А поверху —

город,

как будто взорван —

бабахнула

шестидюймовка Авророва.

Лукичев возвращается только в полдень.

— Военно-революционный комитет приказал передать вот что, — докладывает он, войдя на мостик. — Первое: выделить несколько небольших отрядов и время от времени посылать их на разведку в центр и к Зимнему. Второе: ввести непрерывную вахту на корабельном радиотелеграфе. Третье: отрядить пятьдесят человек для охраны Смольного. Комендантом туда назначен Мальков с «Дианы».

— Мой годок! — обрадованно заявляет Захаров. — Из экипажа на бригаду вместе были назначены в одиннадцатом году. Твердый человек. Серьезный.

— Два наших отряда уже на берегу. Хорошо, пошлем еще два, — говорит Белышев. — А для Смольного назначит Липатов. У него список строевых. Действуй, Тимофей.

— Сейчас выделю.

Липатов достает из кармана бушлата лист бумаги, с двух сторон испещренный фамилиями моряков.

— Кого видел? — интересуется Белышев.

Лицо Лукичева сияет:

— Самого Ленина — вот кого!

Моряки теснее сдвигаются вокруг машиниста.

— Погоди, погоди! Какой он? — расспрашивает Липатов. — Такой невысокий, с бородой и усами, в штатском... Он или не он?

В глазах Лукичева изумление.

— Невысокий, с меня ростом, верно; в штатском — тоже верно. Однако без бороды и усов.

— Так то не Ленин, — решительно произносит Липатов. — Я же его на совещании военных представителей в июне видел и на балконе дворца Кшесинской в июле, перед демонстрацией, когда он речь произносил. Издалека, правда, но запомнил.

— Ишь, как обознался ты, Микола, — разочарованно тянет Захаров.

— Ничуть не обознался! — обижается Лукичев. — Своими ушами слыхал его фамилию.

— Расскажи толком, — советует Белышев. — Где ты видел Ленина?

— В Смольном! Прихожу, а там народу еще гуще, чем позавчера, когда мы с тобой к Свердлову являлись. В нижнем этаже и в коридорах не протолкаться. Ордера на винтовки выдают, по сто пятьдесят штук на каждый завод. В семнадцатой комнате никого нет, хотя часовой стоит. Спросил у него, где Военно-революционный комитет. Дал мне другой адрес: комната номер десять. Иду, номера считаю на дверях в коридоре, а навстречу спешит один человек. Поравнялся, прищурился, глянул пронзительными глазами, будто в душу заглянул, и спрашивает: «Вы кого ищете, товарищ?» Голос приветливый, но букву «эр» не так выговаривает, как все. Малость картавит. Не знаю почему, а только высказал я одним духом, что моряки «Авроры» выполнили предписание Военно-революционного комитета и ждут указаний, что делать дальше. «Очень хорошо, очень хорошо, — быстро отвечает он. — Расскажите об этом товарищам в комитете. Они в десятой комнате». Показал мне, где комната номер десять, и хотел идти своей дорогой, одного из-за угла на него какой-то соглашатель в очках наскочил и орет: «Вы рассчитываете и опираетесь на штыки, господин Ленин!» Тут я к месту прирос. Выходит, это и есть Ленин?! Стою и жду: что он скажет... Гляжу, Ленин поглаживает свой громадный лоб, хитро щурится и кладет того соглашателя, который с буржуями полюбовно захотел столковаться, кладет его на обе лопатки... Помню слово в слово: «Не большевики, но весь народ штыками будет защищать завоевания революции...» Повернулся и пошел по коридору, а я смотрю и смотрю вслед ему... Однако ни бороды, ни усов не было у Ленина.

— Как же так? — недоумевает озадаченный Липатов.

— Очень просто, — догадывается Белышев. — Он же сколько месяцев от шпиков скрывался! Наверно, сбрил бороду и усы, чтобы по ним не опознали.

— А что в городе? — любопытствует Захаров.

— На Невском — тьма-тьмущая. Господа, ихние барышни и дамочки, всякие корниловцы. Жужжат, будто осы, которым в гнездо палку воткнули. Броневики туда-сюда ездят. И наши и Керенского. На мосту у Мойки наш Бабин и патруль из кронштадтского отряда какую-то делегацию из городской думы назад повернули. Душ двадцать господ. С зонтиками. Хотели на «Аврору» пройти, чтобы уговорить нас слушаться Керенского, а не большевиков. Бабин показал этим господам на свою бескозырку. «Грамотные? — спрашивает. — Прочли, что здесь написано?.. А если прочли, должны понимать, что говорю с вами от лица команды крейсера «Аврора». Слушайте, что скажу: у нас на корабле такие, как вы, нейтральные соглашатели под караулом в трюме сидят. Может, за компанию к ним желаете?.. Нет?.. Тогда идите по домам чай пить и не путайтесь под ногами у людей... Кругом марш!..»

— А те? — интересуется Липатов.

— А те, как новобранцы на строевом ученье, повернулись кругом, кто слева направо, кто справа налево, и пошли.

— Еще кого видел? — спрашивает Белышев.

— Возле Исаакиевской площади, на углу Морской, повстречал Фотеева с отрядом. Орлы! Действуют сообща с красногвардейцами. Заняли вестибюль военной гостиницы «Астория», а в ней полно офицеров и спекулянтов, — и не выпускают никого.

— Что же, стеречь их нанялись? — язвит Липатов.

— Пока разберутся, — объясняет Лукичев. — Красногвардейны у господ документы проверяют и оружие ищут. В одном номере какая-то корниловская гадина пулемет на окне за шторой установила. Нашли.

— Готовь людей для Смольного, Тимофей, — торопит Белышев, — а я к Алонцеву наведаюсь.

Сойдя с мостика, он идет к радиорубке.

Ее дверь распахнута настежь. В глубине помещения за столом, заставленным металлическими приборами, примостился на краешке стула, спиной к двери, старший радист Федор Алонцев. Ему очень неудобно сидеть в таком положении, и в другое время он, вне сомнения, давно бы переменил позу, а сейчас, видимо, не до того. Словно не замечая вошедшего комиссара, он торопливо пишет.

Из-за плеча Алонцева Белышев читает прыгающие вкось и вкривь строки радиограммы, которую тот принимает:

«К гражданам России!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»

Вскочив, Алонцев срывает наушники и оборачивается к Белышеву:

— Прочел, комиссар? Ведь это... ведь об этом... Дай я тебя обниму, Шура!..

Они троекратно целуются и вместе несут в кубрики, в машинное и котельное отделения, на боевые посты у пулеметов и орудий слова воззвания Военно-революционного комитета, которыми Ленин, как волшебным ключом, открыл людям дверь заветного мира свободы. Воззвание словно подлило масла в огонь. Многое уже совершилось, многое еще предстоит, а сигнала о выступлении «Авроры» нет и нет. Моряки встревожены. Как потом в глаза людям смотреть, когда спросят: «Где же вы были, орлы»? О чем думают комиссар и судовой комитет? Доколе в гляделки играть с Керенским?

Выждав, пока самые нетерпеливые из команды вволю накричатся, Белышев объявляет приказ Военно-революционного комитета о посылке отряда в Смольный.

— А еще Лукичев расскажет, что видел и слышал в городе. Говори, Николай.

Машинист повторяет рассказ о своем посещении Смольного, о встрече с отрядами Бабина и Фотеева.

Тем временем Белышева дергают за рукав.

— Выйди к трюму, — вполголоса зовет вахтенный из боцманской команды.

— Что-нибудь стряслось? — беспокоится комиссар и настороженно оглядывает помещение.

Сотни людей с интересом слушают Лукичева.

Вахтенный шепчет:

— Ссорятся. Через вентиляторы каждое слово слыхать.

Комиссар спешит к трапу.

* * *

У накрытого брезентом люка, ведущего из батарейной палубы в трюм, нет никого, кроме двух часовых. Они стерегут арестованных офицеров и командира корабля, переведенных из уютной кают-компании в темный трюм, по распоряжению судового комитета. Сдвинув бескозырки набок, часовые прильнули к раструбам вентиляторов, питающих трюм воздухом.

— Послушай, — предлагает Белышеву один из часовых. — Мичманок взбунтовался. Хочет к нам перейти, а командир судом грозит.

Комиссар приникает ухом к раструбу и тотчас узнает голос мичмана Поленова, самого молодого из офицеров:

— ...не только мечтают о власти, но и действуют. Причем нисколечко не боятся нас. Вдобавок даже в трюм засадили... Вы как хотите, а я буду проситься наверх. Надоело!

— Без пересадки — и в большевистские ораторы! Посмотрим, посмотрим, как большевики сумеют взять власть!

— Это Эриксон, — угадывает комиссар и громко приказывает часовым: — Откройте! Сейчас я его обрадую, друга милого, нейтрального!

Часовые сбрасывают брезент с трюмного люка.

— Погоди, комиссар, посвечу.

Наклонясь над квадратным люком, вахтенный опускает в него фонарь «летучку».

В трюме будто вымерли.

Белышев быстро слезает по крутому скобтрапу, прыгает с нижней ступеньки на дощатый настил, оглядывает офицеров и, найдя Эриксона, не без иронии говорит:

— Плохая гадалка из вас, гражданин командир: большевики уже взяли власть. Читайте. — Он протягивает ему радиограмму: — Читайте вслух.

Запинаясь от удивления, командир оглашает воззвание Военно-революционного комитета, принятое Алонцевым.

Комиссар исподлобья наблюдает за офицерами. Эриксон разводит руками. Худощавый юноша-мичман, вытянув шею, подался вперед. Тучный, багроволицый артиллерист нервно теребит пуговицу на кителе, как бы намереваясь оторвать ее.

— Поскольку Временное правительство низложено... — мямлит Эриксон, — мы свободны от обязательств по отношению к нему...

Он долго размышляет под пристальным взглядом Белышева, затем вытягивает руки по швам:

— Предоставляю себя в распоряжение новой власти.

— Вы? — обращается Белышев к артиллеристу.

— Я, — тоном крайнего изумления восклицает тот. — Повременю.

— Дело хозяйское, — сухо отвечает комиссар. — А что скажете вы, мичман?

— Согласен принять вахту.

— Так полезайте на палубу вместе с командиром. Еще кто?

Офицеры мнутся.

— Охотников нет! — вызывающе заявляет старший офицер Никонов.

— Нет так нет! — миролюбиво говорит комиссар. — Тогда придется вам поскучать в трюме. Пока с Керенским управимся.

Он лезет по скобтрапу наверх, где дожидаются командир и мичман, объявляет обоим, что они свободны в пределах корабля, и, приказав часовым снова закрыть люк трюма брезентом, возвращается на мостик.

* * *

За короткое время, пока Белышев находился в кубриках и в трюме, обстановка вокруг крейсера неузнаваемо изменилась. Весь устьевый участок Невы от Балтийского завода до Николаевского моста запружен боевыми кораблями и вспомогательными судами всех типов: миноносцами, тральщиками, подводными лодками, буксирными и пассажирскими пароходами, грузовыми транспортами, баржами, вооруженными паровыми и моторными яхтами. Набережные черны от множества людей в матросских бушлатах. Это прибыл из Кронштадта по вызову Военно-революционного комитета руководимый большевиками сводный отряд моряков Балтийского флота.

— Тысяч десять, не меньше, — утверждает Захаров.

— Молодцы кронштадтцы! — восхищается Липатов. — Не поскупились. Теперь Керенскому крышка!

— А люди в Смольный посланы? — справляется комиссар.

— Как же! Наша эскадра уже обратно гребет.

Липатов показывает на флотилию шлюпок, идущих к «Авроре» через Неву, затем протягивает Белышеву клочок бумаги:

— Алонцев принес. Это с «Полярной звезды»[18] для Кронштадта передавали.

— «Привет Красному Кронштадту, — читает комиссар. — Эскадренные миноносцы «Самсон» и «Забияка» идут к вам на помощь. Проследуют прямо в Петроград...» Чуть ниже этого текста почерком Алонцева приписано: «Вместе с ними идут миноносцы «Деятельный» и «Меткий», посыльное судно «Ястреб».

Моряки не спускают глаз с Белышева: неужели такая радостная весть не пробьет броню его сдержанности?

Улыбаясь, он повторяет слова своего заместителя:

— Теперь скоро Керенскому крышка!

Захаров спохватывается:

— Кажется, нам семафорят! Ведякин, принимай!

Вахтенный сигналыцик вглядывается в дождевой сумрак и громогласно докладывает:

— Представитель Военно-революционного комитета предлагает комиссару «Авроры» и председателям судовых комитетов всех кораблей явиться на «Прозорливый»!

— Ответить, что семафор принят к исполнению! — приказывает Белышев и, поручив крейсер Липатову, отправляется на миноносец.

Отовсюду к «Прозорливому» спешат шлюпки с делегатами кораблей. Мешкать некогда. Делегаты везут один наказ: кончать с Керенским!

Спустя час Белышев снова на мостике «Авроры».

— Договорились так, — информирует он членов судового комитета. — Оба тральщика — «Пятнадцатый» и «Четырнадцатый» — пройдут вверх за Дворцовый мост. Там станут на якорь между Зимним и Петропавловкой. «Прозорливый», «Прочный» и «Рьяный» займут позицию ниже Дворцового моста. Будут охранять его и не подпускать корниловцев к набережным. Другие корабли остаются на своих местах. Старшим на рейде назначена «Аврора». Представитель Военно-революционного комитета, присланный Лениным и Сталиным, будет сообщать через наших связных, как дела у Зимнего, а мы — сигналить остальным кораблям. Сигналы такие: два огня — красный и белый — значит, ведутся переговоры с Временным правительством, чтобы сдалось; один белый — Керенский сдался; один красный — начать обстрел Зимнего из орудий всех кораблей.

* * *

Давно ли рассвело, а день уже угасает.

Сумерки над мостами и набережными сгущаются. Мокрый туман стелется над шершавой поверхностью реки. Глухо, будто за стеной, слышится ружейная и пулеметная стрельба. В короткие промежутки затишья надрывно свистит и воет штормовой ветер.

С утра до вечерних сумерек переправляются через реку на крейсер связные из посланных с «Авроры» разведывательных отрядов Бабина, Фотеева, Краснова и Шевченко.

Они докладывают комиссару о новостях в городе. Новостей не счесть. После взятия Военного порта и радиостанции прошло около шести часов, но уже заняты оба адмиралтейства — Новое и Главное, очищены от сторонников Керенского Мариинский дворец и штаб Петроградского военного округа. Зимний дворец в кольце революционных войск. У Александровского сада находятся моряки учебно-минного отряда, Второго Балтийского экипажа, гвардейского флотского экипажа, броневой дивизион с пулеметами и Кексгольмский пехотный полк; на Морской улице и под аркой Главного штаба — второй дивизион броневиков, батарея трехдюймовых орудий, отряды красногвардейцев Коломенского района, матросов и солдат разных частей; возле Главного штаба, со стороны Мойки и на Полицейском мосту, — пехота и красногвардейцы Путиловского завода; у Дворцового моста — солдаты Финляндского полка, отряды матросов машинной школы и учебного судна «Океан», красногвардейцы заводов и фабрик Васильевского острова; вдоль фасада Главного адмиралтейства, обращенного к Зимнему дворцу, — моряки сводного кронштадтского отряда; на Троицком мосту и набережной Петра Великого — ревельский ударный батальон моряков, отряд с учебного судна «Народоволец», красногвардейцы Выборгской стороны; на Невском проспекте, у Казанского собора, — резервная батарея трехдюймовых орудий, а дальше, до Александровского сада и выхода на Дворцовую площадь, — армейские части; на Адмиралтейской набережной и на Исаакиевской площади — красногвардейцы Балтийского завода, разведывательные отряды с «Авроры» и десант с миноносцев, пришедших из Кронштадта; на Миллионной улице у Эрмитажа — солдаты Павловского, Волынского и Преображенского полков, матросы машинной школы и красногвардейцы заводов и фабрик Выборгской стороны. Все ждут сигнала о штурме.

А силы контрреволюции таковы. К семи часам вечера, помимо гарнизона Зимнего дворца — трех казачьих сотен, женского батальона, шести рот юнкеров, броневика «Ахтырец», самого мощного в Петрограде, и артиллерийской батареи, — Временное правительство располагает вооруженной поддержкой юнкерских училищ. Броневые машины и санитарные автомобили, укомплектованные юнкерами, прикрываясь флагом Красного Креста, время от времени проносятся по улицам и проспектам, обстреливают солдат, красногвардейцев, моряков, безоружных прохожих. Вот что означают ружейные выстрелы и пулеметные очереди, тарахтенье которых слышат на «Авроре»! Михайловский замок стал военным центром контрреволюционных заговорщиков. Оттуда юнкера, переодетые в форму солдат пехотных полков, предпринимают вылазки в самые важные пункты города.

Дождь, туман, слякоть, холодный штормовой ветер, но обстановка в Петрограде накалена донельзя.

— Шлюпка с правого борта! — громко оповещает сигнальщик.

— Где комиссар? — кричат из шлюпки.

Белышев перегибается через выступ крыла мостика:

— В чем дело?

— Комиссар! Белышев! — прерывисто окликает его человек в шлюпке. — Я из отряда Бабина. Представитель Военно-революционного комитета велел передать: в девять часов Керенский и вся компания должны сдаться. Если заупрямятся, тогда на Петропавловке зажгут красный огонь. Когда увидите, не зевайте. «Аврора» должна выстрелить холостым для сигнала. Чтобы услышали все. После выстрела будет штурм... — Переводя дыхание, связной продолжает выкладывать новости: — Наш боцманмат Клевцов и один машинист с «Прозорливого» командированы в Смольный с поручением от всех отрядов. Доложить Съезду Советов и товарищу Ленину: пусть не сомневаются, возьмем Зимний! .. Казаки-то совсем ушли, в казармы. Не захотели защищать Керенского. А юнкера баррикады из дров сложили перед дворцом. Герои!.. Сколько на часах-то?

— Без двадцати девять! — откликаются из разных мест верхней палубы и с мостика.

— Так не зевайте! — наказывает связной.

Шлюпка удаляется.

— Распорядитесь поднять двойной сигнал, — обращается к Эриксону комиссар. — Верхний — красного цвета, нижний — белого.

— Слушаюсь!

Через минуту один за другим по невидимым фалам, протянутым с мостика, ползут наискось вверх к носовой мачте раскачиваемые ветром фонари двойного сигнала. Их ждут не дождутся на кораблях, расставленных вдоль Невы.

— Идемте на бак, товарищи!

Голос выдает Белышева: комиссар волнуется.

— Прошу позволения остаться на мостике. Присутствовать... я не могу! — вырывается у Эриксона[19].

— Оставайтесь. Как-нибудь обойдемся.

Махнув рукой, Белышев первым сбегает на палубу.

Почти вся команда уже на баке. Слова связного моментально облетели корабль. Каждый человек на крейсере, томясь, считает минуты и секунды. У башни бакового орудия стоят наготове вахтенные комендоры.

— Ты, Евдоким? — спрашивает комиссар, узнав Огнева по исполинскому росту. — Заряди холостым. Для пробы по Зимнему.

— Дождались-таки! — обрадованно басит Огнев.

Глухо лязгает замок шестидюймового орудия.

Беспросветная мгла висит над рекой за Дворцовым мостом. В той стороне, где взгляд угадывает темную громаду Петропавловской крепости, ничего не видно. Светового сигнала нет.

Девять часов, но вахтенный из боцманской команды, поглощенный, как все, ожиданием, забыл про свои обязанности. Корабельный колокол, ежечасно ведущий счет времени, молчит.

А время не ждет. Минута за минутой уходят в бесконечность, как волна за волной.

Напряженная тишина стоит над крейсером. Сотни глаз не отрываясь глядят в темноту в надежде увидеть огонь фонаря. Расплывчатый силуэт Петропавловского собора будто раскачивается перед глазами.

— Чего они там замешкались! — нетерпеливо бормочет Захаров и взбегает по трапу на мостик. Стук сапог старшины по металлическим ступенькам отчетливо слышен в тишине. Кажется — огромный маятник торопливо отсчитывает секунды.

— Тридцать пять десятого, — извещает старшина, возвратясь обратно. — Что-то стряслось на Петропавловке, не иначе.

— Огонь, огонь! — восклицают на палубе.

Теперь видно всем: во мгле за мостом медленно ползет ввысь красная точка — огонь фонаря, условный знак для «Авроры».

Девять часов сорок минут.

— Пли! — коротко произносит Белышев.

Вместо певучего перезвона колокола-часов — над кораблем, над рекой, над погруженным в тьму Петроградом сквозь штормовой ветер, перекрывая все звуки, раздается мощный рык шестидюймового орудия. Эхо разносит его вдоль гранитных берегов.

Вспышка выстрела на миг озаряет Белышева, Липатова, Захарова, Лукичева, Алонцева, Огнева и вахтенных орудийного расчета, их наклоненные в сторону Зимнего, словно окаменелые на бегу, фигуры, их лица, на которых застыло ожидание...

Вспышка выстрела на миг озаряет моряков.

Эхо выстрела уже не слышно. Вновь нарастает гул ветра. Он приносит из-за реки перестук пулеметных очередей. Далекие ружейные залпы сливаются воедино с глухим, неумолчным, протяжным ревом тысяч людей:

— Урррраааа!..

Начался штурм.

— Зарядить боевым!

Теперь в голосе Белышева обычное спокойствие. Комиссар овладел собой.

Однако общее напряжение на пределе. Ибо то, что для революционных отрядов на берегу послужило сигналом к действию, означает для моряков на кораблях пока лишь предупреждение быть готовыми начать обстрел Зимнего дворца боевыми снарядами.

Ночная мгла скрывает величественное зрелище двадцати пяти военных кораблей, орудия которых после светового сигнала с «Авроры» повернуты к одной, трижды ненавистной цели. Из-за Николаевского моста протянулись гигантские пальцы шестидюймовых орудий крейсера «Аврора», скорострельные пушки эскадренных миноносцев «Самсон» и «Забияка», только что пришедших из Гельсингфорса, посыльного судна «Абрек», учебного судна «Верный», заградителей «Амур» и «Хопер», посыльного судна «Ястреб», пулеметы подводных лодок «Ерш» и «Форель», паровых и моторных яхт «Штандарт», «Роксана», «Стрела», «Нева», «Астарта», «Конкордия», «Царевна», «Александрия», «Зарница». С якорной стоянки между Николаевским и Дворцовым мостами нацелились на последнее прибежище Временного правительства миноносцы «Прозорливый», «Рьяный», «Прочный». И совсем в упор глядят сквозь ночь на Зимний дворец пушки миноносца «Деятельный», тральщиков «Четырнадцатый» и «Пятнадцатый», прошедших за Дворцовый мост, почти к самым бастионам Петропавловской крепости. Залп всех орудий эскадры, возглавляемой большевиками, готов обрушиться на цитадель Временного правительства, как только на мачтовых фалах «Авроры» полыхнет багровым светом желанный сигнал.

А время не ждет...

Пошел второй час штурма. Неутомимо стучат пулеметы в стороне Зимнего. Друг за другом появляются связные, докладывая комиссару о том, что творится на Дворцовой площади.

— Отбили юнкера атаку! — зло кричит связной из отряда Фотеева. — Им «Ахтырец» помог. Вылез вдруг из-за Александровской колонны и давай обстреливать! Начисто срезал первую цепь минеров и красногвардейцев. Кто из-под арки с Морской улицы выбежал — все легли!.. Наши броневики бьют по нему, а пули отскакивают. У него броня вроде корабельной...

— Накрыли, накрыли «Ахтырца»! — радостно объявляет очередной посланец. — Митин со «Штандарта» накрыл! Двумя гранатами. Юнкерский пулеметчик заметил его, но промазал. Тут браток и размахнулся. Обе гранаты — под самые колеса. «Ахтырец» даже накренился... Застрял. Ни туда, ни сюда. Теперь нашим полегче...

Скоро полночь.

И вдруг становится нестерпимо тихо. Все умолкло: крики, пулеметные очереди, винтовочные выстрелы. Только ветер неумолчно свистит в корабельных снастях.

— Наверно, ворвались во дворец, — предполагает Захаров. — Прожектор! Живо! — подгоняет электриков комиссар. — Проведите по набережной!

Луч прожектора, как световая тропка, стелется вдоль берега. В пыльном свете луча виден бегущий к мосту человек.

Это связной из отряда Шевченко.

Став на мосту, он машет бескозыркой.

— «На «Авроре»! — складывает взмахи бескозырки и рук в буквы и слова сигнальщик на верхнем мостике. — Больше не стрелять! Наши в Зимнем! Дерутся на лестницах и в коридорах!»

— Да здравствует советская власть! — во весь голос отзывается Белышев.

Моряки дружно повторяют слова комиссара:

— Да здравствует советская власть!

Так же во весь голос Белышев зовет:

— Гражданин мичман!.. Товарищ Поленов! Как вахтенному офицеру, поручаю записать в корабельный журнал: «Двадцать пятого октября, в девять часов сорок минут вечера, крейсер «Аврора», согласно приказу Военно-революционного комитета, произвел условный выстрел по Зимнему дворцу, для того чтобы заставить Временное правительство признать права трудового народа и сдать власть Советам!»