Мириам впихивала последние свертки в машину, и тут я вспомнил о своих двух чемоданах. Я пошел за ними, но места им уже не нашлось.

— Послушай, мой родной, а куда ты хочешь, чтобы я их положила? Посмотри, все набито до потолка, и хорошо бы ты все это поддерживал, иначе вещи повалятся нам на голову.

— Как ты себе это представляешь, — проворчал я, — одной рукой я кручу баранку, а другой держу всю эту груду, чтобы не развалилась? Хитро!

— Поведу я, — решила Мириам.— Я люблю вести и совсем не устану. И не делай, пожалуйста, такое лицо! Понимаешь, твои чемоданы остались у тебя в машине! Да в Париже ты купишь все, что тебе нужно. Привыкай путешествовать.

Но я не мог не взглянуть с досадой на битком набитую «дофину». Мириам так и покатилась со смеху.

— Я — совсем другое дело, — сказала она. — Пошли, я сварила кофе.

— Мириам! У нас на все про все полчаса, ты это понимаешь?

— Да ладно тебе!

И, напевая, она поднялась по ступенькам в дом. Я попробовал большим пальцем передние шины. Глупо так перегружать машину. Мне надо было посоветовать Мириам взять напрокат «пежо». Судьба, любительница плести из невинных пустяков трагедии, уже принялась за дело, но пока я этого еще не знал. Я заглянул к Мириам в кухню.

— Ты могла хотя бы окна и двери закрыть заранее, мы выиграли бы несколько минут.

Она щелкнула меня по носу и состроила гримасу.

— Ну и характер! Вечно ворчит! С твоей ногой мы прокопаемся тут до завтрашнего утра.

Я шутил, но сердце у меня было не на месте. Ведь мог бы и я, несмотря на свой внутренний разор, испытывать радостное возбуждение, что всегда сопутствует отправлению в дальние края. Но я был подавлен, угнетен, мрачен — как животное, смутно ощущающее беду. Я поднялся на второй этаж, закрыл там окна и ставни. Потом закрыл их на первом. И обжег себе губы кофе.

— Пей с ложечки, — посоветовала Мириам, — с ложечки не горячо.

— Мириам, неужели ты не понимаешь, что мы торопимся?!

— Прекрати морочить мне голову своим Гуа, ясно? Я вчера через него переезжала и прекрасно знаю, что это такое. Послушать тебя, так эта несчастная дамба — настоящая западня. Франсуа, голубчик, просто с ума сойти, до чего ты любишь все преувеличивать!

Я молча допил свою чашку и молча ждал, пока она проверит, перекрыты ли газ и вода. Она напудрилась и наконец-таки выключила электричество. Мириам нашла меня в темноте, прижалась ко мне и поцеловала.

— Ты просто как лед, — шепнула она. — Что случилось?

Я повел ее к выходу, но забыл, что она должна еще запереть входную дверь. Чтобы убедить себя, что я нисколько не волнуюсь, я набил табаком трубку. Разумеется, у нас еще есть небольшой запас времени! Но море уже поднимается. К назначенному времени мы не успеваем. Хотя пока еще в безопасности. Мириам наконец закончила возиться.

— Чего ты ждешь? — спросила она. — Выводи машины, чтобы я смогла запереть ворота.

Свою старушку я пристроил у обочины, а «дофину» поставил посреди шоссе. Попробовал включить фары, послушал мотор на холостом ходу. Обороты нормальные. Бак еще вчера залит доверху. В общем, все в порядке. Почему же сердце мне сдавило словно железным обручем? Я уступил место за рулем Мириам, а сам, посасывая трубку, уселся рядом, но вполоборота, чтобы наблюдать, как будет вести себя багаж. Мириам медленно тронулась с места, мотор натужно взревел.

— Ты перебудишь всю округу, — сказал я.

— Плевать!

Мы поехали. Моя старушка осталась стоять под деревьями — несчастная, брошенная. Дом, Элиану я покинул довольно бодро. Но тут мужество мне отказало. Бросить еще и свою старушку вот так, словно какой-то хлам!.. Я чуть не заплакал. Вдруг салон заполнил ритм тамтама, взревела труба: Мириам включила радио. Под завывания духовых и дробь барабанов мимо плыл ласковый ночной пейзаж — низенькие домики ферм, старая мельница, купы тамариска. Мириам вела машину свободно, откинув голову назад и выстукивая пальцами правой руки. Она была счастлива: увозила с собой своего пленника. Мы проехали Ла-Гериньер. На дороге к Барбатру появился легкий туман, он неподвижно стоял над придорожными канавами. Мириам не заметила развилки, где указатель показывает дорогу на Гуа.

— Стоп, — скомандовал я. — Нам налево.

Заскрежетали тормоза, но машина остановилась, лишь проехав еще добрых двадцать метров.

— Тормоза не держат, — отметил я. — Похоже, тебе всучили старую калошу.

Мы вернулись на перекресток задним ходом, зигзагами. Мириам не отличалась мастерством вождения. Она нервничала, чувствуя, что я наблюдаю за ней, и рванула вперед очень резко. Толчки растревожили наш багаж. Я встал на колени и как мог удерживал свертки и пакеты, чтобы они не посыпались нам на голову. Я взглянул на часы. И речи нет, чтобы остановиться и привести багаж в порядок! Мы выехали на дорогу, ведущую в Гуа.

— Проезжай на одном дыхании, — сказал я. — Так безопаснее.

Насколько хватало глаз тянулась ровная морская гладь, и дамба Гуа прямой чертой делила ее на две части. Ночь была до того светлая, что Мириам погасила фары. Мы миновали первый маяк, высоко поднимавший деревянный спасительный помост, и машина покатила вровень с морем. По мере того как мы продвигались вперед, пустота вокруг нас расширялась до бесконечности. Берега пока еще не было видно. Остров таял в потемках. Оставалась только узенькая полоска дороги, пронзающая серое пространство, от неподвижности которого невольно сжималось сердце. Вдалеке, чуть ли не на горизонте, обменивались световыми посланиями другие маяки. Через двенадцать минут мы будем на другом берегу. А пока дамба становилась все ниже, сливаясь с ложем океана. Просачивающаяся вода медленно расплетала поникшие морские водоросли. Я видел, как она поблескивала слева и справа, чуть пенясь и наделяя чуть заметным свечением края камешков. Обозначился второй маяк, вырос и исчез за нашей спиной. Самое трудное миновали.

— Теперь ты видишь, что у нас не было времени, — начал я.

Внезапно машину занесло, и мотор заглох. Мириам выключила зажигание, потом нажала на стартер, включила сцепление. Машина проехала несколько шагов и стала крениться, как садящийся на мель корабль.

— Тормози! — закричал я.

Я вылез и обошел машину. Задний мост сошел с дороги и завяз. Мириам высунулась из окошка.

— Конец?

— Нет, — ответил я. — Ты неудачно повернула.

Наши голоса отчетливо и громко слышались в тишине, джаз вносил в происходящее что-то странное и вместе с тем успокаивающее. Мириам тоже вылезла из машины.

— Ничего не понимаю, — сказала она, — поверь, я старалась изо всех сил вести машину по центру... Это серьезно?

— Не думаю. Подложу под шины камешки. Плохо только, что машина уж слишком тяжелая.

— А разгрузить ее можно?

Я пожал плечами и поискал взглядом, где там маяк. Он торчал в сотне метров, и его присутствие как будто отводило всякую опасность. Я достал свою трубку из куртки, что повесил на дверцу.

— Заглуши пока мотор, — сказал я Мириам. — Через несколько минут заведем.

Камней, слава Богу, тут хватало. Они валялись повсюду, но как только я их выковыривал, в ямку тотчас набегала вода. Мириам, принявшись выгружать багаж, громоздила его беспорядочной кучей на дороге, джаз продолжал громыхать, и выглядело это смехотворно: я под звуки джаза каблуком забиваю под шины камни. В общем-то я должен успеть высвободить машину. А если нет, то маяк со спасительным помостом высится совсем рядом. Наша жизнь не подвергается опасности, чего нет, того нет. Но если мы переночуем на дамбе, то поутру разразится скандал. И скрыть это от Элианы не удастся. Я работал как каторжный. Камней, на мой взгляд, было уже достаточно, я сел за руль, запустил мотор и затем резко включил сцепление. Колеса завертелись, вмяли камни в грязь, и мотор снова заглох. Я вылез, посмотрел и понял, что «дофина» обречена: теперь она села еще глубже. Вытянуть ее теперь могли бы разве что трое-четверо дюжих молодцов.

— А домкратом? — предложила Мириам.

— Да куда ты его поставишь, этот домкрат? — злобно огрызнулся я. — Выходить надо вовремя, и домкратов не понадобится. Нет! Поди ж ты, я все всегда преувеличиваю!

Я подхватил два чемодана.

— Пошли!

Мириам смотрела на меня, ничего не понимая.

— Что ты собираешься делать?

— Отсидеться в убежище на маяке. И имей в виду, нам нужно поторапливаться.

— Ты с ума сошел. А машина?

Я оставил чемоданы и взял Мириам за руку.

— Иди, иди посмотри!

Я тянул ее к краю дамбы.

— Наклонись... Пощупай... да-да, под ногами... Вода. Это поднимается море. Через три четверти часа Гуа уже не будет. Прилив унесет машину и весь скарб.

Умная и энергичная, Мириам больше не спорила. Из багажа она выбрала то, что считала наиболее ценным, — свои обернутые в грубый холст полотна. Я поднял чемоданы и двинулся вперед. Гуа всегда внушал мне опасение. И то, чего я опасался, случилось. Ну что ж, прекрасно. Теперь я знаю, как это бывает. Ничего, собственно, страшного. А ведь я наслышался немало драматических историй. Правда куда проще. Нужно просто-напросто идти и идти, торопясь изо всех сил, напрягая все мышцы, шагать до маяка. А он далеко, этот маяк! Метров сто пятьдесят, не меньше. Кабы не все эти чемоданы и свертки, которые нужно спасать!

Я был уже у цоколя, высокого и массивного, похожего на опору моста. Каменные ступеньки вели в огромное помещение, поддерживающее помост. Я обернулся, желая помочь подняться Мириам. Она была все еще на полдороге, шла, сильно припадая на ногу, и я вспомнил о ее щиколотке. В эту ночь все против нас! И все же она так красива, эта ночь, усыпанная мерцающими звездами. Я поспешил Мириам навстречу.

— Нет, спасибо, — сказала она, — сходи лучше за моей палитрой и коробками.

Я побежал, но мне бежать приходилось с большой осторожностью — дорога уже пропиталась влагой и стала скользкой. Издалека машина казалась лодкой в воде. Открытые дверцы, зажженные фары, музыка и разбросанные вещи создавали ощущение катастрофы, и вот тут тревога и страх проникли мне в душу. Я выключил мотор и забрал свою куртку — там были все мои документы и чековая книжка. Затем наудачу прихватил два узла, прикинув, что понадобится сходить раз пять или шесть, чтобы перетащить все... туда и обратно триста метров... нет, на это времени не хватит. Я увидел Мириам: она шла мне навстречу.

— Оставайся там, — крикнул я.

Мириам миновала меня словно постороннего, словно случайного прохожего. Она думала только о том, чтобы отспорить у моря свое добро. Она хромала в своих узеньких городских лодочках, но продвигалась вперед — упрямица, привыкшая побеждать. В двадцати метрах от маяка я почувствовал под ногами воду. Туфли тут же промокли. Однако плиты дороги были пока ясно различимы. Прозрачная вода оставалась еще невидимой, однако море уже сровнялось с дорогой, и из темноты слышался рокочущий плеск — голос прибывающей воды, которая нашла уклон и все убыстряет бег. Вскарабкавшись с узлами на цоколь, я перевел дыхание. Я отчетливо видел силуэт Мириам. Казалось, она идет по просторному серому лугу: плит дороги уже не было видно. На меня нахлынул панический страх. Я спрыгнул вниз, подняв фонтанчик грязи, и опустил руку в воду: она текла сквозь мои пальцы живая и теплая. И набежало ее уже три или четыре сантиметра.

— Мириам! Вернись!

Она даже головы не повернула. Теперь мне уже приходилось делать усилие, чтобы нащупать дорогу под ногами. Плиты виднелись по-прежнему, но словно сквозь туман. Обрывки водорослей, щепочки все быстрее пересекали дорогу.

— Мириам! Отзовись! О Господи!

Она остановилась, сняла туфли, забросила их подальше и продолжала идти. Она была уже у машины, а мне предстояло пройти еще метров сто, и по мере того, как я удалялся от маяка, я невольно замедлял шаги, почти физически ощущая, как сужается безопасная зона, центром которой он был. Мириам набрала сколько смогла унести и медленно, склонив голову набок, двинулась обратно. Я прошел еще немного и вдруг рухнул в яму по щиколотку. Едва не упав, я остановился, чувствуя, что и сердце у меня останавливается. Море уже пенилось над дорогой. Я оглянулся — маяк был не так уж далеко. Он возвышался гигантом над шевелящейся равниной. Плавать я не умею, так что стоит мне оказаться вне дамбы, и я погиб. Я сделал еще несколько неуверенных шагов вперед. Мириам мужественно шлепала по грязи, вокруг нее плескалась вода. И вдруг во мне ожила вся моя досада на нее, и по глупейшей ассоциации на память пришли слова, которые напевала Мириам:

Пока что она весьма преуспела. Она хотела удержать меня при себе любыми средствами. И теперь мы оба в ловушке. Холод леденил мне ноги, и я уже чувствовал напор воды. Мириам, видно, тоже приходилось нелегко — она даже слегка покачивалась. Понемногу мы сближались.

— Брось все! — крикнул я.

То ли вода поднималась слишком быстро, то ли дорога здесь понижалась, но вода достигла мне до колен. Я почувствовал, что теперь мы уже рискуем жизнью. Я слышал хриплое дыхание Мириам. А потом — громкий всплеск: она упала и теперь пыталась встать в пенном водовороте.

— Нога, — простонала она. — Не могу...

Она была метрах в тридцати от меня. Течение покачивало меня, будто дерево с подточенными корнями. Мириам удалось встать на одно колено, теперь она собирала свою поклажу. Я прошел еще метр-два. Вот мы и умрем оба, по-идиотски, умрем по ее вине, потому что она не желает расстаться со своими картинами, красками, кистями! Подул легкий ветер с берега и нагнал волны, вмиг разрушив нечеловеческое спокойствие морской глади. Поглощенный водой Гуа стал длинным пенным гребнем, стоячим волнением, и посреди него мы устремлялись друг к другу. Мириам наконец встала на ноги.

— Франсуа! — воскликнула она сияя.

Не двигаясь с места, протягивая вперед руки, я прикинул свои силы. Да, я, пожалуй, смог бы преодолеть дистанцию, что нас разделяла, и вернуться с ней вместе.

— Франсуа!

Клянусь, я не хотел ее убивать. Стремление спасти ее ни на секунду не ослабевало во мне. Ветер усилился. Запахло сеном, запахло моей землей. Ветер донес приглушенный далекий лай. Этот мирный, полный воспоминаний ветер решил все за меня. Слезы застлали мне глаза. Я отступал осторожно, словно опасаясь оставить следы своего бегства по морю. Мириам не сразу заметила, что я удаляюсь от нее. Ища ногой твердой опоры, она сделала шаг, и щиколотка подвела ее снова. Она упала навзничь, подняв тучу брызг, и громко крикнула:

— Франсуа!

От прозвучавшего в ее голосе ужаса у меня скрутило кишки. Сам я был вихрем инстинктов, борющихся против смерти, но посреди бури возмущения мерцала жесткая трезвая точка, и я повторял себе поговорку Суто: «Пришивают кожу покойника на живого». Колдунья умрет, я освобожусь и снова буду со своей Элианой! Я продолжал пятиться, всеми силами противясь течению, которое так и норовило сбить меня с ног. Мириам приподнялась на руках. Теперь я ее боялся. Она могла еще долго бороться.

— Франсуа!

Но это усилие было последним. Руки ее ослабели. Она продолжала сопротивляться, но течение подтолкнуло ее и лишило всякой опоры. Дорога исчезла. Мириам лишилась поддержки дамбы. Обессиленную, ее понесло течением прилива. Я видел, как ее уносило, и меня самого били усиливающиеся волны. Все кончилось. Я остался один с потерпевшим крушение автомобилем, откуда по-прежнему неслась музыка и лился свет. Я повернулся лицом к маяку и спросил себя, хватит ли у меня сил до него добраться. Я чувствовал, как меня приподнимает и пытается унести прилив. Я тоже рисковал разделить участь Мириам. Немая жизнь словно бы одушевила почву, от которой я силился не оторваться, и на каждом шагу мне приходилось противостоять целому морю. Я яростно боролся и ни о чем не думал. Убежище было рядом, оно высилось словно замок. Оно уже чуть не нависало надо мной. Ледяной ветер охлаждал мое потное лицо и дыхание, обжигавшее мне горло. Вода доходила уже до живота. Всё решали минуты: четыре или пять лишних, и я утону. В конечном счете я так и не знаю, было ли у меня время, чтобы спасти Мириам. Об этом я непрестанно спрашиваю себя и буду спрашивать до конца своих дней.» Я уцепился за ступеньки и упал животом на бетонный цоколь возле чемоданов. Прижавшись щекой к камню, слушал, как бежит во мне кровь. Потом мне стало страшно. Мне показалось, что я еще не в полной безопасности от поднимающейся воды, и я задыхаясь взобрался по железным перекладинам между балками на помост. И сразу увидел полу-затонувшую машину. Фары ушли под воду, но все еще светили, так что море перед машиной было призрачно-зеленым, зато музыка смолкла. Я вглядывался туда, где исчезла Мириам. Прислушивался. Но слышал только глухой плеск волн, бьющих в цоколь маяка. Я попытался разглядеть время на своих часах, но безуспешно. Однако мне не составило труда прикинуть, что Гуа я покину не раньше семи утра.

Долгое тяжелое бдение началось. Я разделся, выжал брюки, вылил воду из туфель. Растерся. Обошел помост. Я по-прежнему пребывал в некотором ошеломлении. Все свершилось так быстро». Я уходил от реальности, перебирая наши оплошности, как будто было возможно остановить время, вернуться назад и избежать трагедии. Мириам погибла. Я убил ее. Убил защищаясь. Нет! Все куда сложнее, куда запутанней. Я давно уже тяготился ею и внезапно увидел удобную возможность». Я знал, что я и виноват и не виноват, вопрос только в том, в какой мере я виновен и в какой неповинен. Мне и самому никогда не разобраться в этом клубке намерений, поводов, целей». Я стыдился и вместе с тем чувствовал несказанное удовлетворение. Фары машины погасли, и мои мысли потекли по другому руслу. Мириам никому не говорила о нашем отъезде. Если мне повезет и никто не увидит меня на этом помосте, если я сумею вернуться незамеченным, если успею уничтожить свою исповедь и спрятать деньги до пробуждения Элианы, мне не о чем будет волноваться. Ронги мне опасаться нечего. Я не сомневался, что она мне друг. Она и никому не скажет о моей связи с Мириам. Найдут «дофину». обнаружат исчезновение Мириам, выловят ее тело в заливе и сочтут это несчастным случаем. Да это и есть несчастный случай. Никакое расследование не может привести ко мне. Установить, что я. был с ней в машине, невозможно. К счастью, оба моих чемодана остались в моей старушке. Нужно будет только сесть на вечерний автобус, и я пригоню свою машину назад. Я влез в брюки: на мне они высохнут куда быстрее. Надел носки и спустился на цоколь маяка. Волны ударялись в препятствие и обдавали меня пенными брызгами. Крепко держась за лестницу, я столкнул ногой в воду чемоданы, картины — последние улики. Их унесло течением. Я словно во второй раз утопил Мириам. Я вернулся на свою голубятню, и ужас содеянного проник в меня будто леденящее дыхание смерти. Напрасно я пытаюсь найти себе оправдание — я преступник, поскольку злое намерение и совершает преступление, так я думаю... Я уничтожил чудовище. Можно ли назвать убийцей того, кто уничтожил чудовище?» Так до самой зари меня раздирали укоры и сомнения. На рассвете вода отошла уже довольно далеко. «Дофина» вся в грязи стояла в дюжине метров от дороги. Солнце осветило море до самого горизонта. Оно было пустынно. Я посмотрел на дамбу в стороне острова. Никого». В стороне Бовуара — тоже. Я спустился к самой воде. Течение отлива уже ослабело, но нужно было еще подождать. Зубы у меня выбивали дробь. Туфли, подсохнув, заскорузли и жали. Наконец я пошел на риск. Я пустился в путь, когда вода доходила мне почти до бедра. Поначалу идти было очень трудно. Но когда я миновал «дофину», дорога стала подниматься, и я двигался уже гораздо быстрее. Солнце согревало мне лицо, грудь. Мне стало еще легче, когда я стал держаться рукой за вешки. Берег приближался. Вода доходила мне уже только до щиколоток. Потом я ступил на сухое асфальтированное шоссе, оставив Гуа позади. Время было около половины седьмого. Правильно я сделал, что не стал дожидаться конца отлива и спустился с маяка: вдалеке появился грузовичок. Я не стал идти по шоссе, свернул и добрался до дома задворками. Элиана еще спала. На моем столе по-прежнему лежал конверт и деньги. Я запер их в ящик, разделся и выпил немного спиртного, чтобы согреться. Я умирал от усталости, но теперь я был вне опасности. Несколько минут я продремал в кресле. Элиана, проснувшись, увидела меня в халате с опухшими глазами — точь-в-точь как если бы я едва поднялся с постели — и простодушно спросила:

— Ты хорошо спал? Я даже не слышала, как ты лег...

Я молча поцеловал ее.

Вечером того же дня началось расследование. Повсюду только и говорили что о несчастном случае на дамбе Гуа. Еще через день газеты поместили фотографию Мириам. Рыбаки обшарили весь залив. Я сидел тихо. Съездил за своей машиной. Разобрал чемоданы. Все свое время я проводил у постели Элианы: от своего последнего приступа она оправлялась очень медленно.

— Ты выздоровеешь, — твердил я, — тебе уже гораздо лучше.

Здоровье Элианы было моим единственным воздаянием и оправданием тоже. Мне было необходимо это утешение, потому что я вновь и вновь проживал сцену на дамбе. Да что я говорю? Все события этой весны я пересматривал вновь одно за другим. Мириам умерла, исчезло ее отравляющее воздействие, и я больше уже ничего не понимал. Все, что казалось мне бесспорным, теперь представлялось сомнительным. Потому я и взялся за перо. Писал я как одержимый — не только послеобеденными часами, когда Элиана спала, но и ночами... Элиана со свойственным всем больным эгоизмом не обращала внимания на мое искаженное мукой лицо. Она прилагала все силы, чтобы выздороветь. Она начала смеяться, шутить. А я? Я судил себя. И я себя казнил. Я мог бы постараться обо всем позабыть. Следствие завершилось. Тело Мириам пока не нашли. «Дофину^ доставили в Бовуар. Я видел, как ее везли туда, всю в тине. Газеты перестали писать о несчастном случае. Никто не пришел ко мне с вопросами. Да, конечно, я мог бы все забыть. Но рассказ, доведенный мною до конца, повергает меня в отчаяние. Я не забыл ни единой детали. Откуда появилось ощущение, что я что-то упустил или не так истолковал то или иное событие, те или иные обстоятельства?! Подлинная моя вина именно в этом! Я знал, что Мириам хотела убить Элиану. Я видел колодец с веревками спасателей. Видел открытый люк. Видел забинтованную щиколотку Мириам. Видел Элиану почти что при смерти. А потом Мириам утонула на моих глазах. Она звала меня четырежды, и как бы это сказать? Если бы она была той, за кого я ее принимал, она бы не звала меня таким голосом — голосом, которому я верил до последней минуты. Вы прочтете мой рассказ. Возможно, вы поймете то, в чем я не сумел разобраться. Я принял решение. Я пойду и сознаюсь. Это необходимо. Чемодан я приготовил. Он у меня в машине. Я уеду поспешно, как уезжаю обычно по субботам. Перед отъездом поцелую Элиану. Потом отправлюсь в Нант и стану узником. Я дал погибнуть Мириам, чтобы защитить Элиану.

Теперь Элиане нечего бояться, и я должен подумать о Мириам. Мне кажется, что, обвинив себя, я уменьшу ее вину. Часть ее я возьму на себя. Я знаю, никто ничего от меня не требует. С точки зрения житейской мудрости я не прав. И если уж я хочу добра Элиане, я должен был бы уберечь ее от этого испытания. Все это правильно. Но я люблю Мириам. Люблю до сих пор, несмотря на страх и отвращение, которые она мне временами внушала. Может быть, как раз благодаря этому страху и отвращению. Ведь невозможно, чтобы женщина была настолько зла. Значит? Значит, я ошибся. А если я ошибся, то пусть меня осудят. А если я не ошибся, то пусть посадят в тюрьму. В любом случае я больше не могу всего этого выносить. Часть меня умерла на дамбе, и у меня нет больше сил жить после смерти. Меня будут допрашивать, мучить всеми возможными способами. Я не отвечу. Я предаю себя в ваши руки. Они послушают вас, они поверят, когда вы скажете, кто виноват — я или Мириам.