Замок Мюзийяк, 7 ноября 1818 г.

Эти строки я пишу перед смертью. Пройдет несколько дней, и меня не станет. Я положу предел моей скорбной участи. Но пишу я в полном сознании и, клянусь честью, необычайные события, свидетелем коих мне довелось стать, происходили именно так, как я их описываю. Я не дошел бы до столь плачевной крайности, найдись им хоть сколько-нибудь разумное истолкование. Пусть Всевышний простит меня: своей клятвы я не нарушил. Я вернул сеньорам де Мюзийяк владение, откуда их беззаконно изгнали и где мне суждено вскоре сойти в могилу. Но сначала я полагаю необходимым объяснить всем возможным читателям сего печального жизнеописания — моим дальним родственникам, блюстителям закона и, как знать, быть может, мыслителям грядущего века — причину моего поступка.

Я, Пьер-Орельен де Мюзийяк дю Кийи, — единственный наследник по прямой линии графов де Мюзийяк, о которых известно — правда, не вполне достоверно, — что они получили свой титул незадолго до Религиозных войн. Замок Мюзийяк возведен в благословенном 1632 году моим предком Орельеном, сеньором дю Кийи. Мне достаточно окинуть взглядом рабочий кабинет, где я сейчас пишу, чтобы увидеть портреты всех тех, кто владел замком до меня: Пьера де Мюзийяка — друга маршала Тюренна; Эдуара и Пьера — депутатов парламента Бретани; наконец, Орельена-Жака — моего несчастного отца, лейтенанта полка Ее Величества Королевы; ровно двадцать пять лет тому назад, в 1793 году, его гильотинировали. Моей бедной матушке удалось бежать вместе со мной в Англию. Там я рос, глядя на белые скалы Дувра. Не раз матушка вела меня за руку через ланды к морю. Мы поднимались на волнорез, и она показывала мне берег Франции, казавшийся отсюда лежавшим на воде облаком, говоря: «Обещайте мне, что непременно туда вернетесь, отнимете замок у тех, кто его захватил, и что останки графа, вашего отца, упокоятся в склепе часовни рядом с прахом предков. Обещайте, ради меня...»

Тут матушка замолкала, подняв полные слез глаза к небу. Взволнованные, возвращались мы домой. Решимость моя крепла день ото дня. Да, я отравлюсь во Францию, как только достигну совершеннолетия. Пока же мой дух укрепляли со страстью поглощаемые одно за другим возвышенные произведения моего соотечественника графа де Шатобриана. Моей настольной книгой был «Рене». Увы! Не стал ли и я, подобно Рене, натуре незаурядной, жертвой жестоких испытаний и трагической любви? Но говорить о Клер еще рано... Итак, я рос на берегу моря, угрюмый и одинокий. Порой до нас долетал грохот битвы, гул набата, возвещавшего повсюду в Европе приближение Узурпатора. Иногда с утраченной родины добирался сюда эмиссар и, несмотря на дела, находил время нанести нам визит. Был ли то вандеец, занимавшийся сбором средств, или бретонец, спасавшийся от всеобщей воинской повинности, — каждый делил с нами скудный ужин при свечке и рассказывал новости о замке. После нашего изгнания Мюзийяк уже дважды переменил хозяина, и всякий раз его владельца постигало несчастье. Первый — член Конвента — покончил с собой, второй, разбогатевший на скупке национального имущества, — сошел с ума. Наши крестьяне толковали о Божьем промысле. Узнав, что часовня разрушена святотатцами, согласились с ними и мы. «Им мстят наши предки», — утверждала матушка, в то время читавшая с болезненным упоением Льюиса, Байрона и Метьюрина. При этих словах она, как всегда трогательно набожная, призывала в свидетели всех бретонских святых — Ронана, Жильдаса, Корентина, Тугдваля — и произносила их имена с такой горячностью, что они звучали как проклятия.

Незадолго до поражения и падения Бонапарта в 1815 году матушка слегла. Слишком много воспоминаний, сожалений и фантастических упований хранил ее разум — не выдержав, он помутился. Она все чаще заговаривалась, а болезнь ног окончательно приковала ее к постели. Благодаря Реставрации я мог вернуться на родину, но как было оставить больную — такого путешествия она бы не вынесла, а я любил ее больше жизни и никогда бы не смог покинуть. Не стану описывать, сколь тяжело далось мне покорное ожидание ее смерти. Новости из Мюзийяка лишь усугубляли мое уныние: на сей раз замок купил наполеоновский барон Луи Эрбо. Говорили, что он необычайно богат. Как мне с моими скромными средствами удастся убедить этого выскочку вернуть нам исконные владения? Конечно, я мог бы получить хоть малую часть того миллиарда субсидии эмигрантам, о котором повсюду кричали газеты, но для этого необходимо быть представленным ко двору, я же находился в чужом краю и ни на минуту не отлучался от умирающей. О, всеблагой Господь, теперь и я донимал Тебя своими мольбами. Как я просил Тебя ниспослать исцеление моей матери или же смерть нам обо-им! Как в минуты помрачения умолял уничтожить семейство Эрбо, чье благосостояние казалось моему больному рассудку торжеством беззакония, — о, какое пагубное наваждение! Всемогущий Господь, я не ведал тогда, что так скоро буду тобою услышан и неисповедимой волей Твоей все обретет столь непредвиденный исход!

Моя матушка угасла зимой. В свой смертный час она в последний раз сжала мою руку и опять прошептала, — мне никогда не забыть этого шепота:

— Поклянись!

Я поклялся не щадить своих сил и изгнать Эрбо из нашего родового гнезда. И вот в одно прекрасное утро я поднялся на шхуну, плывущую в Кале. Жестокая боль утраты не покидала меня. Я не в силах описать чувство, с каким ступил на родную землю. Думаю, красноречивее меня говорило мое лицо. Во всяком случае, с первых же дней моего путешествия все, начиная с хозяев гостиниц и станционных смотрителей и кончая ремесленниками, студентами, праздными горожанами — моими соседями по дилижансу, — относились ко мне с самым трогательным участием. Хотя мною по-прежнему владело отчаяние, Париж околдовал меня. Бедная матушка любила описывать красоту столицы, меланхолическую прелесть ее небес, но ни разу не слышал я об изяществе обширных парков, с таким искусством разбитых художниками-геометрами, о живости парижан, о лавках, наполненных самыми разнообразными соблазнительными товарами. Не говорила мне она и о дерзкой резвости улиц, сбегающих, словно спицы Колеса фортуны, к горделивому памятнику, что должен был прославить победы изгнанника на остров Святой Елены, но запечатлел своей незавершенностью окончательное падение тирана. Хочу быть откровенным до конца и с чувством раскаяния признаюсь: поддавшись дешевым соблазнам, я рассеялся и от души наслаждался, любуясь хорошенькими личиками вокруг. Представьте себе юношу, до сих пор знавшего лишь скорбь, слезы и громы войны, воспитанного по-спартански, приучавшего себя к суровой жажде мщения, подавлявшего в своем сердце все сладостные порывы молодости, и вы увидите меня в ту пору, когда я был еще полон наивности и огня, отчаяния и страстной потребности в утешении. Поэтому благосклонные улыбки — дань моей миловидности — оставляли в моей душе жестокие незаживающие раны. «Как? — думал я. — Неужто мое малодушие столь велико, что мимолетное увлечение способно отвратить меня от истинной цели?!»

И я, решив ехать не откладывая, заказал себе место в дилижансе, отправляющемся в Рен, откуда всего два дня пути до Мюзийяка.

Вскоре мы пересекли границу ланд, вдали показались первые сосновые перелески. Наконец-то я вдыхал воздух родной Бретани. Слышал, как жужжат вокруг бретонские пчелы, и возвышенные слова Рене звучали в моем сердце: «Словно бы голос небес взывал ко мне: "Человек! Не настала еще весна твоего перелета, жди, пока поднимется ветер смерти. Лишь тогда ты расправишь крылья и отправишься в тот неведомый предел, куда стремится твоя душа"».

Но мог ли я провидеть, что ветер смерти поднимется для меня так скоро? После полудня наш кучер, громко щелкая бичом, остановил громыхающий дилижанс в Мюзийяке. Слуга вынес мой багаж, и вот уже в книге постоялого двора записано мое вымышленное имя, а я занимаю лучшую комнату. Из окна я видел рыночную площадь, старинные особняки с массивными подъездами, несколько низких домишек и густую зелень парка на горизонте — этот парк окружал наш замок, я помнил его. Исконный кров Мюзийяков был прямо передо мной, на расстоянии ружейного выстрела. Радость и страх, надежда и горечь переполняли меня. Из груди моей рвался крик, и я рухнул на постель, не в силах совладать с обуревавшими меня чувствами. Но тотчас вскочил на ноги, так не терпелось мне пройтись по деревне, где ребенком я часто гулял с матушкой. Я достал из портпледа неброский сюртук и простые башмаки с пряжками. Зеркало над камином уверило меня в безупречности моего костюма, и, ни секунды не медля, я отравился в путь.

Я без труда нашел дорогу и теперь направлялся к главной площади, решив нанести визит нотариусу. Жив ли еще мэтр Керек? Если он по-прежнему в добром здравии, то, конечно, не откажется мне помочь. Спасаясь от жары (упомянул ли я, что в ту пору был май?), я вошел в церковь и постоял несколько минут в прохладе придела, глядя на купель, над которой держал меня граф де Савез, мой крестный. Буря революции не пощадила и его, а вместе с ним и мою тетушку, Аньес де Лезе, с дочерьми Франсуазой и Аделаидой. Я остался единственным потомком старинного рода — могучего древа, подрубленного в разгар цветения. И вновь я попал во власть тяжкой безнадежности. Обуреваемый мрачными думами, стучался я к нотариусу. А когда узнал, что мэтр Керек умер и дело перешло к некоему мэтру Меньяну, о котором я и слыхом не слыхивал, то совсем пал духом. Меня провели в кабинет, и, должен признать, новый нотариус принял меня весьма учтиво. Круглые очки придавали его лицу младенчески удивленный вид, и я почувствовал к нему симпатию. Я сразу понял, что смогу доверить ему мою историю. Он любезнейшим тоном осведомился о моем имени.

— Пьер-Орельен де Мюзийяк!

Тут добрейший Меньян стал пунцовым, его маленькие изящные ручки молитвенно соединились.

— Господин граф, возможно ли?.. Господин граф...— пролепетал он, и его дрогнувший голос бесконечно растрогал меня.

Он поднялся и пошел мне навстречу; лицо его выражало несказанное изумление. Довольно долго мы в волнении глядели друг на друга. Мало-помалу он успокоился и попросил рассказать о моих злоключениях как можно подробнее.

— О Господи! О Господи! — не раз повторил он, пока я рисовал картину нашего печального пребывания в Англии. Сдвинув очки на лоб, он смотрел на меня огромными близорукими глазами, полными бесконечной доброты. Как только я закончил, он порывисто схватил мои руки.

— В жизни не слыхал я ничего печальнее, господин граф, — воскликнул он.— Располагайте мной, как вам будет угодно.

— Для начала я желал бы сохранить инкогнито, — сказал я.— Держите до поры до времени мое имя в тайне. Достаточно слуха, чтобы хозяева замка насторожились, и тогда все мои замыслы пойдут прахом. Затем, мне бы хотелось, чтобы вы предварительно поговорили с бароном, дабы мы могли лучше уяснить себе его намерения.

— Увы, господин граф, увы! — вздохнул в ответ на мою просьбу нотариус.

— Вас что-то смущает?

— Видите ли, барон Эрбо не очень-то общителен. Должен признаться, я до сих пор ни разу его не видел.

— Помилуйте! А при покупке замка?

— Купчую составлял не я. Мой предшественник, мэтр Керек, царствие ему небесное, подписал ее незадолго до смерти.

— И с тех пор?..

— С тех пор я видел ландо барона в городе, не однажды говорил с Антуаном, его слугой, но мне ни разу не представился случай беседовать с хозяином.

— Как? Неужто вас ни разу не пригласили в замок?

— Ни разу. Эрбо никого не принимают.

— Но почему?

— Ах, господин граф, ведь они прекрасно знают: замок принадлежит не им. Они купили его, между нами говоря, за бесценок и чувствуют себя в Мюзийяке чужими. Явись они сюда, никто им даже не поклонится. Антуан — и тот побаивается наших жителей. Они его недолюбливают и не скрывают этого.

— Но...

— Полноте, господин граф! Тут и говорить не о чем! Вас ждут как избавителя. Барон страшится вашего возвращения и сбежит, едва о нем заслышит.

— Благодарю вас, — смущенно проговорил я, растроганный его бесхитростной прямотой. — Но у меня нет ни малейшего желания просто так выгонять этого господина... У него, должно быть, семья...

— Да, жена, дочь, — подтвердил нотариус. — Девушка... говорят, очаровательная. Она иногда прогуливается в парке по вечерам.

— Сколько ей лет?

— Двадцать. Ее зовут Клер.

— Разве дочь виновата в том, что ее отец обогатился, служа Бонапарту? — воскликнул я.

— Разумеется, нет! Но она прекрасно знает о неприязни к нему местных жителей. Думаю, ее это мучает. К ней не раз приглашали врача. Ходят слухи, она вообще со странностями. Печально, не правда ли?

— Может быть, это из-за нее Эрбо живут так замкнуто? — предположил я.

— Нет, господин граф. Они прячутся, потому что наслышаны о той буре враждебности, жертвами которой стали прежние владельцы. Когда замок был куплен в первый раз, его новый хозяин, некто Мерлен, решил покрасоваться перед жителями и приехал к нам в деревню, чем вызвал несказанное возмущение. Он едва спасся от града камней, спрятавшись за своими стенами и рвами. Решаясь выехать за них, он всякий раз видел чучело, повешенное на дубе, с табличкой: «Смерть члену Конвента». Или вдруг его собаки умирали от яда. Наконец, подавленный страхом и одиночеством, он повесился. Несколько месяцев спустя появился Леон Ле-Дерф. Ему устроили жизнь не лучше. Я не смогу даже перечислить всех его злоключений. Под конец он не выходил без ружья. Все худел, дичал и в конце концов лишился рассудка. Когда его увозили, из экипажа слышалось, как он бьется и завывает. Долгое время замок пустовал. И вот, когда Наполеон отрекся, его купили Эрбо. Должно быть, искали убежища подальше от Парижа, где уже преследовали сторонников императора. Наши жители не стали их трогать, видя, как скромно себя держат новые владельцы. Представьте себе, господин граф, когда им случается выезжать, даже занавески на окнах кареты тщательно задернуты. И силуэта не разглядишь».

— Мне жаль их! — вскричал я. — Следует сейчас же написать им и предложить соответственное возмещение. Я не из числа тех, кто думает лишь о своей корысти. Увы! Я не слишком богат, но нельзя сказать, что совсем уж...

Нотариус воздел руки, словно священник, благословляющий паству.

— Позвольте вам заметить, что вы по-прежнему обладаете немалым состоянием. Мой предшественник, мэтр Керек, весьма искусно вел дела покойного графа де Мюзийяка. И сам я делал все, что в моих силах. Когда-нибудь мы поговорим о состоянии ваших дел подробнее, но имейте в виду, что, каковы бы ни были притязания господина барона, вы уже сейчас можете выкупить замок.

— Благодарение Господу! — воскликнул я. — Да пребудет с вами милость Его! Я напишу им немедля...

Нотариус поклонился, позвонил в колокольчик, призывая секретаря, и приказал ему принести мне чернильницу. Он почел за честь собственноручно очинить мне перо, и я написал письмо, любезнее которого нельзя было и пожелать. Мысль о несчастной девушке, ставшей, подобно мне, жертвой человеческого безумия и превратностей судьбы, не шла у меня из головы. Я предложил сумму, превосходившую все ожидания, однако дал понять, что в случае отказа гнев мой не уступит благородству. В то время как я писал, мэтр Меньян стоял в амбразуре окна, рассеянно глядя на рыночную площадь.

— Я только что видел Антуана, — сказал он мне, когда я присыпал письмо песком. — Это слуга барона, я уже говорил вам о нем. Он приехал за покупками. Полагаю, господин граф, лучше всего передать письмо с ним.

Я кивнул, затем предложил ему прочесть несколько написанных мною строк. Дойдя до указанной в письме суммы, нотариус чуть не подпрыгнул и с сомнением покачал головой.

— Вы необыкновенно великодушны, господин граф, — пробормотал он, — но не думаю, что барону такие доводы покажутся убедительными...

— И все-таки попытаем счастья!

Любезнейший нотариус учтиво проводил меня до самых дверей и указал мне лакея Эрбо, после чего я откланялся. Слуга покупал свечи и пеньку, но я не успел рассмотреть его хорошенько, заметив, что на площади стоит наше старое ландо. При виде его сердце мое неистово забилось: вернувшегося на Итаку Улисса узнал его верный пес. К сожалению, наша верная кобыла давным-давно умерла, и меня встретил только дряхлый экипаж, трогательное свидетельство былой роскоши: время не пощадило и его. Я приблизился. Провел рукой по деревянным дверцам с полустертым гербом — золотым крестом на голубом поле. И вдруг возле кареты, пахнущей кожей и дегтем, увидел графа, моего отца, увидел столь явственно, что вздрогнул и отшатнулся. Но тут же подумал: «Радуйтесь, сын ваш решился исполнить клятву. Ваш прах с почетом перенесут в замок, где вы появились на свет». Тут подошел лакей со множеством пакетов в руках.

— Послушай, любезный! — окликнул я его. — Сделай милость, передай это письмо господину барону Эрбо.

— От кого еще? — буркнул невежа, подозрительно косясь на меня.

— От графа де Мюзийяк дю Кийи! — отчеканил я.

Едва услышав мое имя, он поклонился чуть не до земли, побросал как попало свертки на козлы, щелкнул бичом, и лошадь помчалась во весь опор, грозя разнести в щепки ветхую карету. Я невольно улыбнулся. Поручение будет выполнено в один миг, и барон содрогнется, несмотря на стены и рвы.

Меня охватило жгучее желание увидеть наконец дом моих предков. Выйдя на проселок, я скорым шагом направился к купам деревьев, до половины заслонившим стены замка. Спустя полчаса я шел уже вдоль парковой ограды. Благодарение Господу, эти стены не рухнули под напором ужасных событий, разоривших страну. Тем не менее поваленные бурей деревья местами проломили ограду. Цепляясь за ветви и вывороченные корни, я без труда пробрался в парк. Без хозяйского глаза он совсем одичал, густые буйные заросли мешали мне понять, где я очутился. Но стоило мне выбраться из них, как я тут же узнал тропинку — она вела вниз, к пруду, и тихая нежность проникла мне в душу. Я больше не сдерживал слез. Мне хотелось припасть поцелуем к земле, что была мне дороже зеницы ока. За поворотом моему завороженному взору открылась величественная картина: над недвижным зеркалом вод возвышался замок. Крик: «О Мюзийяк! Тебе вернули сына!» рвался из моей груди, и, преклонив колени на илистом берегу, я воздал хвалу небесам за свое благополучное возвращение. Вечерний ветер пригнул тростник, растрепал мои волосы, но мне он показался дыханием надежды. Теперь я был уверен в победе и безмятежно смотрел на колыбель моих первых дней. Презрев быстротечное время и бури, замок с прежней горделивостью стремил вверх свои стройные башни, по самую крышу увитые густым плющом. Летящие драконы флюгеров были окутаны клубами синеватого дыма труб. Лучи закатного солнца зажгли алым золотом окна фасада. Внезапно на галерее, выходившей на фруктовый сад, я заметил изящную фигурку — светлое платье, пышный букет; руки юной девушки мечтательно перебирали цветы. «Она». — подумал я, бледнея.

Печаль закатного часа, тихий плеск воды у берега, трогательные воспоминания о прошлом сделали эту нечаянную встречу упоительней назначенного свидания. Правда, тотчас негодование охватило меня: барышня — дочь захватчика, а я, законный владелец всех окрестных земель, вынужден таиться, словно вор. Но любопытство пересилило возмущение; я сладил с досадой и, прячась за тростником, подкрался к террасе, вокруг которой носились стрижи. Печальное дитя не заметило моего приближения. Лица девушки я не видел: на фоне алого неба выделялся лишь темный силуэт. Мне удалось разглядеть только руку, обрывающую душистые лепестки роз; кружась, они медленно слетали к моим ногам. Негромкие звуки спинета донеслись из окна гостиной, и угрызения совести внезапно охватили меня: мое появление разрушит весь этот мир и покой. Личико, что я пытаюсь себе представить, по моей вине оросится слезами. «О матушка, любимая! Ваши наставления не забыты, но их безжалостная суровость разрывает мне сердце». Пока я терзался, изнемогая от сладостных мук и мучительной радости, женский голос позвал:

— Клер! Клер!

Девушка вздохнула и исчезла. Я тихонько повторял имя, беспричинно казавшееся мне восхитительным. Клер! Как хотелось мне пощадить хотя бы ее...

Смеркалось. Озеро подернулось рябью, заквакали в камышах лягушки. Проворней ящерицы я скользнул вдоль террасы, бесшумно обогнул пристройки, но за амбаром остановился, не веря глазам своим. Часовня!.. Часовня исчезла! Вернее, здесь, в траве, лежали ее обломки, поросшие чертополохом: поверженные колонны, разбитые арки. Я пробирался ощупью, словно слепой, пока не споткнулся о священные камни. Сердце мое мучительно сжалось. Но нет! От самого тяжкого испытания меня избавили! Склеп не был поруган. Алтарный камень закрыл его вход, искалеченный крест на нем оплела паутина. Теперь я понимал жестокую злобу окрестных жителей, понимал и страх, сгубивший Мерлена с Ле-Дерфом. Попранное величие святыни вопияло о святотатстве, и я со всей явственностью ощутил гнев одних и ужас других. «Господи! — прошептал я.— Помилуй нас, грешных!» И осенил себя крестным знаменьем, дабы отвести проклятие, тяготевшее над Мюзийяком... Тогда я не знал еще, что вся его тяжесть обрушится на меня, невинную жертву, обреченную искупить этот грех.

Кем бы ты ни был, читатель, сжалься, позволь мне минутный отдых на нескончаемом крестном пути. Позволь вновь пережить те торжественные минуты, когда я повторил перед руинами нашего родового храма свою страшную клятву. В ответ на мои уверенья судьба тогда еще молчала, она колебалась, но вот весы ее качнулись, и я отброшен в преисподнюю. Чем согрешил я, Господи? Чем согрешил? Тем ли, что предложил барону немыслимое возмещение? Тем ли, что не оставил Эрбо в покое? Тем ли, что не изгнал из сердца ненависть, привитую матушкой? Неужели Клер должна была неизбежно заплатить вместе со мною своей жизнью?

«Я ничего не знаю. Мою душу окутал мрак. В моем сердце ночь. Что же, Господь Ревнитель, остался последний шаг! Пистолет так тяжел, помоги мне поднять его. Настал черед и моей крови пролиться. Наконец я смогу соединиться с любимой и уснуть рядом с ней сном Тристана!»

Я возвратился на постоялый двор обессилевшим, лицо и руки мои были исцарапаны терновником, сердце исполнено ярости и любви. Увы, я уже любил эту девушку — едва различимый силуэт на галерее — и ненавидел свою любовь. Долго я сидел, облокотившись о подоконник, смотрел на восходящую в небе луну, слушал перекликающийся лай деревенских собак.

Наконец я лег и забылся сном, то и дело прерываемым кошмарами. Однако это была моя последняя мирная ночь.

На следующее утро я нанес визит мэтру Меньяну, желая, чтобы он приготовил все бумаги на тот случай, если барон Эрбо ответит согласием на мое письмо. Дела мои были крайне запутаны, и мне стоило немалого труда следить за разъяснениями добрейшего нотариуса. Мне явно недоставало сметки и здравого смысла, которым дед и отец были обязаны немалым состоянием, скопленным всего за несколько десятилетий. Мимоходом замечу, что от них я унаследовал лишь благородную осанку, приятную внешность да еще страсть к верховой езде. Матушка, напротив, передала мне склонность к мистике и меланхолическую натуру, в силу чего я был неспособен с должным рвением заниматься собственными денежными делами. Из разговора с нотариусом я понял одно: ему непросто будет собрать обещанную мной сумму за сутки. Мне пришлось подписать великое множество бумаг, после чего мы договорились свидеться завтра.

Солнце клонилось к западу, и мне захотелось объехать верхом наши окрестности. Найти приличную лошадь в Мюзийяке нетрудно. Мой выбор пал на горячую полукровку, и через минуту я уже несся галопом через ланды. Безудержная скачка пьянит, и я весь отдался этому опьянению. Душистый ветер с лугов растрепал мои волосы, грудь наполнили запахи чабреца, утесника и майорана, кровь пенилась в жилах, как молодое вино. Но постепенно я стал придерживать лошадь, утомившись избытком нежданного счастья, и тогда у меня перед глазами вновь возникла девушка с розой, словно луна, взошедшая над бурным, смятенным морем. Мой скакун перешел на шаг, я отпустил поводья и погрузился в смутные мечты, способные придать оттенок неизъяснимого очарования даже самым тяжким горестям. Полюбить незнакомку, невидимку без лица? Нет, нет, она — всего лишь виденье, тень, сон, светлый призрак, склубившийся из сумрака тумана над прудом. Но тщетно изгонял я возникающий в сознании фантом. Напрасно изощрялся, стараясь всячески очернить дочь мужлана, взлетевшего на волне заговора. Сердце призывало ее, губы шептали ее имя. Мои чувства восстали против голоса чести, они пылали столь неистово, что у меня темнело в глазах, и я, будто безумец, повторял: «Клер! Клер!» Казалось, весь мир вторил мне — пением птиц, шумом ветра, журчаньем ручья: «Клер! Клер!..» Я был самым несчастным и самым счастливым из смертных.

Я не заметил, как лошадь свернула в сторону, и несказанно удивился, очутившись на дороге, ведущей к замку. В замке нет ворот со стороны деревни, он отгородился от нее обширнейшим парком, а дальше вокруг него виднеются только пустынные ланды. Чтобы выехать к главной аллее, пришлось бы проделать немалый путь. Пока я раздумывал, стоит ли ехать дальше, рискуя столкнуться с тем, кому еще так недавно я желал смерти, позади меня послышался стук колес экипажа. Теперь об отступлении нечего было и думать. Я мог лишь взять левее и спрятаться среди деревьев начинающегося парка. Едва я достиг своего укрытия, как на дороге показалась карета. Я не ошибся: это было ландо из замка. Кучер погонял лошадь окриками и кнутом, так что старый экипаж подбрасывало на рытвинах, как утлое суденышко на волнах. Если кучер не повредился в уме, то что за нужда в этой безумной скачке? Не успел я задаться этим вопросом, как случилось то, чего я больше всего боялся: послышался оглушительный треск, и коляска угрожающе накренилась. Антуан едва справился со взмыленной лошадью. Вонзив шпоры в бока моего коня, я поспешил ему на помощь и как раз успел преградить дорогу испуганному животному, в то время как растяпа Антуан ловил его под уздцы и пытался успокоить. Хлопнула дверца. Я обернулся. Боже! Какими словами смогу я передать мои чувства? Я застыл, растерянный и оробелый. Я смотрел во все глаза и не мог наглядеться. Кроме этой девушки, все еще сжимавшей ручку дверцы, для меня не было ничего на свете. Изумленная ничуть не меньше моего, она устремила на меня взгляд затравленной лани. В ее глазах я прочитал такой ужас, что вмиг совладал с собой. Я немедленно спешился, учтиво поклонился ей и назвал свое имя. Но, обращаясь к ней, с какой жадностью ловил я малейшие черты, дабы запечатлеть в памяти ее образ! Я и теперь, хотя все происшедшее сломило меня, ясно вижу собранные в высокую прическу золотистые волосы, робкую полуулыбку, удивительную синеву глаз, крошечную ручку, вцепившуюся в дверцу кареты — лик испуганной девы Марии... Она отвечала мне чуть дрожащим голоском. Да, я не ошибся. Это была Клер. Клер! Дочь барона Эрбо!

— Не бойтесь, прошу вас, — проговорил я. — Случайной прогулке в этих местах я обязан счастьем оказать вам услугу в трудную минуту.

Она склонила голову в знак признательности и, подобрав платье, подошла к кучеру, который тем временем рассматривал сломанную ось.

— Может карета ехать? — спросила она.

— Поедет, — буркнул слуга, — починю, так поедет...

Его тон до крайности возмутил меня.

— Быстрей чините.

Почувствовав неловкость моего дальнейшего присутствия, я был уже готов откланяться и вскочить в седло, как вдруг очаровательное создание движением руки остановило меня.

— Я бы хотела, господин граф, выразить вам мою благодарность...

Она понизила голос и уже без боязни, с легким кокетством подняла руку, предупреждая поток возражений, которые, она знала, готовы были сорваться с моих уст.

— Ваше письмо, — тихо продолжала она, — принято благосклонно. Отец давно мечтает покинуть эти места... Стоит ли говорить о причинах... Увы! Мне будет жаль оставить замок.

— Помилуйте!

— Я вас не упрекаю. Он всегда принадлежал только вам.

— Поверьте, я...

— Мы провели в нем тягостные дни... О! Дело не во враждебности окрестных жителей. Что значит неприязнь людей перед неприязнью вещей?!

Она тяжело вздохнула и, разгладив складки бледно-зеленого платья, заговорила вновь. Слуга все еще чинил ось.

— Сказать по правде, родителям страшно. Эта тишина вокруг... Дремучие леса, унылые ланды, куда лишь изредка забредают стада. Вся природа кажется им зловещей, их бросает в дрожь даже от свиста куликов на болоте.

— А вас? — вымолвил я.

— Меня? Мне созвучна печаль здешних мест. Я полюбила слушать голоса призраков, тайны, нашептываемые древними стенами. Но иногда я начинаю понимать, отчего бедный Мерлен повесился, а его преемник сошел с ума.

Пока она говорила, странное вдохновение озарило ее тонкие черты, блистающие глаза, казалось, видели за моим плечом какое-то пугающее и завораживающее зрелище. Порыв мой был столь естествен, что, когда я внезапно пылко сжал руку девушки, это нимало не оскорбило ее.

— Сударыня... — начал я.

Она осторожно высвободила руку и проговорила с улыбкой:

— Приезжайте завтра. Отец ждет вас и мэтра Меньяна. Он собирался писать вам, но я расскажу ему о нашей встрече.

— Благодарю за любезное приглашение! — с воодушевлением откликнулся я.

Антуан наконец приладил колесо и, убедившись, что оно держится надежно, уже забирался на козлы. Я хотел было открыть дверцу кареты, но Клер, легкая, словно птичка, опередила меня: теперь лишь ее силуэт угадывался за спущенной шторой. Антуан прищелкнул языком, понукая лошадь, и экипаж растворился в сгущавшейся тьме. Еще слышался топот копыт, но вскоре и он стих.

Какое перо сможет описать чувства, теснившиеся в моей груди? Я разом испытывал безумный восторг и полную безнадежность. То повторял, как дитя: «Завтра я увижу ее! Завтра ее увижу», то жестоко раскаивался, умоляя матушку простить меня. Но вскоре, вновь увлеченный страстью, принимался с горьким наслаждением восстанавливать в памяти каждую черточку прелестного лица, изящество каждого движения. Я перебирал все сказанные ею слова, стараясь угадать в них потаенный знак столь же пылкой любви. Едва мы успели расстаться, как я уже страдал от невыносимой разлуки, призывая имя моей любимой среди лесов и долин моих суровых владений. Но затем черные мысли вдруг одолели меня. Я с удивлением вспомнил, что барон даже не послал ко мне поверенного. А не решила ли эта экзальтированная особа, подумал я, посмеяться надо мной, обезоружив перед потоком издевательств, а возможно, и грубых выходок своего отца? Она вдруг показалась мне что-то уж слишком бойкой для малокровной барышни, какой ее здесь считали. Но сейчас же я назвал себя грубым животным и, безжалостно погоняя коня, полетел во весь опор, высекая искры из камней дороги.

Я сообщил мэтру Меньяну о своей встрече и просил его сопровождать меня завтра в замок, затем в изнеможении, с пылающей головой вернулся в гостиницу. Я ел, не чувствуя вкуса пищи, хотя трактирщик подавал мне столь изысканные блюда, словно угадал в своем ничем не примечательном постояльце владельца Мюзийяка, вернувшегося изгнанника. Но в самом ли деле изгнанник обрел приют? Терзаемый этими и еще более горькими думами, я рано поднялся к себе, надеясь, что усталость одержит верх и сон избавит меня от мук. Тщетно. Часы текли, не принося мне отдохновения. Вскоре бледные лунные блики легли мне на лицо, приведя меня в какое-то лихорадочное исступление. Я поспешно оделся и подошел к окну, жадно вдыхая ночную прохладу. На горизонте громоздились тяжелые тучи, вынашивая грозу, уже глухо рокотавшую вдали и озарявшую редкими вспышками верхушки деревьев, но над моей головой в чистом небе вилась роем светляков только звездная пыль на потемневшей лазури. Безумие, словно голодный зверь, вновь пробудилось во мне. Не в силах справиться с ним, я перелез через подоконник и соскользнул вниз по глицинии, осыпавшей меня дождем благоуханных лепестков. Селение спало, все ворота были заперты, нигде ни огонька. Я был один на один с моей распростертой на земле тенью, и бесшумнее привидений мы с ней пустились в путь. Час спустя не призрак ли крался вдоль древней ограды? Ибо, как вы уже догадались, я не смог устоять перед искушением вновь пережить вчерашнее приключение. До некоторой степени я и впрямь был духом замка, за которым и в отдалении неотступно следила моя мысль. И если тихое поскрипывание паркета или лязг тяжелых дверных петель леденил безотчетным ужасом сердца обитателей замка, мне позволительно думать, что это был я, — мой двойник скользнул по паркету и приоткрыл дверь. Я мог бы — я знаю, что и должен был, дабы избежать мучительного кошмара, — дождаться утра. Но мне хотелось самому, без свидетелей, вернуться под сень моего детства. Хотелось погладить замшелые камни замка, услышать свист ветра вокруг его башен. Хотелось взглянуть на окно комнаты, где мирно спала та, что лишила меня сна. Хотелось... Но, Боже мой, кто сможет исчислить желания юного сердца? Я шел, и впереди, в мерцании лунного света, моим вожатым шла любовь.

Минуя дорожку, огибавшую пруд, я вышел к широкой аллее, где некогда отец учил меня верховой езде. Эта аллея, опоясывая широким кольцом весь парк, возвращалась к замку. Когда-то за нею тщательно следили, посыпали песком и речной галькой. Теперь она наполовину заросла травой, и я то наступал ногой на сломанные ветки, то спотыкался о сучья. Я шел медленно, упиваясь счастьем неспешной прогулки по парку, что вот-вот отдадут в мое полное владение, вблизи замка, который через несколько часов примет меня под свой кров навеки. Мечты мои, питаемые дыханием любви, сменились размышлениями более практического свойства, не лишенными все же некоторой приятности. «Необходимо, — думал я, — вновь отстроить часовню, привести в порядок парк, огород и сад, восстановить в прежнем виде замок. Спустить и почистить пруд, а то и вовсе осушить его, если Клер неприятно соседство стоячей воды...» Я уже видел ее хозяйкой этих вновь процветающих земель. В неописуемом восторге строя воздушные замки, я блуждал под сенью деревьев, как вдруг моего слуха достигло нечто необычайное — то был не отзвук грозы, удалившейся к горизонту... то был не сон: звонил знакомый колокол!.. Звон мерный, протяжный, будто бы похоронный, невольно внушал гнетущую грусть. Было уже за полночь. Кто же бьет в колокол? Барон? Но я знал, что с наступлением сумерек он запирается у себя. Антуан? Может, в замке вспыхнул пожар? От одной этой мысли меня бросило в дрожь, но я мгновенно овладел собой, заметив, что колокол звонит приглушенно, словно осторожная рука придерживает язык. Кто же тогда? Клер? Вернувшись с ночной прогулки, Клер забавляется, заставляя петь бронзу, чтобы гудящий голос металла слился с потаенным голосом ее смятенной души? Но нет! Как ни мила мне моя догадка, вряд ли она верна. Скорее всего, за веревку дергает какой-нибудь негодяй, чтобы напугать обитателей замка. Но такой трезвонил бы вовсю, торопясь сбежать, тогда как таинственный звонарь бил в колокол мерно, неторопливо, будто подавал кому-то сигнал монотонным звоном. Может быть, предупреждают меня? Я тут же отогнал эту безумную мысль. С ней справился разум, но не сердце. Оно наполнилось необъяснимой тревогой, страстным желанием разгадать тайну. Колокол смолк, и сразу же что-то переменилось в природе, словно под действием магических сил. Я насторожился: по спине пробежал холодок, звуки, что так недавно радовали меня, будто простой сельский напев, сделались вдруг зловещими. Теперь я старался ступать как можно тише, вглядываясь в темноту между деревьями, вздрагивая от стонов лесной совы. Эхо доносило по-прежнему глухие, будто подземные, раскаты далекой грозы. Мне следовало бы вернуться, раз столько дурных предзнаменований останавливало меня. Но к чему повторяться? Я упрямился. Я прошел суровую школу и привык никого не бояться, всецело полагаясь на собственные силы. И потом, никакая реальная опасность мне не грозила. Гнетущая меня тревога, в конце концов, легко объяснялась сумеречным часом, безлюдностью парка, нежданным звоном колокола.

Мне понадобилось немало времени, чтобы добраться до замка и в неверном свете луны различить закрытые ставни, парадное крыльцо и, по обеим сторонам, две башни. Двор был пуст. Над крыльцом я наконец увидел колокол, его веревка мирно свисала. Ни души вокруг! «В самом деле, кого думал ты встретить в столь поздний час?» — выговаривал я себе. Я суеверен, как всякий бретонец, еще в детстве меня пленяли те прекрасные и жуткие сказки, что издавна любят рассказывать вечерами в Арморике. Но здесь, в безлюдном парке, когда над головой простиралось Божье небо, я был недоступен младенческим страхам. Я храбро шел вперед и внезапно в одном из окон Маршальской башни (названной так, поскольку знаменитый Тюренн провел в ней ночь) заметил свет. Башня вздымалась с левой стороны фасада, некогда в ней располагалась библиотека моего отца. Внизу в башню вела большая застекленная дверь. Я подкрался к ней, ступая как можно тише. Верно, кто-нибудь заболел; и вдруг я отчетливо вспомнил слова мэтра Меньяна о частых визитах доктора к Клер. Беспокойство охватило меня; я и передать не могу, с какой тревогой я кинулся к башне.

Дверь была закрыта. Но сквозь ее стеклянные ромбы я сумел различить стоявший на столике канделябр. Я быстро обежал глазами комнату — картины, мебель, стол на колесиках с еще не убранной посудой, — и наконец мой взгляд привлекло расположившееся в комнате странное общество. В поставленных полукругом глубоких креслах сидели трое. Прямо напротив меня — Клер, я тотчас же узнал ее. Даму и господина, сидевших вполоборота ко мне, я никогда не видел, но имел все основания полагать, что это барон и баронесса Эрбо. Все они сидели не шелохнувшись, но не как задремавшие, нет, — скорее как восковые куклы: руки неподвижно лежат на подлокотниках, головы чуть склонены набок. Неверный свет свечей, колеблемых едва ощутимым ветром, отбрасывали пляшущие тени на неподвижные фигуры. Стекло запотело от моего дыхания, я стоял перед дверью ошеломленный, даже не думая прятаться. В растерянности, широко открытыми глазами следил я за дремлющими: не шевельнутся ли они вдруг? Я желал этого всем своим существом. Из глубины души моей рвался крик: «Клер! Очнитесь! Скажите хоть слово! Я не в силах этого вынести!» Но они застыли в своем безмолвии, безжизненные, неподвижные. Мертвые! Ужасная мысль обрушилась на меня, как удар. Умерли!.. Да нет же! Согнутым пальцем я тихонько постучал по стеклу. Сейчас кто-нибудь из них обернется... Что же я им скажу? Смогу ли дать объяснение моему здесь присутствию? Но шум не нарушил их смертного оцепенения. Ни одна рука не вздрогнула. Не всколыхнулась ни одна грудь. Ничто не могло потревожить эту безмолвную троицу. Свет ровно ложился на щеки и лоб девушки, я заметил их мертвенную бледность. Можно было подумать, что Клер и ее родители во время беседы каким-то чудом обратились в статуи, но я уже не сомневался, что веки их сомкнул смертный сон. Необходимо было действовать, и немедленно. Звать на помощь? Будить Антуана? Но у слуг такая неприятная физиономия. Я решил, что справлюсь сам.

Нажал на дверь и едва не упал, так легко она поддалась. Я вошел на цыпочках, взял канделябр и высоко поднял его, чтобы лучше увидеть, что же произошло. Увы, я был сражен, немедленно убедившись в тщете любых усилий. Я видел только широкий затылок мужчины — он был того же цвета, что и воск дрожащих в моей руке свечей, но изысканность одеяния и перстень с короной на правой руке говорили о том, что передо мной барон. И вот подробность, леденящая душу, — ручаюсь вам за ее полную достоверность: муха, покружив возле его бакенбард, спокойно поползла по уху, будто его кожа утратила всякую чувствительность. Я бросился к нему, попытался нащупать пульс, но его запястье было так холодно, что у меня вырвался крик. Отпрянув, я задел локтем кресло баронессы. И она медленно завалилась набок, словно большая кукла! Я едва стоял на ногах от ужаса: семейство, что было передо мной, поразил недуг скоротечнее чумы и куда ее загадочнее. Из приоткрытой двери потянуло сквозняком, и пламя свечей пригнулось; канделябр выскальзывал из моей дрожащей руки, пятна воска множились на ковре. Я поставил подсвечник на ломберный столик неподалеку и машинально поднял с полу веер госпожи Эрбо. Так же машинально положил его на круглый столик возле нее и перевел взгляд на Клер. Она была все в том же бледно-зеленом платье с буфами, что восхитило меня своим изяществом несколько часов тому назад. Волна волос спускалась на плечо, руки безжизненно лежали на коленях. В глубоком бархатном кресле, затканном кувшинками, она казалась Офелией, уснувшей на ложе из водорослей и цветов. Я изнемог от тоски: что за мука знать, что мою Офелию отняли у меня на самой заре любви. Итак, предчувствие меня не обмануло. Колокол отзвонил по моей любимой. В колокольном звоне слышалась жалоба ее отлетающей души, ветер в аллее доносил до меня ее прощальный стон. Несчастный! Я смел жить, смел дышать подле той, что покинула меня навсегда. Проливая слезы, я тщетно призывал смерть. Моей потрясенной душе было невыносимо узнавать рядом с мертвой возлюбленной с детства знакомые, родные предметы. Некоторое время, показавшееся мне вечностью, хотя, возможно, длилось оно не более минуты, я пребывал в таком отчаянии, что казалось, силы вот-вот оставят меня и я рухну бездыханным. Я отер струящийся по лицу холодный пот, и мало-помалу сознание вернулось ко мне. Еще раз взглянул я на душераздирающую картину: барон, его жена, Клер — люди еще недавно мне незнакомые, но отныне навек поселившиеся в моем сердце. Я стоял тут среди них, словно гость, которого ждали. Но при моем появлении беседа хозяев смолкла, и я очутился в кругу мертвецов. Что же мне делать? Разве только бежать в город за доктором? Пожалуй, это наиболее разумно, но у меня пока недоставало сил уйти. В этой тройной смерти было что-то настолько необычайное, что смутный ужас сковал меня, и я усомнился: полно, не грежу ли я? Сомнение было столь велико, что, преодолев отвращение, я еще раз коснулся руки барона. Коснуться Клер я ни за что бы не решился. И пришлось покориться очевидному. Смерть унесла три эти жизни, как одного за другим скосила Мерлена и Ле-Дерфа, прежних владельцев замка. Мысль эта усугубила мое смятение, и я опрометью бросился к двери, уже не в силах совладать с охватившим меня паническим ужасом. Вдруг где-то в дальних покоях хлопнула дверь, еще мгновение — и я выбежал вон. Я не знал уже, бегу ли за помощью или от неведомой опасности. Сознаюсь, я бежал! Бежал очертя голову, не зная, что впереди меня ждет ужас еще нестерпимее».

«Не один день, не одну неделю я размышлял, прежде чем поклялся, о мой читатель, что не пропущу ничего, что опишу в мельчайших подробностях все, что случилось в начале той безумной ночи. Память моя навеки запечатлела невероятные события, невольным свидетелем которых я стал. Поэтому, сколь бы немыслимым ни казалось все последующее, я мужественно продолжаю рассказ, ибо не сомневаюсь в реальности мною виденного. Оттого, что я видел это, я решил умереть.

Я мчался что было мочи по аллее, не так давно приведшей меня к замку. Мной владело единственное желание: оказаться как можно дальше от проклятого места, ведь той, кого я люблю, больше нет. Обезумев от горя, я бежал не разбирая дороги, заблудился и вскоре жестоко поплатился за это. Когда я свернул с аллеи? Не знаю. Луна наполнила миражами полумрак, рисовала тропинки там, где были лишь кусты да колючки, манила и дразнила меня. Я сбился с пути в мире, околдованном и зачарованном голубоватым светом, то открывавшим, то прятавшим от меня дорогу к спасению. Помню, как удар оглушил меня, и я очнулся у подножия дерева, на которое налетел со всего размаха. Голова нестерпимо болела, и когда я провел по ней рукой, на пальцах остались темные пятна — должно быть, кровь. Я долго пролежал без движения, стараясь отдышаться, превозмогая одолевавшую меня слабость, и мало-помалу пришел в себя. Я уже думал подняться и продолжить свой путь, но странный звук остановил меня. Неподалеку слышалось мерное поскрипывание, я не мог понять, откуда оно взялось. Больше всего оно напоминало поскрипывание кареты, едущей по неровной дороге. В недоумении я предпочел укрыться за деревом, о которое ударился. Поскрипывание приближалось, его сопровождал приглушенный стук, похожий на стук копыт по земле.

Клянусь, это был не сон! Хотя голова моя по-прежнему раскалывалась от боли, я смотрел на происходящее во все глаза. Сомнений быть не могло: в темноте и впрямь ехал экипаж. Внезапно я понял, где слышал раньше этот характерный скрип, и меня охватила неукротимая дрожь: так поскрипывало наше ландо. Лошадь катила его по главной аллее, поросшей травой, спокойно, неспешным шагом; оно задевало ветки, дробило камешки, и величавая медлительность его продвижения воскресила в моем опаленном мозгу образ призрачного экипажа — повозки мертвых из сказок моего детства. Ландо в парке, в столь поздний час?.. Да, и я видел его наяву. Скрип приближался. Гроза вдали улеглась, в воцарившейся мертвой тишине малейший шорох слышался с нестерпимой ясностью. И вдруг в конце бело-голубой с черными пятнами теней дороги я увидел ландо! Странный экипаж скользил, словно лодка по молочной глади вод. Кучер на козлах возвышался отчетливым силуэтом, а лошадь, затененная каретой, казалась темной бесформенной массой. Зато колеса четко вырисовывались: каждая спица поблескивала, вращаясь. Карета ехала медленно, грузно раскачиваясь на рытвинах; казалось, таинственные пассажиры просто выехали на прогулку.

Сердце мое учащенно билось, я думал в мучительном ожидании, не за мной ли едет призрачный экипаж, не обречен ли я стать жертвой тяжких неведомых испытаний?

В рассеивающейся тьме лошадь казалась черной огромной тенью. Из ее ноздрей валил пар, слегка позвякивали цепочки на удилах. Когда она скрылась в сумраке, слышался только глухой стук подков и шуршанье травы под колесами. Но вот опять полоса призрачного света, и в ней — шагающие ноги лошади и блестящий контур кареты. Я невольно вытянул шею, стараясь разглядеть необычайных седоков, поскольку мне показалось, что верх экипажа откинут. Я увидел, что двое расположились на сиденье в глубине, третий — напротив них. По мере того как ландо приближалось, я видел сидящих все отчетливее, словно наводил на фокус бинокль. Сначала я узнал бледно-зеленый рукав буф, потом луна осветила волосы Клер, ее тонкий профиль, и я впился зубами в руку, чтобы не закричать. Клер обернулась, вглядываясь в заросли, где прятался я, и, несмотря на призрачный свет, разливавшийся на ее лице мертвенной бледностью, я заметил, как сверкнули ее глаза в тот миг, когда карета поравнялась с моим наблюдательным постом. Тогда же я разглядел и спутников ее ночной прогулки. Не знаю, откуда взять сил, чтобы вывести эти строки: меня душит волнение, и руки мне не послушны. Барон курил сигару, пуская огромные кольца дыма, широко отводил руку, мизинцем стряхивал пепел на дорогу, причем на мизинце поблескивал крупный перстень; на его лицо, пластрон, редингот ложились причудливые тени. Рядом с ним баронесса небрежно обмахивалась веером, тем самым, что в страшный час скользнул по ее платью и упал на ковер. Нет, нет, это просто иллюзия, самообман — моя бедная голова не выдержала удара о дерево! Разве восковое лицо Клер, проплывшее прямо передо мной, пока ландо проезжало мимо, — бледная маска, облитая лунным светом, — не плод моего горячечного воображения? Но тут же я увидел примятую траву, услышал сопение лошади и скрип осей. Более того — вслед за экипажем вился полупрозрачный пряжей дымок, и ветер порой доносил до меня запах табака... Ландо внезапно растворилось в облаке тьмы. Я затаил дыхание, будто какая-то страшная опасность подстерегала меня. Неужто карета исчезла? Но так же внезапно, как исчезла, карета возникла опять, однако теперь виделась расплывчато, и кружевная тень листвы колебалась на ней, словно парчовый гробовый покров. Наконец она вовсе истаяла, скрылась из глаз. Я хотел броситься следом, догнать ее, прикоснуться рукой, но словно прирос к земле. Исполненный сомнений, я подозрительно вглядывался в кустарник. Сладко запел соловей, и наваждение рассеялось. Покинув свое укрытие, я направился в ту сторону, где только что исчезло странное видение. Сквозь дымный свод листвы, в траве, усеянной блестками росы, виднелись две идущие рядом полосы — след колес. Милосердный Боже! Почему ты не лишил меня разума в ту минуту?! Скольких зол я бы избежал! Скольких бед!

Во власти самых ужасных предчувствий стоял я среди аллеи, лицо мое, пролетая, задевали черные мыши, но страхи мои отчасти рассеялись, и колдовство синей ночи уже не трогало мне сердце. Я пытался решить жуткую задачу, отрывочными данными которой располагал. Умерли они? Были живы? Ибо только одно из двух истина. Так когда же мои глаза обманули меня? Я колебался, не в силах дать ответа. Кажется, с той минуты, как я перелез через стену замка, началась одна из тех фантастических страшных историй, что скрашивали вечера моей матушки. Я знал лишь одно: все это — явь. Во мне вдруг зашевелилось любопытство. Я не мог этого так оставить. Я должен был, презрев таинственные опасности, которые, возможно, подстерегали меня, найти какие-то улики, какие-то подтверждения случившемуся. Если моя возлюбленная мертва в самом деле, я откажусь от всех моих планов. Но если она жива... Я еще раз перекрестился, вверяя свою душу ангелам света, и стал с опаской пробираться к замку, избегая открытых лужаек и перепутий аллей, доступных неверной луне. Но напрасно я вслушивался: в тишине раздавалось лишь пение соловья да отдаленное кваканье лягушек...

Долго я всматривался в глубину внутреннего дворика, где вытянулись тени-близнецы двух башен, украшенные причудливым узором флюгеров. «Неужели, когда цель так близка, ты поддаешься страху?» — тихо уговаривал я себя. И внезапно решился, в несколько прыжков преодолев те десять-пятнадцать саженей, что отделяли меня от входа в гостиную. Там по-прежнему горели свечи. Я вгляделся... О ужас! Все трое были здесь! Но сидели уже по-другому. Значит, они двигались? Боже правый! Стало быть, они гуляли в парке, стало быть, только что вернулись в гостиную... Думаю, меня спас внезапный прилив ярости, горячность, унаследованная от отца. Без промедления я ворвался в гостиную.

— Перед вами, — воскликнул я, — граф де Мюзийяк!

Слова мои отозвались странным гулом в пустоте залы. Никто из них не шевельнулся. Мой приход потревожил лишь пламя свечей; оно всколыхнулось, и вокруг меня задвигались тени, на миг оживив Эрбо, подобных мраморным статуям. Они по-прежнему сидели в креслах. Но барон переместился чуть ближе к своей жене. Руки его покоились на подлокотниках, в пепельнице догорала сигара. К креслу баронессы был придвинут маленький столик, на нем стояла рабочая корзина, на пальце ее блестел наперсток. Клер... но к чему все эти подробности! Любого скептика убедила бы царящая здесь тишина. Эти тела, лишенные жизни, всего больше походили на восковые фигуры, которые по временам на забаву зевакам приводит в движение потайная пружина. Так может, передо мной искусно сделанные механические куклы? Но едва эта безумная мысль закралась мне в голову, как я с негодованием отверг ее. Заставив замолчать свое второе «я», уже с час докучавшее мне своими нелепыми выдумками, я, повинуясь уж не знаю, страху ли, грубому ли инстинкту, выхватил из корзинки ножницы и вонзил в руку барона. Ножницы оставили довольно глубокий след на большом пальце правой руки. Густая бурая жидкость показалась у края ранки и сейчас же застыла. Я истерически расхохотался. Барон мертв, кровь свернулась у него в жилах. Что бы я ни делал, я не заставлю их встать, свершившееся непоправимо...

Ноги у меня подкашивались. Ушибленная голова ныла, я держался на ногах нечеловеческим усилием воли. Я отшвырнул ножницы и перекрестил покойников. А затем поспешным шагом удалился, не способный уже ни страдать, ни размышлять, измученный душой и телом настолько, что даже не сознавал, куда иду... Заря высветлила крыши селенья, когда я наконец добрался до гостиницы, неимоверным усилием вскарабкался на балкон... Упал на кровать и провалился в сон, похожий на смерть.

Прошло немало времени, прежде чем я очнулся. Все вокруг казалось каким-то серым, расплывчатым, словно я был отлетевшим духом в чистилище. Кто же я? Что за тяжесть гнетет мою душу? Я с удивлением огляделся. Комната показалась мне незнакомой. Слышался стук копыт на мостовой. Где-то внизу квохтали куры. Внезапно мои страдания ожили, я вспомнил, что навек лишен счастья. Раздавленный нестерпимым горем, я проклял день, когда родился на свет, и с безотрадной тоской взглянул в грядущее. К чему теперь оставаться в Бретани? Не лучше ли вдали от родного края, что отверг меня, искать неведомой, но достойной кончины? Благодаря заботам нотариуса я обладаю состоянием, достаточным, чтобы обзавестись своим делом в Америке — далекой земле изгнанников. Я уже довольно ясно представлял себе свое мрачное будущее, когда в дверь постучали. Посланный слуга сообщил, что мэтр Меньян свидетельствует мне свое почтение и дожидается меня в общей зале.

Мэтр Меньян! Что же я скажу ему?.. Приводя себя в порядок, я пытался найти благовидный предлог, который избавил бы меня от посещения замка и послужил бы достойным объяснением моего теперешнего состояния. Но все предлоги казались мне неубедительными, а то, что произошло в действительности — столь неправдоподобным, что, расскажи я свою историю, нотариус счел бы меня сумасшедшим. Напрасно бы я уверял, что видел все собственными глазами, что это чистейшая правда, — мне возразили бы, что это обман зрения. Кроме того, предполагая во мне враждебное чувство к барону и узнав о моем ночном посещении парка и даже замка, меня могли заподозрить в убийстве барона и его семьи. Итак, я должен молчать. Но тогда мэтр Меньян непременно повезет меня в замок!.. И я вынужден буду в третий раз увидеть... О Боже! При одной только мысли об этом зрелище кровь отхлынула от моего лица. Время шло, а я так и не мог ничего придумать. Я изнемогал, мне казалось, что я поседел после этой ужасающей ночи. Я едва передвигал ноги, словно древний старик, согнувшийся под тяжестью лет и несчастий. Спускаясь по лестнице, я перебирал в уме тысячу возможных версий, не в силах остановиться на какой-нибудь одной и следовать ей в дальнейшем.

Нотариус был так же предупредителен и услужлив. Под мышкой он держал объемистый тщательно запертый портфель.

— Здесь, — сказал он, похлопывая по глянцевитой коже,-собрано все, что дает нам власть над ними. Но, Господи помилуй, господин граф, уж не больны ли вы?

— Ничего страшного, — отозвался я. — Волнение...

— Что и говорить, — согласился добрейший нотариус. — Приближается торжественная минута. Признаться, и я...

Он лихо опрокинул рюмку виноградной водки и прибавил не слишком громко:

— Я и сам не прочь перекинуться словом с бароном Эрбо. Моя коляска ждет на площади, и через четверть часа...

— Я все думаю... — начал я.

Он лукаво улыбнулся.

— Господину графу надо положиться во всем на меня, и дело будет улажено.

— Но...

— Полноте! Я в этом, слава Тебе, Господи, разбираюсь.

Он подхватил меня под руку движением деликатным и почтительным и повлек к дверям.

— К чему такая спешка? — воспротивился было я.

— Куй железо, пока горячо. Барон наш может одуматься, спохватиться. Сейчас, потрясенный самим фактом вашего появления, он охотно примет все наши условия. Завтра же уверенность в себе вернется к нему, и будет слишком поздно.

Я более не сопротивлялся, утешенный воодушевлением и доброжелательностью моего спутника. К тому же моя растерянность могла показаться ему подозрительной. Более того, внезапно поддавшись своего рода безумию, я вдруг нашел отчаянность своего положения, с которой тщетно пытался справиться, даже забавной. Несомненно, в тот миг я, как никто, был жалок и нуждался в сочувствии. Но отчасти мне было даже лестно присутствовать бесстрастным зрителем при крушении всех моих надежд, так что, устраиваясь в кабриолете рядом с нотариусом, я про себя декламировал Шекспира. Кто сможет объяснить загадку человеческой души, способной под градом наносимых ударов испытывать наслаждение от жестокой боли? Постепенно плавное покачивание коляски разогнало мои думы, и я погрузился в блаженную дрему, едва прислушиваясь к неутомимой болтовне нотариуса. А он уже видел себя хозяином положения, покупал ренту, выговаривал выгодную арендную плату и клялся не более чем в пять лет поправить мои пошатнувшиеся дела. С моей стороны было бы дурно разочаровать его, сообщив, что я решил от всего отказаться.

Когда наконец кабриолет въехал в угодья замка, воспоминания захлестнули меня и повергли в глубочайшую скорбь. Мэтр Меньян заметил мое смятение.

— Мы могли бы отложить наш визит, — сказал он, — теперь я вижу ясно, господин граф, что вас знобит.

— Это от усталости, — пробормотал я. — Долгая дорога... Но сейчас на свежем воздухе мне стало гораздо лучше.

— Простите мне мою настойчивость, — пробормотал он.

Тут мы оба замолкли, а кабриолет тем временем приближался к воротам замка. Я узнал место, где в первый и последний раз говорил с Клер. Казалось, это случилось не вчера, а когда-то давным-давно. Еще бы! Вчера Клер была еще жива, а теперь... Тут вдруг мои мысли потекли в ином направлении: я подумал, что три человека не могут одновременно умереть от недуга или все вместе принять решение — это было бы и вовсе ужасно! — покинуть этот мир. Так значит, некий таинственный преступник... Но я тотчас же отогнал это безумное предположение. Разве я не видел собственными глазами, как все они ехали в ландо, разве не вдыхал дыма сигары барона? Но правда и то, что позже, в гостиной... Я не мог сдержать стон, и нотариус участливо склонился ко мне.

— Вы так бледны, господин граф! Скажите лишь слово, и мы вернемся!

Но я решился испить до дна чашу страдания, и уже ничто не могло отнять ее от моих уст. Быть может, завтра отчаяние мое возрастет, а грозящие мне опасности умножатся? Я отрицательно покачал головой, и мы въехали во двор. Ничто здесь не изменилось со вчерашней ночи. Слева я заметил по-прежнему чуть приоткрытую дверь гостиной. Вороны, каркая, перелетали с одной башни на другую. Весенний солнечный свет не оживлял эти древние стены, а, напротив, усугублял их мрачность и даже, как мне показалось, враждебность. Во дворе не было ни души.

— Замок спящей красавицы, — проворчал мэтр Меньян, без сомнения ожидавший более почтительного приема.

Кабриолет остановился перед крыльцом, и мы вышли.

— Эй, кто-нибудь! — позвал нотариус.

Я чуть было не сказал ему, что не стоит звать понапрасну, коль скоро хозяева замка нас все равно не услышат, но необходимость вопреки всему держаться на ногах, не выдавая смятения, отнимала у меня последние силы. Мой спутник взялся за веревку колокола, и раздался звон, леденящий кровь. Колокол звонил мерно и зловеще: я будто опять прислушивался к похоронному звону, блуждая по парку. Я тронул за рукав мэтра Меньяна.

— Клянусь Богом, господин граф, мы не уйдем отсюда, пока не узнаем, почему эти люди, пригласив нас, заставляют себя ждать!

В негодовании он с удвоенной силой зазвонил в колокол. Дверь отворилась. На пороге появился кучер и согнулся в низком поклоне.

— Если господа соблаговолят последовать за мной... Господин барон будет рад принять их.

— Да уж, в этом сомневаться не приходится, — сердито отвечал нотариус.

Меня бросало то в жар, то в холод. Нотариус пропустил меня вперед, и я вошел вслед за слугой под заклятые своды замка, замка моих предков. Мы миновали множество комнат, но я едва скользил по ним рассеянным взором, так мучительно сжимала мне сердце тоска. Мы приближались к башне. Неужто слуга издевается над нами? Или, может быть, следует приказаниям, полученным накануне трагических событий, не ведая о них? Скорее всего так. Но ведь именно он правил лошадью ночью в парке. И когда лакей постучал в дверь гостиной, я, вконец потерявшись в разноречивых догадках, невольно схватился за руку нотариуса.

— Не бойтесь, — шепнул мне мэтр Меньян, — я им не поддамся.

Как будто в этом все дело! Еще мгновение, и ужасная правда откроется, и я задавался вопросом: что, если...

— Войдите, — послышался голос.

Слуга отворил дверь и объявил:

— Господин граф де Мюзийяк... Мэтр Меньян.

Я сделал шаг и увидел, что все трое сидят все в тех же глубоких креслах. Я увидел Клер в зеленом платье наяды. Увидел баронессу: она обмахивалась веером. Увидел Эрбо, который шел к нам навстречу, протягивая мне руку, — руку с повязкой на большом пальце.

— Добро пожаловать, господин граф. Счастливы познакомиться с вами.

Голос барона прозвучал для меня как трубный глас в День Страшного Суда. Я вздрогнул от ужаса, дотронувшись до его руки, теплой и сухой; еще ужасней было поцеловать руку баронессы. Неужто я сошел с ума? Или вокруг меня демоны? Но обращенный на меня взгляд возлюбленной Клер был ясен, словно родник, и в нем не было никаких тайн. Кто усадил меня в это кресло? Когда? Что отвечал я на любезные речи барона? Не знаю, что и сказать. Помню только — и сколь отчетливо! — как рос мой ужас по мере того, как я узнавал все новые, уже было забытые детали: перстень, сверкающий на пальце барона, когда тот машинально поглаживал бакенбарды, рабочую корзинку баронессы, пятна воска на ковре прямо у меня под ногами, еще заметные, хотя их явно тщательно соскребали.

— Позвольте предложить вам сигару, господин граф.

Я отказался. Нотариус объяснил, что путешествие утомило меня и теперь я нуждаюсь в продолжительном отдыхе. Его слов я не слышал. Я смотрел не отрываясь на тлеющий кончик сигары, вдыхал ее запах, искал в нем сходства с запахом сигары, слышанным мной в лесу. Затем перевел взгляд на кресла: силуэты сидящих в полумраке комнаты были точь-в-точь такими, как тогда, ночью... И когда беседа, едва поддерживаемая нотариусом, и вовсе оборвалась, мне почудилось, что сейчас возобновится вчерашний кошмар, и хозяева наши, объятые сном, застынут, окаменеют в своих креслах и безвозвратно отойдут в вечный покой. Но внезапно барон, словно бы разделяя мои опасения, снова заговорил, и беседа оживилась. Нетрудно догадаться, что оживление его было притворно, и принужденность, что была так тягостна для меня, тяготила и Клер — я чувствовал это по тому, как она упорно молчала и сидела не поднимая глаз. Я заметил, как бледны ее щеки, заметил глаза, обведенные синевой, почти бескровные губы, и легче на душе мне не стало. Правда, мне показалось, что состояние ее матушки еще более плачевно. Я отчетливо видел, как дрожат ее руки, занятые рукоделием. Да и барон со всем своим благодушием сельского бонвивана и непрестанным курением сигары, казалось, только-только оправился от тяжкой болезни, так странно подчас срывался у него голос. Мэтр Меньян не мог не заметить моей подавленности. Он ерзал на стуле, покашливал, никак не решаясь за разговорами об урожае, скотине, погоде перейти к цели нашего визита.

— А что, если мы осмотрим замок? — внезапно предложил барон, оборачиваясь ко мне. — Полагаю, что это и ваше заветное желание.

Мы поднялись, и мэтр Меньян шепнул мне:

— С ними творится что-то странное, вы не находите?

Я подал руку Клер, позволив барону, его жене и нотариусу отойти на некоторое расстояние, коль скоро финансовые вопросы, о которых наконец-то заговорил мэтр Меньян, нас вовсе не занимали. Мы медленно проходили по обширным покоям, с печалью я их узнавал, едва ли не сожалея о том, что замок не разграбили вовсе, поскольку злой рок обрекал меня на ужасающее одиночество среди этих стен. Когда уедет семейство Эрбо, у меня будет достаточно времени — увы, более чем достаточно! — чтобы бродить из зала в зал последним призраком замка. И вечно мне будут чудиться три мертвеца в гостиной, что ныне так мило со мной беседуют... Меня бросило в дрожь. Клер тихо вымолвила:

— Если вы нездоровы, господин граф, мы могли бы...

Чудное создание! Я едва не рассказал ей все, и до сих пор не пойму, чту за сомнения меня тогда удержали...

— Здесь слишком сыро, — ответил я, — идемте, идемте...

Не знаю, что мешало мне хотя бы намекнуть на события прошлой ночи. Я страстно желал проникнуть в тайну, но пока что не мог направить разговор так, чтобы мучивший меня вопрос прозвучал естественно. К тому же, волнуемый шорохом шелкового платья Клер, легким прикосновением ее руки, ароматом волос, самим ее присутствием, я чуть ли не утратил дар речи. Мы поднялись на второй этаж замка. Будто сквозь сон я слышал, как нотариус сыплет цифрами и, как мне показалось, о чем-то спорит. Внезапно мы очутились в крошечной комнатке с белеными стенами и скудным убранством.

— Моя комната! — прошептал я.

— Мы обновили ее, — сказала Клер.

Долго я разглядывал узкую железную кровать, осененную белыми крыльями полога; распятие с сухой веточкой букса; секретер, доску которого я откидывал, собираясь писать; и, наконец, в углу, возле окна, выходящего на противоположную стену, — столик с тазом для воды. Я покинул эту спартанскую обитель, отправляясь в изгнание, и опять вернулся сюда, чтобы подвергнуться испытаниям еще более тяжким. Как я мечтал, чтобы миг искреннего доверия, сердечной откровенности принес хоть каплю утешения и надежды моей измученной душе! Но могу ли я доверить истерзавшие меня чувства этому невинному сердцу? Могу ли разделить с ним мои страхи? Наконец, как передам я увиденное — увиденное мной наяву? Я казался себе рыцарем давних времен, зачарованным любовью фей, и, вероятно, ничуть не удивился бы, обернись моя возлюбленная райской птицей или единорогом.

С трудом отогнал я эти глупые мысли и повел Клер к галерее, откуда открывался вид на парк с его величественной сенью, пруд, сад и остов часовни.

— Я думал, — вздохнул я, — мне выпадет иной жребий! И если прежде я желал, чтобы однажды замок стал вновь моим, то теперь жизнь в нем потеряла для меня всякий смысл, пусть даже мы придем к соглашению с вашими родителями. Что говорю я? Именно соглашение и ведет к моему величайшему горю!

— Но почему? Разве...

Я осмелился жестом прервать речь Клер и решился вымолвить:

— Мне будет нестерпимо грустно гулять одному по аллеям, где так часто гуляли вы. Подумайте, все здесь помнит не только меня, но и вас. Лепестки на глади вод напомнят о том, как вы обрывали их. Каждый день вы смотрели на эти камни. И если мои пальцы коснутся спинета, я разбужу музыку, которую вы любили. Ваша тень останется пленницей замка, а я буду пленником вашей тени.

Ее благоуханная рука прижалась к моим губам.

— Молчите! — воскликнула она.

Грудь ее страстно вздымалась, бледность камелий покрыла щеки. Я легко отстранился и покрыл руку девушки поцелуями.

— Клер... Клер... Выслушайте меня. Вы должны меня выслушать. Быть может, решается ваша жизнь и моя... Я не могу жить без вас.

— Довольно, господин граф... Полагаю, мне лучше уйти.

Я не мог так просто расстаться с моей добычей. Слезы набегали на ее прекрасные глаза, а я рассказывал ей о моем детстве, о жизни изгнанника, о своей безнадежной любви. Она уже не решалась меня оттолкнуть, и я, потеряв остаток самообладания, упал на колени, принеся к ее ногам свое имя, замок и состояние, которые некогда поклялся у нее отобрать.

— Нет, — простонала она, — нет... Это невозможно!

— Вы не любите меня?

Она коснулась рукою моих волос.

— Разве я это сказала?

В одно мгновение я был на ногах и привлек ее к себе.

— Так вы меня любите? Я это знал! Чувствовал! Вы меня любите, Клер! Вы станете моей?

— Я никогда не буду никому принадлежать. Мне закрыт этот путь.

— Кем? Вашими родителями?

— О нет! Родители мои не стеснили бы моей свободы.

Я вспомнил ее таинственные слова о враждебности к ней замка и испуганный взгляд барона.

— Клер, в вашей жизни есть тайна, — продолжал настаивать я. — Доверьте ее мне. Я сумею помочь вам.

— Увы! — отвечала она, — эта тайна не моя.

— Вы можете мне доверить самое страшное, самое губительное. Вам угрожает какой-то враг?

— И вы против него бессильны.

— Где он? В этом замке?

Она прижала руки к груди и испуганно оглянулась.

— Он во мне... Я часто прошу себе смерти. Как Мерлен, как Ле-Дерф! Иногда мне чудится, что желание мое исполнится, и тогда я узнаю, что такое мир и покой, и еще...

— Клер, дорогая, успокойтесь! Мне больно видеть ваше смятение. Вы со мной, вы в безопасности. Потом вы мне все объясните...

Я обнял ее за плечи и повел по дорожке вокруг замка. Веял теплый ветерок. Сверкающими драгоценностями терялись в траве ящерицы, соскользнув с нагретого камня. Во мне расцветала божественная радость.

— И вас, и меня губит одиночество, — шептал я ей. — Сырая сень деревьев, недвижный пруд, травы, что оплели все вокруг, как лианы, мрачный одичавший парк вселили в вас ипохондрию и тоску. Но я, клянусь, все изменю в Мюзийяке. Вырублю деревья, осушу пруд. Там, где сейчас шуршат тростник и осока, расцветут розы и лилии. Сам замок...

Она покачала головой.

— Прошу вас, не делайте мое горе еще горше... А вот и мой отец.

Голос барона и впрямь слышался возле башни. Я выпустил руку Клер.

— Что бы ни случилось, я не покину вас, — сказал я. — Никогда.

К нам подошли барон с женой и нотариус, потирающий руки.

— Дело сделано, — сообщил мне барон. — Большая удача, господин граф, обрести в лице мэтра Меньяна столь надежного союзника.

Я смотрел на перевязанный палец барона, и голос его как-то странно отдавался у меня в ушах.

— Весьма рад, — пробормотал я. — В такого рода переговорах я не слишком сведущ.

— Нужна только ваша подпись, — вступил в разговор нотариус. — Купчую я приготовил.

— Мы обо всем договорились, — подтвердил барон. — Прошу вас, давайте посидим... Что бы вы еще хотели увидеть, господин граф?

Я заколебался, опасаясь показаться смешным.

— По чести сказать, — выговорил я наконец, — мне хотелось бы спуститься в склеп под часовней.

— В склеп? — переспросил барон.

Кровь отхлынула от его полного лица, он словно одеревенел. Жена его оперлась рукой о стену, посерев, словно камень, который ее поддерживал. Клер опустила глаза. На ярком свете солнца они казались изнуренными тяжкой, неизлечимой болезнью.

— С этим можно и подождать, — поспешно добавил я.

— Подождать... — неуверенно повторил барон.

Он взял меня под руку и принудил повернуть в обратную сторону.

— Оставим мертвых спать с миром, — сказал он.

— Как? Неужели вы так ни разу и не наведались в склеп?

— Наведался... однажды.

— И что же?

— Мне не хотелось бы туда возвращаться.

— Он... осквернен?

— Нет. Но поверьте, господин граф, погребать мертвых так близко к живым — идея не блестящая.

В аллее воцарилась тишина, нарушаемая разве что шумом ветра. Во мне вдруг возникло и стало расти чувство непереносимой тревоги, с точно таким же я ехал сюда. «Не без причины согласился барон на предложение нотариуса», — подумалось мне. В самом деле, почему владелец замка, до сих пор не помышлявший о продаже, так быстро согласился на нее? Клер вчера сказала, что ее родители боятся... Я не мог отвести глаз от перевязанного пальца барона: ведь это я сам глубоко поранил его всего несколько часов назад. Нет, дело не в страхе, тайна семейства Эрбо куда страшнее.

Погруженный в раздумья, не надеясь переубедить мою возлюбленную и желая себе только смерти, я дошел под руку с бароном до гостиной. Потерял всю свою веселость и нотариус: казалось, его тоже одолевали мрачные мысли. Он вытащил из портфеля купчую и принялся пересчитывать деньги, пока мы с бароном ставили свои подписи внизу пергамента. Я не мог понять, наяву я вижу все это или во сне. Пока мы прогуливались, в гостиную принесли поднос с бутылкой вина и стаканами. Барон налил нам всем прекрасного вина, но я даже не почувствовал букета. Напрасно я твердил себе: «Замок твой. Ты у себя дома. Прошлого больше нет». Мне было едва ли не грустнее, чем в тот день, когда я похоронил матушку. Резко и сухо щелкнув замком, нотариус запер портфель.

— Само собой разумеется, господин барон, — сказал он, — у вас будет достаточно времени, чтобы успеть...

— Благодарю вас, — отвечал Эрбо, — но мы уедем сегодня же ночью.

Я попытался отговорить его.

— Не настаивайте, господин граф, — отвечал он. — Мы переезжаем в Рен, где мне обещали интересное дело. С вашего позволения я заберу те несколько вещиц, которыми дорожу. И был бы вам очень признателен, если бы вы позволили нам воспользоваться ландо.

Я оценил его деликатность и попросил оставить ландо у себя. Мы расстались лучшими друзьями. Пока мэтр Меньян прощался с хозяевами, я подошел к Клер.

— Я приеду к вам в Рен, — прошептал я.

— Я вам запрещаю.

— Я не хочу потерять вас навсегда.

— А я никогда не буду вашей женой.

— Почему?

— Это — тайна.

— Обещаю разгадать вашу тайну.

— А я умоляю забыть обо мне.

— Никогда.

С этим словом на устах я уехал. Меня душило волнение, я уселся в кабриолет, и мы покинули замок. Тысячи самых отчаянных замыслов роились в моем воспаленном мозгу. Я готов был увезти Клер силой, если не будет другого выхода. Она станет моей, я поклялся в этом. Мое волнение заметил и нотариус.

— Я вижу, господин граф, что впечатление у нас с вами одинаковое... Необычайно странное семейство, не так ли?

— Необычайно.

— Я бы даже сказал, что оно внушает тревогу, — уточнил добрейший нотариус. — В их жилище, знаете ли, чувствуется — трудно даже слово подобрать — чувствуется что-то гнетущее. Возникает ощущение, что эти люди живут совсем не так, как вы или я. Дело вовсе не в таинственности, нет... Должен признать, что у барона прекрасное юридическое образование... Но мне не хотелось бы остаться надолго в их замке с ними вместе... Может, вам покажется смешным...

— Нисколько. Я вполне разделяю ваши чувства. А довелось ли вам узнать предыдущих владельцев замка — господ Мерлена и Ле-Дерфа?

— Нет, не довелось.

— Кажется, вы упоминали, что один из них сошел с ума?

— А другой покончил с собой. Да, так оно и было, господин граф.

Мэтр Меньян погрузился в раздумье — очевидно, о тех, кем я поинтересовался.

— И вот что еще непонятно, — заговорил он наконец. — Я приготовился вести длинный и трудный разговор. Но стоило Эрбо узнать, что вы желали бы расплатиться с ним без проволочек, он тут же пошел на уступки. Мне показалось, что ему не терпится сбыть этот замок с рук.

Казалось, нотариус обижен, что его хитроумие не понадобилось. Я не стал пересказывать мэтру Меньяну все, на что успел насмотреться за эти сутки, но не сомневался, что Эрбо стали жертвами колдовства. Тон, каким барон говорил о склепе, открыл мне глаза на многое. Конечно, тайна по-прежнему оставалась тайной. Однако я догадался, что она каким-то образом связана с трагической участью тех, кто первыми захватил наш замок. Странное поведение Эрбо мало-помалу укрепило меня в мысли, что я не был жертвой галлюцинации и действительно видел то, что видел. Но тогда... Я боялся углубиться в размышления, грозившие мне потерей рассудка, и решил при первой же возможности обо всем рассказать кюре.

Мы въехали в селенье, и нотариус, видя мою подавленность, а возможно, как человек проницательный, и догадавшись о гибельной страсти, коей я воспылал к дочери барона, любезно пригласил меня отобедать. Я с радостью принял его приглашение, страшась остаться наедине с терзавшей меня тоской. Каков был обед, как прошел вечер — рассказывать скучно. Нотариус делился со мной своими соображениями относительно приведения в порядок моего расстроенного состояния. Я учтиво слушал его, неотступно думая, однако, об обитателях замка, которые вот-вот уедут. Собственно, что мешало мне спустя недолгое время поехать в Рен и попросить у барона руки его дочери? Отъезд Клер вовсе не означал вечной разлуки. Но с каждой минутой тревога моя возрастала. Что-то настойчиво говорило мне, что я не должен ее отпускать. Солнце склонялось все ниже, моя тревога становилась невыносимее. Я распрощался с нотариусом, не в силах более поддерживать беседу. Я жаждал одиночества.

Выйдя из селения, я углубился в ланды. Царственный ало-пурпурный закат болезненно растревожил мое влюбленное сердце, увлажнив глаза слезами горечи. Я брел наугад, моля Бога помочь мне, чувствуя себя неприкаянным, как последний грешник. Сумерки мало-помалу одели цветущий дрок серебристым плащом. Я ни на что не мог решиться. Мысль о нашем браке вдруг показалась мне чудовищной: местные жители никогда мне его не простят. И тут же я возжелал нашего союза с такой неистовой страстью, что мое сердце замерло и я пошатнулся, будто дуб под топором дровосека. Властительница ночей выплыла из-за деревьев — огромная, кроваво-красная, похожая на те древние луны, что вели друидов к их жертвенникам. Я же ропщущей тенью, не ведая того сам, вновь брел к ограде замка. Под ногами у меня захрустели камешки, и я узнал каменистый проселок. Я вернулся к месту нашей первой встречи. Я ждал свою возлюбленную, а она усаживалась сейчас в ландо, готовясь покинуть наши края навсегда. Я уже не боролся с отчаянием. Сраженный горем, я добрался до ограды замка. Прижавшись лицом к решетке, словно узник, прощающийся со светом дня, я окинул потухшим взором стены, за которыми долгие годы она любила меня, еще не зная моего имени. И вот... О немилосердный Бог! Едва наши руки успели коснуться друг друга, как нас разлучают навеки! Я возвел глаза к небесам, простодушно мешая мольбу с упреками.

Луна посеребрила сперва скат крыши, потом мало-помалу высветила весь двор. Я услышал скрип: к воротам ехала коляска. Она огибала северную часть замка, и вскоре я должен был ее увидеть. Лошадиные копыта отчетливо цокали по твердой дороге, и я из какого-то суеверного страха невольно отпрянул, спрятавшись в тени стен. Колеса ландо заскрипели по двору. Посреди огромного пустого, едва освещенного пространства оно показалось мне фантастическим призраком, точно таким же, как вчера в лесу. Из ноздрей лошади валил пар, и в груди у нее перекатывалось тихое, приглушенное ржанье. Кожаная упряжь еле слышно поскрипывала. Посеребренный луной цилиндр кучера походил на воинский шлем. Карета с поднятым верхом и опущенными шторами величаво и грозно продвигалась вперед, отбрасывая причудливую тень, увенчанную то ли дьявольским полумесяцем, то ли дьявольскими рожками необыкновенно вытянувшихся лошадиных ушей. Карета выехала за ограду, и я тотчас узнал долговязого Антуана: он слез с козел и пошел затворять кованые ворота. Я отчетливо видел окно кареты: в нем, отражаясь, мерцали звезды. Что делали за ним Эрбо? Курил ли барон свою сигару? А баронесса? Склонилась ли она к стеклу, бросая прощальный взгляд на покинутое жилище? А Клер? Думает ли она обо мне в этот непереносимый миг?

Ворота не поддавались. Петли визгливо скрипели. Сдерживать себя и дальше было выше моих сил. К дьяволу условности! Пусть думают обо мне как угодно дурно, но я коснусь в последний раз руки возлюбленной! На цыпочках я перебежал дорогу, взялся за скобу и распахнул дверцу.

Трое Эрбо неподвижно сидели в карете — до того неподвижно, что мне показалось — я не могу подобрать другого слова, — будто их прислонили к спинкам сиденья. Три человеческие фигуры, которые я не мог как следует рассмотреть, но узнал каким-то шестым чувством. Лунный луч тронул бакенбарды барона, золотистые волосы Клер мерцали в потемках фосфорическим блеском. Позабыв обо всем, я тихонько шепнул:

— Прошу извинить меня...

Но уже понял, что не получу ответа. Позади меня захлопнулись ворота, и кучер со всех ног побежал к карете. Не знаю почему, но потеряв самообладание, я приготовился дорого продать свою жизнь. Однако у слуги не было на уме ничего дурного. Приложив палец к губам, он как бы просил меня не нарушать тишины. Он и сам шел теперь с необычайной осторожностью, стараясь не скрипеть башмаками. Подойдя ко мне, он еще раз приложил палец к губам и широко распахнул передо мной дверцу.

— Садитесь, не медлите, — шепнул он. — И ни слова!

Ощупью, спотыкаясь впотьмах о вытянутые ноги, я забрался внутрь и, не удержавшись на ногах от толчка тронувшегося экипажа, упал на сиденье рядом с Клер. Я протянул руку и ощутил лед ее руки. Душераздирающий вопль вырвался из моей груди, но мне не отозвалось даже эхо. Карета продолжала свой путь, покачиваясь на ослабших рессорах; при каждом толчке фигуры принимали самые неестественные положения. Я задыхался от сладковатого запаха застоявшихся в воде цветов. Этот запах был мне знаком — запах комнат умирающих и покойников. Я был заперт с тремя мертвецами. Сильный толчок повалил на меня барона, и он с гнусной фамильярностью приник к моему плечу. В ужасе я отшатнулся и принялся стучать кулаками в окошечко к кучеру. Но Антуан знай погонял и погонял лошадь, а карета подпрыгивала на ухабах и рытвинах. Стук колес, дребезжанье кареты все громче и громче отдавались у меня в голове. Дверцу заклинило, я не мог открыть ее. Три мертвенно-бледных лица пятнами плавали передо мной в темноте. Свет луны касался то одного, то другого, и я видел их устрашающие исступленные лица, приоткрытые рты, поблескивающие зубы.

В последний раз я позвал Клер и потерял сознание...

Почему смерть отказалась в тот миг от меня? От скольких тяжелых испытаний она бы меня избавила — ведь самое тяжкое еще впереди, и оно не замедлит на меня обрушиться.

Я открыл глаза и увидел, что вокруг темно — ночь. Я лежал в комнате на широкой кровати. Слева от меня был простой деревенский шкаф, справа — большое зеркало на комоде. В изголовье горела свеча в медном подсвечнике. Тишина. Где я? В гостинице? Но почему меня не отнесли в мою комнату? Вдруг я все припомнил и в отчаянии повернулся на бок, чуть было снова не потеряв сознание. Я чувствовал, что схожу с ума. Может, уже сошел и стал жертвой кошмара, порожденного больным воображением? Клер!.. Клер!.. И в бреду я продолжал призывать ее. На мой зов от стены отделилась тень и приблизилась ко мне. Пламя свечи позолотило ее светлые волосы, отразилось яркими бликами в огромных глазах.

— Я здесь, — прошептало видение. — Спите. Вам нужно отдохнуть.

Она положила мне на лоб свою теплую нежную руку и отерла пот, увлажнивший мои виски.

— Клер? Вы ли это?

Девушка улыбнулась.

— Да, Орельен, это я... Больше я вас не покину...

— А ваши родители? Где они?

— Отправились дальше.

— Вы уверены?

— Ну конечно.

— А они случайно... не заболели?

— Заболели? С чего бы это?

Обессилев, я прикрыл глаза.

— А я? Я заболел?

— Вы очень-очень устали, — прошептала Клер. — Вам вредно разговаривать. Постарайтесь уснуть.

Я взял ее за руку и провалился в черную бездну...

Кто бы ты ни был, мой читатель, мне тягостно утруждать тебя обстоятельным рассказом о своих невзгодах, вынуждая тебя на сострадание. Я хотел лишь обрисовать основные события той невероятной истории, что — увы! — произошла на самом деле. Все, что я передаю, я видел собственными глазами, и мало кому на долю выпадали столь тяжкие испытания. Выслушай же меня до конца: рассказать мне осталось немного, но рассказ мой будет печален. Мне осталось самое горькое, силы покидают меня, когда я приближаюсь к последней части моего рассказа.

Благодаря молодости и крепкому здоровью я быстро оправился от болезни. На мой взгляд, слишком быстро, потому что в океане темных и устрашающих событий мое выздоровление было счастливым островком. Клер светлым милосердным ангелом сидела возле меня неотлучно, и ее нежная рука легко отгоняла печальные мысли, что сгущались в грозовые тучи, готовясь обрушиться шквалом на мою любовь. Нашим несказанным счастьем мы наслаждались молча. Разве не дала она мне слово? Разве не уверился я, что она навсегда останется со мной? Будущее улыбалось, маня блаженными далями. Почему же я не спешил ему навстречу? Но ведь живо было и прошлое, как ни старались мы с моей возлюбленной о нем позабыть. Хищные его когти оставили незаживающие раны в моей и ее душе, они ныли, и я тревожился за Клер, озабоченный ее бледностью и печальными глазами. И все-таки, что ни день, мы совершенствовались в забытом искусстве улыбаться. И все-таки, что ни день, глаза наши, встречаясь, вспыхивали ярче, торопя нас соединить руки и сердца. Но могли ли мы соединить сердца, хранящие столько тайн? Я ждал, что настанет день, когда Клер прольет свет на те загадочные события, невольным свидетелем которых я стал. Бьюсь об заклад, она чувствовала то же, что и я, и не однажды признание готово было сорваться с ее уст, но всякий раз стеснительность, стыдливость, а возможно, и страх удерживали ее. Наши руки сплетались, взгляды погружались друг в друга, но непреодолимая преграда легла между нашими душами — мы чувствовали ее, потому что души наши вновь замкнулись в своем одиночестве.

Вскоре я уже мог вставать. Настало время скрепить наш союз церковными узами, и я сообщил Клер о своем намерении написать ее родителям. Она была удивлена и даже рассердилась.

— Однако, положение в каком мы с вами находимся, дорогая, кажется мне двусмысленным, — сказал я. — Ваша самоотверженность ставит вас под удар, противореча обычаям. Возблагодарим Бога, что мы в маленьком селенье, где никто нас не знает и где нет людей, чьим мнением мы дорожим. Но ваши родители вправе счесть меня гнусным соблазнителем, если я помедлю еще хоть миг и не попрошу вашей руки.

— Я совершеннолетняя, — отвечала она, — и, стало быть, свободна располагать собой по своему усмотрению.

— Но приличия...

— Достаточно будет известить их о моем замужестве. Они не будут чинить нам препятствий, я уверена.

— Можно подумать, что вы не ладите с ними?

— Да, признаться, иногда мы расходились во мнениях.

Неделикатность претит мне, и я не стал ни на чем настаивать, однако вновь ощутил, как зыбка и ненадежна почва под ногами. Тем не менее я надеялся, что семейная жизнь, исполненная взаимной любви и нежности, сблизит нас и когда-нибудь Клер доверится мне. В полном согласии мы обсудили нашу скромную свадьбу, но мне стоило немалого труда уговорить Клер поселиться в нашем родовом замке, с которым я связал себя навек принесенной в юности клятвой. Она поняла, что жизнь моя превратится в неизбывные угрызения совести из-за нарушенной клятвы, и сдалась на мои уговоры. Не то чтобы я убедил ее — нет, она просто устала сопротивляться. С этого мига что-то неуловимо переменилось в ней. Дав свое согласие, она сделалась так молчалива и покорна, что однажды я отважился спросить ее:

— Мне показалось, — начал я, — что замок мучает вас печальными воспоминаниями. Ничего не стоит перестроить его. Скажите, каких изменений вы желали бы?

Она заверила меня, что никаких перемен не хочет, что никаких печальных воспоминаний у нее нет. Как все девушки, она жила мечтами и фантазиями и, по природе склонная к меланхолии, часто мечтала о смерти, однако время это прошло, со мной она будет счастлива и спокойна. Но она так побледнела, говоря мне эти успокаивающие слова, что даже самый непрозорливый наблюдатель понял бы: говорит она не всю правду. Я и сам, выздоравливая, начинал размышлять о том, о чем поначалу запретил себе думать, и, оставаясь один, подчас приоткрывал дверь в прошлое, словно в комнату, где лежал покойник. Каждый раз, возвращаясь в заклятое прошлое, я чувствовал с необычайным волнением, что Клер — живая загадка. Больше того — horresco referens[5]! — мне приходило в голову, что чистейшее это создание, не подозревая о том, таит в себе смертельный яд, и его воздействие я начинал ощущать на себе. Я старался быть как можно веселее, уводил свою любимую на прогулки по отрадным для взора окрестностям, развлекал рассказами об Англии. Англия, казалось, заинтересовала Клер. Однажды вечером она даже воскликнула:

— Там мы и должны поселиться. Там я чувствовала бы себя в безопасности.

— А здесь какая опасность, душа моя?

Она склонила головку мне на плечо и ничего не ответила. Приближался день нашей свадьбы, и мы переселились в Мюзийяк. Нотариус, когда я сообщил ему о наших намерениях, захотел принять нас у себя, взяв под своеобразное покровительство ту, что через несколько дней станет моей женой. Мне хотелось поскорее справиться с очередным испытанием. Как жители селения воспримут такую новость? Как отнесутся к будущей графине Мюзийяк? Да будут благословенны наши бретонцы! Сколько в них оказалось истинного благородства! Мэтр Меньян помог мне очень дешево купить тильбюри, и теперь я мог сколько угодно ездить в этом экипаже из замка в город. Переделки, задуманные мной на первом этаже замка, были закончены, все было готово для свадьбы. Считая по пальцам дни, которые нам осталось Ждать, я видел, что Клер прикрывает глаза, но не знал, от счастья или от страха. Мои ласки она принимала то со страстным самозабвением, то сдержанно и отстраненно. Я никак не мог понять, во благо я действую или во зло.

Накануне нашей свадьбы я обошел замок сверху донизу. Без всякой причины мною овладел страх. Я чувствовал, что должен осмотреть все внимательнейшим образом, в особенности склеп, куда я до тех пор так и не спускался. Ноги мои подкашивались от страха, когда я приблизился к замшелым ступеням. Повернув алтарный камень и держа в вытянутой руке свечу, я тщетно пытался рассеять тьму, в которой покоились мои предки. Свеча потрескивала, грозя погаснуть в затхлом тяжелом воздухе. Лестница уводила все глубже в темноту, и я спускался в нее, зажав в руке умирающую свечу, с бьющимся сердцем, взволнованный пугающей тишиной могильного покоя. Вскоре я стоял уже на каменном полу, с трепетом взирая на ниши, где, дожидаясь воскресения, покоились мои предки. Я поставил свечу на пол и обратился к моим усопшим с той немой горячей молитвой, с которой смятенная душа предает себя без остатка Божественному милосердию. Житейские волнения не переступали порог этого убежища. Буря людского безумия стихла у его подножия, но, затихая, сокрушила его. А я, странник моря житейского, вернулся наконец к отчему берегу, но вернулся не в венке из цветов, как греческий корабельщик после счастливого плавания, — меня пригнала к этой спасительной гавани, где я мечтал обрести приют, та же буря, я вернулся усталым, исстрадавшимся, постаревшим, измученным. Я не сдерживал жгучих слез, а когда очнулся от своих нерадостных мыслей, свеча моя почти догорела, и с огарком в руке я покинул эту обитель скорби. Поднимаясь по ступеням вверх, я заметил на осклизлых камнях человеческие следы и пятна воска. Потрясенный, я приостановился. Но тут же вспомнил, что барон Эрбо обмолвился, будто бы однажды все-таки спускался в подземелье.

Успокоившись, я поставил на место алтарный камень, пообещав себе откладывать часть доходов и возвести новую часовню, еще прекраснее, чем прежняя. Затем я не спеша обошел просторные залы замка, провожаемый суровыми взглядами благородных воинов нашего рода: они смотрели на меня из потускневших золоченых рам, положив руку на эфес сабли или удерживая за узду гарцующего коня. Слуги — их у нас было двое, я разместил их в крыле замка — украсили цветами покои, где мы собирались поселиться с Клер. Солнце заливало их ярким веселым светом. Нет, замок, где я обрел свою Клер, вовсе не был печален, он был только нищ и суров, и я поклялся, что украшу его, чтобы он повеселел...

Венчание было назначено на завтра. Не буду говорить об этом дне, и о последующих тоже... Они сияют в моей памяти тихим светом, храня вкус райского блаженства.

Но счастье длилось недолго. Однажды вечером я разбирал у себя в кабинете счета, с головой уйдя в цифры и подсчеты, и попросил Клер:

— Душа моя, я оставил наверху важные бумаги. Если вам понадобится подняться, захватите их для меня.

— Где они?

— В «мушкетерской».

«Мушкетерской» мы называли небольшую комнату с окнами на север, и называли так из-за портрета двоюродного брата моей матери, который служил великому кардиналу и дослужился до чина капитана. Я любил работать там в жару. Клер взяла свечу и вышла. Я вновь погрузился в работу и ничего не слышал, кроме скрипа собственного пера. Закончив работу, я зевнул и взглянул на часы. Клер ушла двадцать пять минут назад. Что же могло ее задержать? Я не обеспокоился, но мне сделалось как-то не по себе, и я отправился ее искать. Отправился прямо в «мушкетерскую». не прихватив с собой даже свечи, — так хорошо знал все закоулки и переходы замка. Пусто на лестнице, пусто в коридоре, что после многочисленных разветвлений ведет в «мушкетерскую». В тусклом свете сумерек я увидел на столе свои бумаги и сунул их под мышку. Теперь я уже встревожился и, пустившись в обратный путь, принялся громко звать: «Клер! Клер!»

Нашел я ее на другом конце замка, плачущей. Сквозняком у нее задуло свечу, и, как она призналась, напуганная сгустившейся темнотой, она не решилась сделать больше ни шагу.

— Но как вы попали сюда? — изумился я.

— Я заблудилась.

Не придав особого значения ее словам, я отвел жену в наши покои, и вскоре она оправилась от слез и испуга, но я очень плохо спал в ту ночь. Клер заблудилась в доме, где прожила столько лет? Нет, это невозможно. Она что-то от меня таила. Тревоги, так ненадолго оставившие меня, пробудились с новой силой. Я стал незаметно следить за своей женой и спустя некоторое время вновь повторил свою попытку, на этот раз при свете дня. Клер опять не нашла дороги, она блуждала среди знакомых вещей, будто внезапно лишилась памяти. Тогда я вспомнил, что нотариус, впервые рассказывая мне о семействе Эрбо, сказал, будто Клер считают несколько не в себе. Я не замечал у нее никаких признаков безумия, но, возможно, задремавшая ненадолго болезнь вновь набирала силу? Клер была больна, в этом я не сомневался. И не только душой — телом тоже. У нее пропал аппетит, на исхудалом личике читалось затаенное страдание. Я пригласил из Ванна молодого врача, о чьих талантах был наслышан. Он внимательно осмотрел Клер, долго слушал, как она дышит, следуя методе нашего общего земляка Леннека, который и ввел ее в моду, потом отвел меня к амбразуре окна.

— Не скрою, господин граф, — начал он тихо, — я очень обеспокоен. Диагноз не оставляет сомнений: истощение...

— Неужто чахотка? — спросил я, содрогаясь от одного только зловещего слова, предполагающего еще более зловещую реальность.

— Нет, пока нет. Но и предсказывать ничего не могу. Однако заботливый уход, обильное питание и полный покой могут положить конец коварной апатии. Главное — никаких забот, никакого утомления мозга. Избавьте вашу больную от малейшего беспокойства. Для начала попробуем полечить ее молоком ослицы. Я навещу вас через две недели.

Так кончилось мое счастье. Череда черных дней открылась передо мной, и конца им не предвиделось. Клер уже не могла вставать и не отпускала меня от себя ни на секунду. Заметив, что она задремала, я изредка выходил в парк подышать свежим воздухом, но, вернувшись, непременно находил ее в страшном возбуждении, лихорадке и слезах. Я умолял ее открыть мне причину ее тревог, но она твердила одно:

— Я боюсь... Мне страшно...

— Дорогая моя, доверьтесь мне, скажите, отчего вам страшно? Я с вами. Да и нет здесь никого, кто бы вам угрожал...

Но она замолкала, закрывала глаза и, не выпуская моей руки, погружалась в забытье, которое длилось часами. От лекарств ей не сделалось лучше. Обеспокоенный, я предложил написать ее родителям, чье молчание мне казалось по меньшей мере странным: они не соизволили даже приехать на свадьбу своей дочери, хотя я отправил им весьма учтивое письмо. Мое предложение так разволновало и огорчило Клер, что, боясь нового нервического припадка, я более к нему не возвращался.

Наступила ночь, я улегся в постель, не переставая прислушиваться к малейшему шороху в соседней комнате. Невольно я стал перебирать в памяти ту причудливую цепь необычайных событий, которые вот уже три месяца не давали мне покоя. И вдруг мне стало совершенно очевидно, что именно они и были причиной болезни Клер. Откуда еще взяться той изнурительной тревоге, что день за днем подтачивает ее силы? Откуда страх перед одиночеством? дрожь при тишайшем скрипе половицы? Взор, устремленный с таким невыразимым ужасом на мебель и стены, словно она очнулась в чужом, незнакомом доме? Я должен посмотреть правде в лицо: моя жена умирает от страха. С того мига, как рука об руку со мной она вошла в замок, ее не оставляет смертельный ужас. И если я вгляжусь поглубже в самого себя, то мне придется признать, что тот же ужас владеет и мной. Он пробегает по мне электрическим током, у меня покрываются холодным потом виски и увлажняются ладони. Он охватывает меня в самые непредсказуемые минуты, но неминуемо подстерегает возле дверей гостиной или в глубине парка, когда я отваживаюсь отправиться туда. Ту же неизъяснимую власть имеет надо мной звон колокола. Признаться ли во всем до конца? Я не могу жить в том самом замке, что на протяжении стольких лет был для меня единственным источником жизни. Мне то и дело чудятся шаги позади меня, кто-то поджидает меня за дверью, которую я собираюсь открыть. Кто? Увы! Есть ли имена у фантазий расстроенного воображения? Может, и мне стоило обратиться к врачу?» Я притворялся из последних сил. Старался казаться веселым и беззаботным. Но легко догадаться, что обмануть я мог кого угодно, только не Клер. Наши страхи питали друг друга; нас, словно два раскаленных угля, сжигало одно и то же пламя.

Осень опалила деревья. Сорванные ветром желтые листья долго кружили над тростником, прежде чем хрупкими челноками поплыть по воде и через несколько мгновений утонуть. Клер таяла на глазах. Я пригласил другого врача. Врач говорил со мной уклончиво, ободрял, винил осенние туманы, советовал увезти больную в горы. Он ушел, и я остался с чувством отчаяния и безнадежности. Мало-помалу мной овладели усталость и апатия. Мы жили в глухом уединении, словно лесные звери. Даже нотариус — и тот перестал нас навещать. После Мерлена, Ле-Дерфа, семейства Эрбо мы в свой черед стали пленниками замка. Ночь втекала черными волнами в коридоры, перед сном я удостоверялся в надежности засовов и задвижек, потом садился у изголовья Клер, и мы вслушивались, ждали... мы не могли сдвинуться с места, не могли уснуть. Мутная заря обозначала бледными квадратами окна, и нас, обессиленных, заволакивал сон. Мы уже не принадлежали жизни. Я знал, что моя жена обречена. Знал, что сочтены и мои дни. Мы должны были заплатить жизнью за то, что заглянули в тайны, запретные для простых смертных. Уже и сейчас в глазах моей возлюбленной светилось что-то неземное. Она отказывалась от пищи. Золотое кольцо, залог нашего союза, спадало с ее исхудалого пальца, и сухой кашель тревожил ее все чаще и чаще, свидетельствуя о том, как далеко зашла болезнь. Со слезами на глазах я послал за нашим деревенским кюре. Мне трудно описать скорбное величие службы, она потрясла меня до глубины души. Забившись в уголок спальни, едва удерживаясь от рыданий, слушал я святые литании, дарящие прощение и примиряющие страждущую душу с ее Творцом. Кюре, благословив нас, словно бы высвободил наши сердца из злокозненных пут, что сжимали их и душили. Он долго молился за нас, а уходя, взял меня под руку и тихо сказал:

— Она много страдала, сын мой. Теперь она обрела покой. Будьте мужественны, преисполнитесь веры и не пытайтесь понять пути, каким ведет нас Божественное провидение.

Я вернулся в спальню. Клер дремала. Она и впрямь успокоилась, дышала ровно. Обманчивое затишье перед надвигающейся бурей. Так оно и было: когда сумерки превратили облетевшие деревья в черные призраки, когда ночь прижала свое мрачное лицо к оконным стеклам, Клер впала в забытье. Я зажег свечи и бодрствовал подле нее, спрашивая себя, что же это за страдания и почему она так упорно таила от меня все то, в чем исповедалась священнику? Клер вдруг болезненно застонала, приоткрыла глаза, и я увидел, как в них мелькнул испуг.

— Дорогая моя, — прошептал я, — вы меня слышите?

— Я больше не могу, — плакала она, — нет, больше я не могу... Вы же видите, они мертвы...

Это были ее последние внятные слова. Губы ее еще шевелились, но я ничего не мог разобрать. Мало-помалу она успокоилась, и потянулись долгие безмолвные часы. На заре я понял, что она не дышит. Жена моя умерла. Во всяком случае, она стала такой, какой я видел ее в гостиной между отцом и матерью, когда тайком пробрался в замок, какой видел потом в ландо... Поэтому я не стал будить слуг. Слезы застилали мне глаза, когда я доставал из шкафа бледно-зеленое платье — весенний наряд нашей любви. Моя возлюбленная стала так легка, что я без труда поднял ее и обрядил. Я сделал ей прическу, украсил драгоценностями и положил на наше ложе, ожидая чуда, которое непременно должно было произойти. Изредка я касался ее руки и чувствовал: она остывает. Но рука, которой я касался в карете, тоже была ледяной и твердой. Так почему же в этом теле, где уже не однажды побывала смерть, вновь не расцвести жизни? Весь день я не сводил глаз с лица любимой жены. Лицо темнело, делаясь восковым. Я не думал, не молился, я ждал. Я был уверен, что она оживет. В пять часов я отпустил слуг; моя бледность напугала их, но они ни о чем не спросили и с поспешностью удалились. Я вернулся в спальню, где светло горели восковые свечи. Не шевельнулась ли она, пока меня не было? Я сел напротив кровати, намереваясь просидеть здесь до тех пор, пока мне не вернут возлюбленную. Среди ночи мне пришла в голову мысль, которой следовало бы явиться гораздо раньше: для того, чтобы чудо повторилось, нужно поместить Клер туда, где оно свершилось. Я распахнул все двери и зажег все люстры. Я нес ее на руках и не чувствовал тяжести. Шел я очень медленно, позволяя моим предкам в этом пустынном замке наглядеться на нее. Я спустился с Клер вниз по широкой лестнице, по которой до меня поднималось столько счастливых пар. Та, что так недавно была плотью от плоти моей, спала на моей груди, но жар моей крови не проникал ей в жилы, не заставлял забиться сердце. Я усадил ее в то самое кресло, где она сидела, тихонько, на цыпочках, отошел и уселся сам в кресло барона. Теперь можно было ждать и надеяться! Я напряг всю свою волю, сложил руки и стал молиться...

Клер медленно клонилась набок и соскользнула на ковер. Я лишился сознания.

Теперь я знаю, Клер умерла. Я не чувствую горя, ни на что не надеюсь. Я похож на сломленное бурей дерево. Жизнь утратила для меня всякий смысл. Я зарядил один из отцовских пистолетов. Через минуту я буду лежать окровавленный подле нее, а прекрасный залитый светом замок станет стражем наших бездыханных тел. К моей печальной и правдивой повеет я присовокупляю имена тех, кого назначаю наследниками. Не надо сохранять замок! Он проклят, его лучше разрушить! Но пусть каждый год наследники служат мессу, молясь о спасении двух наших душ, соединившихся теперь навеки.

* * *

— Ясно одно, милый Ален, — сказала Элиана, — ваш дражайший предок был с большим приветом!

— Элиана!

— Вы что, обиделись? Уж и пошутить нельзя! Однако история впечатляющая!

— Вы, конечно, не поверили ни единому слову?

— Напротив, я уверена, что наш бедный автор не богат и фантазией.

— Скажите еще — обделен умом!

Девушка вернула Алену пожелтелые листки и выключила плитку.

— За стол, маркиз! Три сотни километров на мотороллере — не пустяк, есть от чего разыграться аппетиту.

Ален окинул взглядом развалины замка Мюзийяк и в задумчивости уселся возле Элианы.

— Вот что интересно, — заговорил он, — вы занимаетесь точными науками. Истина для вас должна быть очевидностью — точной, как в аптеке, сказал бы я. Но если бы вы почувствовали, что такое рок, таинственная взаимосвязь событий».

— Осторожнее, — предупредила Элиана, — у вас на хлебе муравьи!

— Вот и эти записки, дошедшие до нас из далекого прошлого, тоже воля случая — ведь свою кандидатскую я вполне мог писать по английской лингвистике, а не по праву, и никогда не заглянул бы в семейный архив.

— А я могла никогда не встретиться с вами, обручиться с другим, не есть подгорелую отбивную, не смотреть на развалившийся замок и не слушать небылиц, от которых скулы сводит! Так?

Она рассмеялась и шутливо направила на Алена косточку отбивной, словно острие шпаги.

— Я не согласна! Ваше семейство мне нравится. Я нахожу забавным, что после свадьбы ко мне будут обращаться «госпожа де Круази». Места здесь необыкновенно живописные, так что, если хотите, мы будем совершать сюда ежегодные паломничества. Что касается досужих вымыслов вашего предка, то увольте... Вы ищете бутылку? Она позади вас.

— Досужие вымыслы... — обиженно проворчал Ален. — Да вы просто свирепый гунн, очаровательная Элиана. Меня его рассказ тронул до глубины души. Потому-то мне и захотелось увидеть все собственными глазами. И Мюзийяк не обманул моих ожиданий...

— К сожалению, — отозвалась Элиана, — замок на три четверти разрушен, а парка и вовсе нет.

— Однако теперь я гораздо лучше себе представляю, как все происходило.

— Вы имеете в виду разгуливающих мертвецов?

— Именно! А почему бы и нет? Объясните мне эту загадку, раз вы такая всезнайка.

Элиана закурила и уселась по-турецки.

— И вовсе я не всезнайка, — ответила она, — но убеждена, что ваш дядюшка не мог видеть живыми людей, которых перед этим видел мертвыми. Он ошибся: эти люди не умерли, а если и умерли, то потом он видел совсем других людей.

— Ваша логика безупречна. И что же дальше?

— Ничего! Эрбо и не думали умирать.

— А рана на большом пальце барона?

— Значит, они умерли, и их подменили другие люди.

— А Клер? С ней-то что, черт побери!? Или вы о ней позабыли? Орельен влюбился в нее после краткого разговора на дороге в замок. Правда, когда она появилась на балконе в первый раз, были сумерки, и он сам говорит, что лица не рассмотрел. Но потом! Он видел одну и ту же девушку в гостиной, в карете и на следующий день, когда они с нотариусом пришли в замок. Вы попытались объяснить, но ничего не объяснили.

Элиана нахмурилась.

— Постойте! Раз девушка все время была одна и та же, значит, она не умирала и в гостиной просто притворялась... вернее, была без сознания.

— Почему без сознания?

— Из-за мертвецов, настоящих. Поставьте себя на ее место... Ваш дядя утверждает, что в гостиной сидели два мертвеца. Из этого он заключил, что Клер тоже мертва, но проверить не решился. Он сам говорит: едва посмел приблизиться.

— Пусть так, но что же дальше?

— Дальше?.. Девушку ваш дядя видел одну и ту же, а Эрбо видел разных. Он видел то мертвых Эрбо, то тех, кто занял их место.

— Я бы не сказал, что ситуация прояснилась, — язвительно заметил Ален.

— Конечно, нет, — согласилась Элиана, — не все сразу, но мне кажется, я начала кое-что понимать. Погодите! Вот это идея! Думаю, мы разрешили загадку.

— Да здравствует идея! Раз вы думаете, думаю и я».

— Итак, владельцем замка стал барон Эрбо... Имперская знать. Подобная знать жила с чувством смутной вины и беспокойства. Барон опасался враждебного окружения, и не без оснований. Он помнил трагическую судьбу своих двух предшественников: Мерлена и Ле-Дерфа. Вы следите за моей мыслью?

— С большим удовольствием.

— Антуан, их слуга, — явный проходимец. У него и вид такой. Вдобавок он — единственное связующее звено между замком и селением. Представляю, какие жуткие истории он рассказывал барону.

— Зачем?

— Чтобы держать семейство Эрбо в постоянном страхе, чтобы отбить желание самим договариваться с поставщиками и вообще с кем бы то ни было в округе. Счета он, должно быть, раздувал непомерно. Вы ведь помните, Эрбо нигде не показывались. Никто их не знал в лицо. Так по крайней мере утверждает мэтр Меньян, вспомните рукопись.

— Не стоит шутить, Элиана. Все ведь очень серьезно. Допустим, Антуан был негодяем — и что же?

— Однажды утром ваш дядя передал с ним письмо для барона. Вы помните? Прекрасно. Антуан прочитал его и узнал о желании графа де Мюзийяка выкупить замок. Сумма предлагалась весьма значительная. Разумеется, корыстолюбивый слуга задумал воспользоваться выпавшим на его долю случаем, так?

— Предположим.

— Он знал семейную пару примерно тех же лет, что барон с баронессой... и девушку, или молодую женщину, которая не была им дочерью... Люди эти были родней или друзьями Антуана — не важно! Они жили неподалеку, и кучер наверняка совершил вместе с ними не одно черное дело».

— Хм-м, вот это мне кажется притянутым за уши.

— Не спешите!.. Антуан находит предлог отлучиться из замка и едет к своим сообщникам. Он объясняет задуманное: они избавятся от семейства Эрбо, пригласят графа и сами поговорят с ним. Комедия продлится не более пяти минут — и денежки у них в кармане. Сообщники соглашаются, Антуан сажает их в ландо и везет в замок — с тем, чтобы спрятать и дождаться своего часа... Но по дороге ломается колесо, появляется Орельен, и Клер — подставная Клер, — пользуясь случаем, представляется графу, сообщает о согласии своего отца и приглашает назавтра в Замок.

— Какое самообладание!

— Не такое уж великое. Вспомните, что пишет Орельен в своей исповеди: он замечает, и не раз, что вид у нее был испуганный.

— Согласен... согласен... и что же?

— В тот же вечер владельцев замка умертвили, похоже, с помощью яда. Когда с ними было покончено, Антуан позвонил в колокол, давая знак сообщникам.

— Простите, а теперь вы фантазируете или рассуждаете?

— И то и другое. Я стараюсь выстроить события как можно более естественным для такого преступления образом. Теперь для них главное — спрятать тела. Злодеи рассчитывают закопать их где-нибудь в дальнем углу парка. Но предосторожности ради решают на то время, пока они будут копать могилы, поместить их в склеп — лучшего укрытия не придумаешь. Первой они относят Клер Эрбо — подробность сама по себе незначительная, но из нее проистекает все последующее. Мужчины несут труп, женщина им светит. Лже-Клер остается одна в гостиной за сторожа. Она куда чувствительнее своих сообщников и от страха теряет сознание. В этот миг появляется Орельен... Перечитайте рукопись. Двоих мертвецов он видит со спины, дрожащее пламя свечи их почти не освещает. Бакенбарды — вот единственное, что запомнилось вашему бедному дядюшке о бароне, а бакенбарды носили, собственно, почти все буржуа того времени. На деле Орельен смотрит только на Клер, которая сидит к нему лицом. Для него она — дочь Эрбо. И, стало быть, сидящие рядом — барон и баронесса.

— С этим я согласен. Быть может, тут вы и правы.

— Да, права, и так как эти двое безусловно мертвы, граф заключает, что бледная, без признаков жизни, Клер тоже мертва. По-моему, логично. А как по-вашему?

— И по-моему, тоже.

— Бандиты возвращаются. Ваш дядя слышит шум, ему становится страшно, он убегает, на ковре остаются капли воска.

— Теперь уже для бандитов настала очередь бояться!

— Именно. Они гадают, кто был этот таинственный гость и что он мог разглядеть здесь, в комнате, где пробыл всего несколько минут. Быть может, это наглый браконьер или простак-крестьянин, прикидывают бандиты. Однако медлить нельзя! Антуан наскоро запрягает ландо, его сообщники приводят в чувство Клер, и троица усаживается в карету. В тени деревьев негодяи ничем не рискуют, их не узнать. Женщина прикрывает лицо веером, мужчина — клубами сигарного дыма. Он заставляет играть под лунным светом перстень, который перед этим снял с руки покойного. Негодяи хотят лишить незнакомца возможности рассказать об увиденном. Так оно и вышло. Ваш дядя, человек образованный, прекрасно понимал: расскажи он обо всем — никто ему не поверит.

— Так... так!.. А потом?

— Потом они возвращаются в гостиную, и тут нервы бедной Клер опять не выдерживают. Она снова теряет сознание. Бандиты слышат шаги, убегают из гостиной и прячутся в соседней комнате, готовые в любой миг вернуться, стоит незнакомцу проявить излишнее любопытство. Но тотчас узнают графа, которого им описала Клер. Больше и речи нет о том, чтобы уничтожить нежеланного свидетеля... А тот, за кем они так пристально наблюдают, ничуть не внимательнее прежнего. Орельен ранит барона в руку, свисающую с подлокотника, и убегает, не выдержав страшного зрелища, усомнившись в собственном рассудке... Я, кажется, ничего не упустила?

— Нет. И рассказ ваш необычайно изящен.

— Благодарю! Теперь я уверена, что знаю все до конца. А было все очень просто.

— Просто?

— Да, очень. Будучи так близко к цели, бандиты не захотели отступить. Неужто три убийства окажутся напрасными? В случае чего всегда можно пойти на попятный. Тут-то фальшивый Эрбо и перевязывает себе большой палец. Вспомните визит на следующий день, робость хозяев, их смятение, когда ваш дядя сообщает о своем желании посетить склеп: как-никак там лежат три настоящих трупа. Нотариус — и тот чувствует неладное.

— Согласен... Но эта молодая девушка... Неужели она так черна душой?

— А вот тут самый тонкий и трогательный момент. Конечно, ее принудили играть эту роль, но Клер уже влюбилась в графа. Он, должно быть, был очень хорош собой!

— Еще бы! Орельен де Мюзийяк!

— Помолчите, вы меня сбиваете. Ну так вот... Граф сообщил, что намерен перестроить замок, засыпать пруд, по-иному разбить парк. Все уголки могли быть перекопаны. Значит, нужно увезти покойников подальше от Мюзийяка. Тем же вечером их сажают в ландо, и вперед. К несчастью, вновь является ваш дядя и приоткрывает дверцу кареты. У Антуана нет выбора. Он вталкивает графа в карету... остальное вы знаете. Орельен потерял сознание, а лакей привез его к своим сообщникам. Что делать с графом? Убить? Мнимые Эрбо с Антуаном так бы и поступили, но Клер воспротивилась. Она ведь влюблена в Орельена! Девушка остается с ним, собираясь попытать счастья и довести роман до конца... Но представьте себе ее чувства, когда она, став графиней де Мюзийяк, вновь оказывается в замке. Страх и, вполне возможно, угрызения совести измучили ее. Этого испытания она не вынесла... И вот вам еще одна подробность: случай с «мушкетерской». Совершенно ясно, что Клер не знала замка, она никогда в нем не жила.

— Признаюсь, ваш рассказ произвел на меня впечатление. Ваш подход и впрямь необычайно оригинален. А теперь пойдемте погуляем немного.

Ален помог Элиане подняться. Сумерки окутали развалины сиреневой дымкой, из камыша слышался негромкий лягушачий концерт.

— Ваша версия, — продолжал Ален, — это версия логическая... Но взгляните вон туда...

Пруд в лучах заходящего солнца, казалось, был наполнен кровью. Ласточки с громким криком летали, едва не задевая крылом его поверхности. Валуны, лежащие поодаль, были похожи на уснувших быков. Молодые люди не спеша шли тропинкой вдоль камыша.

— Посмотрите, — повторил Ален.

Веранда уцелела, и балюстрада, наполовину оплетенная плющом, поднималась над алой гладью пруда. Первые пряди тумана медленно плыли над недвижной водой.

— Орельен стоял там, где сейчас мы, — прошептал Ален. — Клер — на краю террасы... Пройдем еще немного вперед.

Они пошли вдоль стены, зияющей провалами. Из окон замка тянулись к небу кусты. Взметнулась летучая мышь, за ней другая...

— Представьте себе Орельена и его жену здесь, в полном одиночестве...

Они подошли к парадному въезду, который теперь густо зарос травой, ромашками, лютиками, превратившись в лужайку. Элиана и Ален не сговариваясь одновременно взглянули влево от провалившегося крыльца, туда, где прежде была гостиная, а теперь — что-то вроде погреба, заросшего колючкой. И тут вдруг раздались глухие, тяжелые шаги — все ближе и ближе, из противоположного угла двора.

— Что это? — испуганно спросила Элиана.

— Думаю, лошадь, — отозвался Ален.

И тут же они ее увидели — черную, с высоко поднятой головой посреди поросшего цветами луга. Задумчиво косясь на них, она выпускала из ноздрей струйки пара. Вот она вновь пустилась в путь неторопливой рысцой, и ее копыта мерно застучали по земле. Только что была — и нет ее. Лишь стук копыт слышится и слышится из потемок.

— Вернемся, — предложила Элиана.

— Подумайте, — начал Ален, — подумайте только: сперва Ле-Дерф, Мерлен... Мой дядя тоже покончил с собой... Но безумцем он не был. Живи мы в те времена здесь вдвоем...

— А не лучше ли нам помолчать? — попросила Элиана.

Они вернулись на стоянку и быстро-быстро собрали вещи.

— Лошадь, должно быть, сбежала с соседнего пастбища, — сказала Элиана. — Наверняка.

— Наверняка, — эхом отозвался Ален.