Да, сгорбленная седая женщина, которую прозевал контрразведчик декабрьским утром, в канун нового 1920 года у ворот тюрьмы, была матерью Губанова. И сгорбилась она не столько под грузом прожитых в нужде лет, сколько под тяжкой ношей мучительной материнской тревоги за судьбу сына, потрясенная его откровенной просьбой, высказанной через тюремную решетку в момент недолгого свидания. Он торопливо и горячо прошептал:

— Уходите, мама, и уезжайте из Петровска. Помочь больше не поможете, кроме как уже помогли: поддержали своей лаской и успокоили насчет Жени. Счастливо вырвалась. Помогите ей вырастить Павлика и Валечку: Спасибо, и прощайте, или этот интеллигентный палач Юрченко схватит вас, лишь бы напакостить мне. И не надо, чтобы видели вы, как будут вешать меня. Не плачьте, прощайте, мама!..

Нелегко было выслушать эти слова, нелегко было и произнести их.

«...Конечно, мать его не послушалась, — прибавила в своем письме Евгения Дмитриевна Губанова, — а стала продолжать все, что делала: разъезжать, как торговка мелочами, по ближним селениям, чтобы отвести глаза деникинцам, а когда возвращалась в Петровск, через верных людей наводила справки. В последних числах января уехала опять с товаром, вернулась уже в середине февраля и узнала, что Феди и его товарищей в тюрьме нет...»

А стряслось за это время самое немыслимое для обитателей камеры смертников, откуда никто при деникинцах не уходил обратно в жизнь..

После месяца непрерывной пытки холодом на цементном полу (мстя Губанову за то, что упустил его близких, начальник контрразведки распорядился сломать нары в камере), тюремщики вдруг расковали моряков. Затем помощник начальника тюрьмы объявил им решение суда, который якобы рассмотрел их дело заочно: освободить от наказания, поскольку нет улик в доставке бензина большевикам, но зачислить в солдаты, поскольку все четверо подлежат мобилизации по своему возрасту.

— К белякам! На службу! — вскипел Трусов, как только помощник начальника тюрьмы, зачитав с порога решение суда, захлопнул дверь камеры. — На такое гадство пусть других ищут!

Губанов урезонил его:

— Не кипятись, Миша. Из солдат уйти можно: Смотришь — и еще кое-кому мозги вправить удастся...

Только не каверзу ли подстраивает Юрченко? Не думайте, что он отступился, у него хитрость из хитрости заодно с подлостью лезет.

Ланщаков и Любасов были согласны с Губановым.

Уговорились: подчиниться, пока не разгадают, что за ловушку приготовили им в контрразведке...

В тот же день тюремные конвоиры привели их к воинскому начальнику Порт-Петровска. И в тот же день вечером, отпущенные воинским начальником на сутки с наказом привести себя в порядок, моряки сидели за столом в матросском кубрике парохода «Астрахань», наслаждаясь теплом и чистотой, смыв вместе с грязью, стряхнув вместе с вшивыми космами и лохмотьями кошмар камеры смертников. Сидели среди настоящих товарищей, друзей, которые еще четыре месяца назад выручили Губанова и свели на нет провокацию, затеянную против него начальником контрразведки, а теперь поделились по-братски всем, что имели, всем, что знали.

Слушать пришлось долго. Сперва о том, что деникинские войска откатились из-под Тулы далеко на юг и недавно выбиты из Ростова; что колчаковцы окончательно разгромлены и уже сдали Иркутск... Затем о каспийских делах: что бои в Закаспии идут на подступах к Красноводску; что XI армия перешла от обороны Астрахани к наступлению, совершила обратный марш через калмыцкую пустыню, а теперь движется вдоль побережья в сторону Кизляра и устья Терека, откуда рукой подать до Порт-Петровска. Наконец, о том, что в тылу белых, вокруг Дербента, успешно действуют дагестанские повстанцы-партизаны; что красное знамя у них — подарок ВЦИК и что доставил это знамя, как говорят, через Каспий на парусной лодке-туркменке шкипер Сарайкин...

Значит, ОМЭ продолжала действовать! Значит, не сумели враги побороть ее! Значит, не зря прошли моряки туркменской лодки № 6 через испытания, которые трудно было выдержать человеку!..

В общем, новостей за четыре месяца оказалось немало, и в каждой была одна долгожданная радость: Красная Армия громила врагов повсюду, линия фронта день за днем придвигалась ближе и ближе к Порт-Петровску...

Выслушав новости, Губанов порадовался, как все, после чего, убеждая товарищей, сказал:

— Надо не проморгать. Деникинцы предоставляют нам хорошую возможность растолковать их солдатам правду.

Любасов похмыкал, как обычно, когда сомневался:

— Сам же ты, Федя, предупреждал насчет хитрости Юрченко. Не его ли рук весь этот фокус-покус, не играет ли он с нами в кошки-мышки?

— Думаю, что играет. — Губанов тяжело вздохнул. — Только другого выхода у нас пока нет.

— В горы надо уйти, к партизанам, — высказал свое мнение Трусов. — Душа закипает, как только вспомню, что завтра погоны с кокардой нацепят!

У Ланщакова был тоже свой план:

— Лодку достать, лодку!.. Выбраться, пока темно, по бережку за город, к рыбакам...

Губанов ответил сразу обоим:

— За город не выбраться — напоремся на патрули, сегодня их больше, чем всегда, неужели не понимаете... Ведь контрразведчики, скорее всего, рассчитывают, что мы поторопимся бежать. Даже если проберемся к рыбакам, подведем безвинных людей, деникинцы расправятся и с ними... Согласен с Трусовым — в горы надо уйти, но из казармы, когда установим связь с местными подпольщиками.

И снова засомневался Любасов:

— Не упустим ли время? Не пришлось бы пальцы кусать и ногти грызть.

Моряки задумались.

— Нельзя ни упустить, ни поспешить раньше, чем следует, — убеждающе продолжал Губанов. — Завтра явимся к воинскому начальнику и вроде оправдаем его доверие. А сейчас давайте- ка отдохнем по-человечески. Утро вечера мудренее.

Это была непоправимая, что выяснилось на третий день, ошибка...

Под вечер в казарму запасного батальона, где находились Губанов и его товарищи — скорее на положении арестантов, чем солдат, — ворвался, потрясая наганом, Газарбеков. Следом за ним, уже с порога наводя винтовки на моряков, щелкая затворами, ввалились другие деникинцы из карательного отряда контрразведки.

— Ну-ка, господин большевик!.. — Отыскав Губанова среди встревоженных солдат-запасников, контрразведчик повел наганом в сторону двери. — Выходи!

Исступленный взгляд Газарбекова предвещал необычное.

Успев пожать руки товарищам, подгоняемый прикладами карателей, Губанов шагнул за порог казармы, а через двадцать минут, по-прежнему подгоняемый прикладами, поднялся по трапу на пароход, при виде которого еще издали, у входа в порт, сердце его замерло и вдруг бешено заколотилось, как при первой встрече с Газарбековым.

Все здесь было знакомо, когда-то радовало, а теперь встретило, окружило, на какие-то мгновения захлестнуло, будто петля-удавка горло, безнадежной, беспросветной неизвестностью. За ней, сквозь сырые сумерки ненастного февральского вечера над пароходом, сквозь полумрак узкого коридора, в конце которого тускло желтел прямоугольник распахнутой двери, путь обрывался в бесконечную черную пустоту...

Испытанным приемом, изо всех сил упершись кулаками в спину пленника, Газарбеков вытолкнул его на середину салона, под ослепительный свет люстры, к портрету президента Крюгера, и Губанов очутился перед столом, за которым сидели рядом начальник контрразведки и все тот же — с ледяными глазами — багроволицый советник в штатском.

— Осторожнее, поручик, — лениво порекомендовал Юрченко. — Не вышибите из него дух прежде срока. Потерпите, никуда не уйдет. Приглашайте компанию, как условились, не перепутайте очередь.

Газарбеков оскалил зубы:

— По нотам сыграем, господин ротмистр!..

И скрылся за дверью.

— Станьте поближе, вот сюда. — Начальник контрразведки небрежно осмотрел переодетого в солдатскую форму Губанова, насмешливо заключил: — За денщика сойдете. Похожи.

Тот, уже не таясь, зная, что разговор между ними последний, ответил, как плюнул в колючие глаза врага:

— А вы не только похожи... Сбоку не хозяин ли ваш?

Багроволицый сосед ротмистра процедил, акцентируя:

— Кажется, матрос Константинов начинает разговаривать на языке Федьи Губанова.

Мертвенно-бледное, обескровленное лицо Юрченко посерело.

— Скоро сквитаемся, господин бензинщик!.. — Забарабанив пальцами обеих рук по столу, он овладел собой. — Для полной ясности я познакомлю тебя кое с кем. Не отопрешься.

Губанов спокойно произнес:

— Догадываюсь, кому быть иудой...

Не дрогнул, когда начальник контрразведки показал в угол салона, где валялся брезентовый чехол с привязанными к нему чугунными колосниками, снятый с трюмного люка.

— Видишь?

— Вижу. Кого-то хоронить собираетесь. По морскому обычаю, с колосниками, — хладнокровно, вроде не поняв угрозы, проговорил Губанов.

— Тебя! Понимаешь: тебя! — издевательски любезно разъяснил Юрченко и впился колючими глазами в лицо пленника. — Если не согласишься быть полезным. Живьем, слышишь, бензинщик?!

Не произнеся ни слова, замолчав с этого момента навсегда, Губанов снял солдатскую фуражку, вырвал из нее и положил на стол перед начальником контрразведки деникинскую эмблему-кокарду, снова надел фуражку. Затем сорвал погоны и бросил их рядом с кокардой.

— Так, так!.. — почти прошипел ротмистр и сдавленным от ярости голосом выкрикнул: — Господин Шлун!

В дверном проеме возник, словно вынырнув из-под палубы, все такой же, каким был много лет, надменный и тщедушный карлик, похожий на злого гнома. С минуту он молча присматривался, прежде чем опознать в изможденном солдате ненавистного ему человека. Ненавистного с давних дней совместной службы на этом самом пароходе, в салоне которого сейчас встретились они. Вдвойне ненавистного, потому что Губанов стоял перед ним с таким же видом простодушного превосходства, с каким всегда побеждал в спорах и столкновениях за столом этого самого салона, защищая матросов и кочегаров. Втройне ненавистного за то, что Шлун был обязан ему жизнью... Подлой, пакостной натуре Шлуна было вовсе не ведомо хотя бы чувство простой благодарности к Губанову, спасшему его от заслуженной кары. Спасшему на борту этого самого «Президента Крюгера», в марте семнадцатого года, на двенадцатифутовом рейде, когда матросы, доведенные издевательствами штурмана до крайности, готовились выбросить его за борт, как только узнали о свержении царизма... Шлун запомнил не это. В злой памяти его сохранились лишь слова, с какими обратился к матросам тогдашний механик, объясняя холуйское хамство штурмана, и за какие Шлун навсегда возненавидел Губанова..

— С трудом, но узнаю, — ликуя всем своим существом, сказал он. — Как это вы затесались в Добровольческую армию?

Губанов промолчал.

— При обстоятельствах благоприятных, но от него не зависящих. — Юрченко усмехнулся, довольный своей выдумкой. — Итак, штурман, это он?

Шлун не поколебался:

— Собственной персоной. Бывший механик нашего парохода и главарь запрещенного за большевистскую деятельность Союза судовых команд. Матросня зовет его Федей Губановым, и ему, кажется, очень нравится это. Большевик-ленинец, как сам объявил себя еще в семнадцатом году на морском съезде в Баку. Помните, Федор Константинович?

— Большевик-ленинец, как сам объявил себя...

Губанов опять промолчал. Глядя мимо Шлуна, словно сквозь стену салона, за пределы парохода, он как бы вновь услышал и ехидный вопрос, заданный тогда штурманом, который сейчас выдал его контрразведчикам, и свой ответ ему на объединенном съезде каспийских моряков... Съезд состоялся в июле семнадцатого года, в дни, когда враги всех мастей, и прежде всего Временное правительство эсера Керенского, возводили клевету за клеветой на большевиков, на Ленина. Каждый третий мандат на съезде принадлежал делегатам эсеровско-меньшевистского Союза судовой администрации, возглавляемого капитаном Федоровым и штурманом Шлуном; каждые два мандата из трех принадлежали делегатам Союза судовых команд, председателем которого уже тогда был Губанов... Зашла речь о председателе объединенного Союза каспийцев, и рядовые моряки предложили своего вожака... Чтобы помешать избранию, Шлун и задал свой провокационный вопрос: не скажет ли механик Губанов, программу какой партии разделяет и с какого времени?.. Расчет был хитрый: далеко не все делегаты съезда в ту пору знали правду о большевиках. А Губанов, несмотря на это, поднялся и четко произнес в напряженно притихший зал: «Большевик-ленинец, с тысяча девятьсот пятого года!..» Эсеры и меньшевики, по указке Федорова и Шлуна, подняли шум. «Немецкий шпион!» — заорали они в ответ Губанову. Тогда встал и шикнул на них машинист Трусов — представитель команды «Президента Крюгера»: «Ша, хозяйские прихвостни! Сидите и не рыпайтесь!.. Скажу, как в жизни выходит... Есть у нас на пароходе двое, и все хорошо знают их. Одного зовут Шлуном — гадюка известная. Говорят, что он не то правый, не то левый, не то средний эсер. И программа той партии для меня вполне понятная, если она Шлуну по сердцу... А второго зовут Губановым... Скольким людям помог, кочегаров масленщиками сделал, масленщиков машинистами! Нашего роду, горбом в механики выбился... Я в программах еще плохо разбираюсь, но если такой человек большевиком объявляет себя, легко или трудно разгадать, что это за партия? Кому жизнь доверим — Шлуну или Феде Губанову?..» И съезд, хотя Шлун с Федоровым и немногие из их приверженцев демонстративно ушли с него, избрал Губанова председателем объединенного Союза судовых команд Каспийского моря...

Теперь Шлун по-своему отплатил за тогдашнее поражение.

— Долго еще будешь вспоминать? — поторопил Юрченко.

Губанов продолжал молчать.

Багроволицый советник в штатском многозначительно взглянул на часы, выбрался из-за стола и, сдвинув портьеру, за которой была приоткрыта дверь в каюту капитана, перешагнул порог.

— Господа, ко мне! — в тот же момент позвал начальник контрразведки.

Один за другим в салон вошли и обступили Губанова восемь деникинских офицеров.

Шлун повернулся было к выходу, но Газарбеков, вводя под руку молодую женщину, оттеснил его внутрь, зло сказав:

— Не ускользайте, штурман! Еще не все!..

Подойдя к женщине, ротмистр галантно чмокнул ее руку:

— Разрешите, Люда, представить вам некоего Константинова, который при дальнейшем изучении оказался большевиком. Вы пожелали видеть своими глазами одного из тех, кто в Петрограде расстрелял вашего брата. Предоставляю эту возможность...

Женщина метнулась к Губанову, наотмашь хлестнула его по лицу ладонью.

— Погодите, Люда. — Юрченко отвел ее в сторону. — В данном случае уступите мужчинам... С богом, господа!..

Деникинцы разом набросились на пленника, заломили ему руки. Газарбеков выхватил из угла заготовленную заранее веревку, в свою очередь, стегнул по лицу...

Ослепленный ударом, Губанов зажмурился от боли, а контрразведчик уже опутывал его веревкой, затягивая ее изо всех сил.

— Ну? — подступил к связанному по рукам и ногам пленнику Юрченко. — В последний раз спрашиваю: нам нужны адреса и фамилии всех, кто продает бензин большевикам! Скажешь — обещаю легкую смерть: пристрелю, и дело с концом...

Губанов молчал.

Щелкнули кольца портьеры на двери капитанской каюты. Чья-то рука властно и плотно задернула портьеру изнутри.

— Укутайте его, чтобы не простудился, — глумливо приказал начальник контрразведки, поняв, что щелканье колец было сигналом кончать с пленником, и кинул замершему Шлуну: — Иглу, штурман, и потолще!..

Когда Шлун возвратился, принеся взятую у боцмана парусную иглу, которой чинили изодранные брезентовые чехлы, Губанова уже не было. Вместо него посреди салона лежал на ковре продолговатый сверток из брезента с привязанными к нему колосниками, в котором смутно угадывались очертания фигуры человека.

— Рот заткнули? — предусмотрительно справился Шлун, подав Газарбекову иглу с вдетым в нее шпагатом. — Чтобы не дал знать команде катера. А то еще обратится с речью.

Контрразведчики засмеялись.

— Не пикнет, — успокоил Юрченко. — Люда не пожалела свой кружевной платок. Надушила бензином и собственноручно затолкала ему в рот... Не дай бог нам с вами попасть в эти нежные женские ручки... — Он взял у Газарбекова иглу и протянул ее женщине: — Действуйте, не забывая приметы: саван шьют на живую нитку и от себя...

Четверть часа спустя портовый паровой катер «Нобель», как только деникинцы перебрались на его палубу вместе с продолговатым свертком, выполз из-за борта «Президента Крюгера» и, натужно вздыхая разболтанной машиной, давно отслужившей свой срок, пошел в ночную темноту внешнего рейда. И никто из команды катера, в том числе старый товарищ

Феди Губанова механик Иван Андреевич Маркин, даже не подозревал о том, что в неподвижном свертке на палубе доживал последние минуты с кляпом — вымоченным в бензине платком во рту, — намертво опутанный веревками большевистский вожак моряков-каспийцев...