Распростившись с Эллен, Пуаро повернулся ко мне. Вид у него был довольно озабоченный.

– Вот интересно: слышала она выстрелы? По-моему, да. Она их услыхала, открыла кухонную дверь. А когда Ник побежала по лестнице и выскочила в сад, Эллен вышла в прихожую узнать, в чем дело. Все это вполне естественно. Но почему она не пошла глядеть на фейерверк? Вот что я хотел бы узнать.

– Зачем вы стали спрашивать ее о тайнике?

– Так, чистая фантазия. Мне подумалось, что мы, возможно, не разделались еще с «К».

– С «К»?

– Ну да. Он стоит последним в моем списке. Наш вымышленный незнакомец. Допустим, что вчера он – я полагаю, мы имеем дело с мужчиной – пришел сюда, чтобы встретиться с Эллен. Он прячется в тайнике. Мимо него проходит девушка, которую он принимает за Ник. Он идет следом за ней и стреляет. Non – c'est idiot![84] К тому же тайника не существует. То, что Эллен не захотела уйти из кухни, – чистая случайность. Полно, давайте-ка лучше поищем завещание.

В гостиной не оказалось никаких документов. Мы перешли в библиотеку, полутемную комнату, выходящую окнами на подъездную аллею. В ней стояло большое старинное бюро орехового дерева.

Мы довольно долго изучали его содержимое. Там царила полная неразбериха. Счета, перемешанные с долговыми расписками. Письма пригласительные, письма с требованиями вернуть долг, письма друзей.

– Сейчас мы наведем здесь идеальный порядок, – непререкаемо заявил Пуаро.

Через полчаса он с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула и оглядел дело наших рук. Все было аккуратно рассортировано, надписано, разложено по местам.

– C'est bien ça[85]. Нет худа без добра. Нам так внимательно пришлось их разбирать, что мы, конечно, ничего не пропустили.

– Ваша правда. Хотя, впрочем, ничего и не нашли.

– Разве что это.

Он перебросил мне письмо. Оно было написано крупным, размашистым, очень неразборчивым почерком.

«Милочек!

Вечеринка была – прелесть. Но сегодня мне что-то не по себе. Ты умница, что не притрагиваешься к этой дряни: никогда не начинай, дорогая. Бросить потом чертовски трудно. Приятелю я написала, чтоб поскорей возобновил запас. Какая гнусность наша жизнь!

– Февраль этого года, – задумчиво заметил Пуаро. – Я с первого взгляда понял, что она принимает наркотики.

– Да что вы? Мне и в голову не приходило!

– Этого трудно не заметить. Достаточно взглянуть ей в глаза. А эта удивительная смена настроений! То она взвинчена, возбуждена, то вдруг безжизненная, вялая.

– Пристрастие к наркотикам влияет ведь и на нравственность, не так ли? – сказал я.

– Неизбежно. Но я не считаю мадам Райс настоящей наркоманкой. Она из начинающих.

– А Ник?

– Не вижу ни малейших признаков. Если она и посещает иногда такие вечеринки, то не для того, чтобы принимать наркотики, а лишь ради забавы.

– Рад слышать.

Я вдруг вспомнил, как Ник сказала, что Фредерика иногда бывает не в себе. Пуаро кивнул и постучал пальцами по письму.

– Вне всякого сомнения, она имела в виду именно это. Ну что ж, здесь мы вытащили пустой номер, как у вас говорят. Теперь поднимемся в комнату мадемуазель.

В комнате Ник стоял письменный стол, но в нем было довольно пусто. И снова никаких признаков завещания. Мы нашли паспорт на машину и оформленный по всем правилам сертификат месячной давности на получение дивиденда. Иными словами, ничего интересного для нас.

Пуаро вздохнул – он был возмущен.

– Молодые девицы! Как их воспитывают нынче? Не учат ни порядку, ни методичности! Она очаровательна, наша мадемуазель Ник, но ведь она ветрогонка. Право же, ветрогонка.

Он знакомился теперь с содержимым комода.

– Но, Пуаро, – сказал я с некоторым замешательством, – это нижнее белье.

– Ну и что ж, мой друг?

– А вам не кажется, что мы, так сказать, не имеем...

Он рассмеялся:

– Нет, право же, мой бедный Гастингс, вы человек Викторианской эпохи. Будь здесь мадемуазель, она сказала бы то же самое. Наверное, она бы заметила, что у вас мозги набекрень. В наши дни молодые леди не стыдятся своего белья. Лифчики и панталоны перестали быть постыдной тайной. Изо дня в день на пляже все эти одеяния сбрасываются в двух шагах от нас. Да почему бы и нет?

– Я все-таки не понимаю, зачем вы это делаете?

– Écoutez[86], мой друг. Можно не сомневаться, что мадемуазель Ник не держит свои сокровища под замком. А где же ей прятать то, что не предназначено для посторонних глаз, как не под чулками и нижними юбками? Ого! А это что такое?

Он показал мне пачку писем, перевязанную выцветшей розовой ленточкой.

– Если не ошибаюсь, любовные письма мосье Майкла Сетона.

Он хладнокровно развязал ленточку и начал раскрывать конверты.

Мне стало стыдно за него.

– Нет, так не делают, Пуаро! – воскликнул я. – Что это вам, игра?

– А я ведь не играю, mon ami. – Его голос стал вдруг жестким и властным. – Я выслеживаю убийцу.

– Да, но читать чужие письма...

– Может быть, бесполезно, а может быть, и нет. Я ничем не должен пренебрегать, мой друг. Между прочим, мы могли бы читать вместе. Две пары глаз увидят больше, чем одна. И пусть вас утешает мысль, что преданная Эллен, возможно, знает их наизусть.

Все это мне было не по душе. Однако я понимал, что в положении Пуаро нельзя быть щепетильным. Я постарался заглушить голос совести, вспомнив в утешение прощальные слова Ник: «Можете осматривать все, что угодно».

Письма были написаны в разное время, начиная с прошлой зимы.

1 января.

«Ну вот и Новый год, родная, и я полон самых лучших замыслов. Я так счастлив, что ты меня любишь, я просто поверить боюсь своему счастью. Вся моя жизнь стала другой. Мне кажется, мы оба знали это – с той самой первой встречи. С Новым годом, хорошая моя девочка.

Навсегда твой

8 февраля.

«Любимая моя!

Как мне хотелось бы видеть тебя чаще. Идиотское положение, правда? Я ненавижу эти мерзкие уловки, но я ведь рассказал тебе, как обстоят дела. Я знаю, как тебе противно лгать и скрытничать. Мне тоже. Но мы и в самом деле могли бы все погубить. У дяди Мэттью настоящий пунктик насчет ранних браков, которые губят мужскую карьеру. Как будто ты могла бы погубить мою карьеру, ангел мой милый!

Не падай духом, дорогая. Все будет хорошо.

2 марта.

«Я знаю, что не должен был писать тебе два дня подряд. Но не могу. Вчера в самолете я думал о тебе. Я пролетал над Скарборо. Милое, милое, милое Скарборо, самое чудесное место на свете. Родная моя, ты и не знаешь, как я люблю тебя.

18 апреля.

«Любимая!

Все решено. Окончательно. Если я выйду победителем (а я им буду), то с дядей Мэттью можно будет взять твердую линию, а не понравится – его дело. Ты прелесть, что интересуешься моим длинным описанием «Альбатроса». Как я мечтаю полетать с тобой на нем. Дай срок! Бога ради, не тревожься обо мне. Все это и вполовину не так опасно, как кажется. Я просто не могу погибнуть теперь, когда знаю, что ты меня любишь. Все будет хорошо, голубонька, поверь мне.

20 апреля

«Ты ангел, я верю каждому твоему слову и вечно буду хранить твое письмо. Я не стою такого счастья. Как не похожа ты на всех остальных! Я обожаю тебя!

На последнем письме не было даты.

«Ну все, любимая, завтра в полет. Жду не дождусь, волнуюсь и абсолютно убежден в успехе. Мой «Альбатрос» в полной готовности. Старик меня не подведет.

Не падай духом, дорогая, и не тревожься. Конечно, я иду на риск, но ведь вся наша жизнь – риск. Между прочим, кто-то сказал, что мне следовало бы написать завещание. (Тактичный парень, что и говорить, но у него были хорошие намерения.) Я написал завещание на половинке почтового листка и отослал старому Витфилду. Заходить в контору у меня не было времени. Мне как-то рассказали, что один человек написал в завещании всего три слова: «Все моей матери», и оно было признано вполне законным. Мое не очень отличается от этого, но я был умник и запомнил, что твое настоящее имя Магдала. Двое ребят засвидетельствовали завещание.

Не принимай все эти мрачные разговоры по поводу завещаний близко к сердцу, ладно? Я буду цел и невредим. Пошлю тебе телеграмму из Индии, из Австралии и т.д. Будь мужественной. Все кончится благополучно. Ясно? Спокойной ночи и да благословит тебя бог.

Пуаро снова сложил письма в пачку.

– Видите, Гастингс? Мне надо было их прочесть, чтоб убедиться. Все оказалось так, как я предсказывал.

– А вы не могли убедиться как-нибудь иначе?

– Нет, mon cher, чего не мог, того не мог. Я использовал единственный путь. И мы получили очень ценное свидетельство.

– Какое же?

– Теперь мы убедились, что Майкл оставил все своей невесте, и это написано на бумаге и может быть известно каждому, кто прочитал письмо. А когда письма прячут так небрежно, их может прочитать любой.

– Эллен?

– Почти наверняка. Мы проведем с ней маленький эксперимент перед уходом.

– А завещания нет как нет.

– Да, странно. Впрочем, скорее всего, оно заброшено на книжный шкаф или лежит в какой-нибудь китайской вазе. Надо будет заставить мадемуазель порыться в памяти. Во всяком случае, здесь больше нечего искать.

Когда мы сошли вниз, Эллен стирала пыль в прихожей.

Проходя мимо, Пуаро весьма любезно с ней простился.

В дверях он обернулся и спросил:

– Я полагаю, вам известно, что мисс Бакли была помолвлена с пилотом Майклом Сетоном?

Она изумилась:

– Что? С тем самым, о котором так шумят в газетах?

– Да, с ним.

– Вот уж не думала. И в мыслях не было. Помолвлен с мисс Ник!

– Полнейшее и искреннее удивление, – заметил я, когда мы вышли из дому.

– На вид вполне.

– Возможно, так оно и есть, – предположил я.

– А эта пачка писем, несколько месяцев провалявшаяся под lingerie?[87] Нет, mon ami.

«Ну да, конечно, – подумал я. – Однако не каждый из нас Эркюль Пуаро. Не все суют нос, куда их не просят». Но я промолчал.

– Эта Эллен – какая-то загадка, – говорил Пуаро. – Мне это не нравится. Я здесь чего-то не могу понять.