом поочередно брали ее в руки, а Валера, занятый своими мыслями, бросил лишь рассеянный взгляд.
Потом он полез вместе с другими по лесенке через люк на колокольню и с маленькой круглой площадки смотрел на бесконечные озерные дали, болотце в камыше и кувшинках и даже, кажется, охал и ахал вместе со всеми, но на душе у него скребли кошки.
Ох, до чего же плохо ему было!