«Несмотря на то, что строгія тюремныя правила, запрещая „всякаго рода рѣзвости, произношеніе проклятій, божбы, укоровъ другъ другу, своевольства, ссоры, брань, разговоры, хохотъ“ и т. п., преслѣдуютъ, между прочимъ, и пѣсни, онѣ все таки не перестаютъ служить свою легкую и веселую службу. Хотя пѣсенниковъ приказано смотрителямъ „отдѣлять отъ другихъ (не поющихъ) въ особое помѣщеніе (карцеръ), опредѣляя самую умѣренную и меньше другихъ пищу, отъ одного до шести дней включительно на хлѣбъ и на воду“, — все таки отъ этихъ красивыхъ на бумагѣ и слабыхъ на дѣлѣ предписаній пѣсенники не замолчали… Пѣсни сбереглись въ тюрьмахъ даже въ томъ самомъ видѣ и формѣ, что мы, не обинуясь, имѣемъ право назвать ихъ собственно-тюремными, какъ исключительно воспѣвающія положеніе человѣка въ той неволѣ, которая называется „каменнымъ мѣшкомъ“, „каменной тюрьмой“».
Такія слова относительно «острожныхъ» пѣсенъ находимъ мы въ цѣнномъ трудѣ С. В. Максимова, «Сибирь и каторга» (С.-Петербургъ. 1871. I. 371–372. Прибавленія. 1. Тюремныя пѣсни. =Изд. 3-е. СПб. 1900, 139–140).
Тюремныхъ, собственно острожныхъ пѣсенъ скопилось такъ много, что можно было бы изъ нихъ составить цѣлые сборники. Въ Россіи эти произведенія народнаго творчества являются полнѣе и законченнѣе, а въ Сибири случается; что одно цѣльное произведеніе дробится на части и каждая часть является самостоятельною, но при этомъ замаскирована до того, что какъ будто сама по себѣ представляетъ самобытное цѣлое. Бываетъ и такъ, что мотивы одной перенесены въ другую, отчего кажется иногда, что извѣстная пѣсня ещо не приняла округленной и законченной формы, а все ещо складывается, ищетъ подходящихъ образовъ, вполнѣ удовлетворительныхъ. Нѣкоторыя пѣсни людская забывчивость урѣзала и обезличила до того, что онѣ кажутся и бѣдными по содержанію и несовершенными по формѣ. Но въ Сибири уцѣлѣли и такія, которыя или забыты въ Россіи, или ушли въ составъ другихъ пѣсенъ, и наоборотъ.
Тюремныя пѣсни дѣлятся на старинныя и новѣйшія. Старинныя почти уже совершенно исчезли, настойчиво вытѣсняясь дѣланными, искуственными. Перевѣсъ борьбы и побѣды — на сторонѣ послѣднихъ.
«Чѣмъ пѣсня старше, древнѣе, тѣмъ она свѣжѣе и образнѣе; чѣмъ ближе къ намъ ея происхожденіе, тѣмъ содержаніе ея скуднѣе и форма не представляетъ возможности желать худшей. Лучшія тюремныя пѣсни выходятъ изъ цикла пѣсенъ разбойничьихъ. Сродство и соотношеніе съ ними на столько же сильно и неразрывно, насколько и самая судьба пѣсеннаго героя тѣсно связана съ „каменной тюрьмой — съ наказаньецомъ“».
«Насколько древни похожденія удалыхъ добрыхъ молодцевъ повольниковъ, ушкуйниковъ, воровъ-разбойничковъ, настолько же стародавни и складныя сказанія объ ихъ похожденіяхъ, которыя, въ свою очередь, отзываются такою же стариною, какъ и первоначальная исторія славной Волги, добытой руками этихъ гулящихъ людей и ими же воспѣтой и прославленной. Жизнь широкая и вольная, преисполненная всякаго рода борьбы и безчисленныхъ тревогъ, вызвала народное творчество въ томъ поэтическомъ родѣ, подобнаго которому нѣтъ уже ни у одного изъ другихъ племенъ, населяющихъ землю»[3].
«Отдѣлъ разбойничьихъ пѣсенъ про удалую жизнь и преслѣдованія — одинъ изъ самыхъ поэтическихъ и свѣжихъ. Тамъ, гдѣ кончаются вольныя похожденія и запѣваетъ пѣсня о неволѣ и возмездіи за удалые, но незаконные походы, начинается отдѣлъ пѣсенъ, принятыхъ въ тюрьмахъ, въ нихъ взлелѣянныхъ, украшенныхъ и облюбованныхъ, — словомъ, отдѣлъ пѣсенъ, принятыхъ въ тюрьмахъ. Оттого онѣ и стали таковыми, что въ тюрьмѣ кончаются послѣдніе вздохи героевъ и сидятъ подпѣвалы и запѣвалы, рядовые пѣсенники-хористы и сами голосистые составители или авторы пѣсенъ»[4].
Вотъ нѣсколько старинныхъ острожныхъ пѣсенъ[5].
Милосердные наши батюшки,
Не забудьте насъ невольниковъ,
Заключонныхъ, — Христа ради!
Пропитайте, наши батюшки,
Пропитайте насъ, несчастныхъ,
Пожалѣйте, наши батюшки,
Пожалѣйте, наши матушки,
Заключонныхъ, Христа ради!
Мы сидимъ-то во неволюшкѣ,
Во неволѣ — въ тюрьмахъ каменныхъ
За рѣшотками желѣзными,
За дверями за дубовыми,
За замками за висячими.
Распростилися мы
Съ отцомъ, съ матерью,
Со всѣмъ родомъ своимъ,
Со всѣмъ племенемъ.
Ещо сколько я, добрый молодецъ, не гуливалъ,
Что не гуливалъ я, добрый молодецъ, не похаживалъ,
Такова я чуда-дива не нахаживалъ,
Какъ нашолъ я чудо-диво въ градѣ Кіевѣ:
Среди торгу-базару, середь площади,
У того было колодечка глубокова,
У того было ключа-то подземельнова,
Что у той было конторушки Румянцевой,
У того было крылечка у перильчата:
Ужъ какъ бьютъ-то добра молодца на правежѣ,
Что на правежѣ его бьютъ,
Что нагова бьютъ, босова и безъ пояса,
Въ однихъ гарусныхъ чулочкахъ-то, безъ чоботовъ
Правятъ съ молодца казну да монастырскую[7].
Изъ-за горъ-то было горъ, изъ-за высокихъ,
Изъ-за лѣсу-то было лѣсочку, лѣса темнова,
Что не утренняя зорюшка знаменуется,
Что неправедное красно солнышко выкатается:
Выкаталась бы тамъ карета красна золота,
Красна золота карета государева.
Во каретушкѣ сидѣлъ православный царь,
Православный царь Иванъ Васильевичъ:
Случилось ему ѣхать посередь торгу.
Ужъ какъ спрашивалъ надёжа-православный царь
Ужъ какъ спрашивалъ добра молодца на правежѣ
— «Ты скажи-скажи, дѣтина, правду-истину:
Ещо съ кѣмъ ты казну кралъ, съ кѣмъ разбой держалъ?
Если правду ты мнѣ скажешь — я пожалую,
Если ложно ты мнѣ скажешь — я скоро́ сказню.
Я пожалую тя, молодецъ, въ чистомъ полѣ
Что двумя тебя столбами да дубовыми,
Ужъ какъ третьей перекладиною кленовою,
А четвертой тебя петелькой шолковою».
Отвѣчаетъ ему удалый добрый молодецъ:
— «Я скажу тебѣ, надёжа-православный царь,
Я скажу тебѣ всю правду и всю истину,
Что не я-то казну кралъ, не я разбой держалъ!
Ужъ какъ крали-воровали добры молодцы,
Добры молодцы, донскіе казаки.
Случилось мнѣ, молодцу, идти чистымъ полемъ,
Я завидѣлъ — въ чистомъ полѣ сырой дубъ стоитъ,
Сырой дубъ стоитъ въ чистомъ полѣ кряковистый.
Что пришолъ я, добрый молодецъ, къ сыру-дубу,
Что подъ тѣмъ подъ дубомъ подъ кряковистымъ
Что казаки они дѣль дѣлятъ,
Они дѣль дѣлятъ, дуванъ дуванили.
Подошолъ я, добрый молодецъ, къ сыру дубу,
Ужъ какъ бралъ-то я сырой дубъ посередь его,
Я выдергивалъ изъ матушки сырой земли,
Какъ отряхивалъ коренья о сыру землю.
Ужъ какъ тутъ то добры молодцы испугалися:
Со дѣли они, со дувану разбѣжалися:
Одному мнѣ золота казна досталася,
Что не много и не мало — сорокъ тысячей.
Я не въ кладъ-то казну клалъ, животомъ не звалъ,
Ужъ я клалъ тоё казну, во большой-отъ долгъ,
Во большой-отъ домъ, во царевъ кабакъ».
Били добраго молодца на правежѣ,
На жемчужномъ перехрёстычкѣ,
Во морозы во хрещенскіе,
Во два прутика желѣзные.
Онъ стоитъ удаленькій, не тряхнется,
И русы кудри не шелохнутся,
Только горючи слезы изъ глазъ катятся.
Наѣзжалъ къ нему православный царь,
Православный царь Петръ Алексѣевичъ.
Не золо́тая трубынька вострубила.
Не серебряна сыповочька возыграла,
Тутъ возговоритъ царь Петръ Алексѣевичъ:
— «Вы за што добротнова ка́зните?
Бьете-ка́зните казнью смертною?» —
Тутъ возговорятъ мужики приходскіе:
— «Ужъ ты гой еси, православный царь,
Царь нашъ царь, Петръ Алексѣевичъ!
Мы за то его бьемъ-казнимъ:
Онъ покралъ у насъ Миколу Можайскова,
И унесъ казны сорокъ тысячей». —
Тутъ возговоритъ добрый молодецъ:
— «Ужъ ты гой еси, православный царь,
Православный государь, Петръ Алексѣевичъ!
Не вели меня казнить-вѣшати,
Прикажи мнѣ слово молвити,
Мнѣ себя, добра молодца, поправити.
Не я покралъ у нихъ Миколу то Можайсково,
И не я унесъ у него золоту казну,
А покрали его мужики-кашилы[8].
Только лучилося мнѣ, доброму молодцу,
Это дѣло самому видѣти.
Гулялъ я, молодецъ, по бережку
На желтомъ песку, при мелкомъ лѣску,
И увидѣлъ, что они дѣлятъ казну,
Не считаючи дѣлятъ — отгребаючи.
У меня, у молодца, сердце разгорѣлося,
Молодецкая кровь раскипѣлася;
Ломалъ я, молодчикъ, мостовиночку дубовую;
Перебилъ я мужиковъ до полу-смерти,
Иныхъ прочихъ чуть живыхъ пустилъ.
И взялъ я́ у нихъ зо́лоту казну.
Взявъ казну, сталъ казну пересчитывать:
Насчиталъ казны сорокъ тысячей».—
Тутъ не золота трубынька вострубила,
Не серебряна сыповочька возыграла,
Какъ возговоритъ надёжа православный царь,
Православный государь, Петръ Алексѣевичъ:
«Ты куда такову́ казну дѣвалъ?»
Тутъ возговоритъ добрый молодецъ:
— «Ужъ ты гой еси, православный царь,
Православный государь, Петръ Алексѣевичъ!
Прогулялъ всю казну во кружалѣ я,
Во кружалѣ я, во кружалищѣ,
Съ голытьбою я, со казацкою».
При долинушкѣ выросъ кустъ съ малинушкой,
На кусточкѣ ли сидитъ младъ соловеюшко.
Сидитъ — громко свищетъ.
А въ неволюшкѣ сидитъ добрый молодецъ,
Сидитъ — слезно плачетъ.
Во слезахъ-то словечушко молвилъ:
— Растоскуйся ты, моя любезная, разгорюйся!
Ужъ я самъ-то по тебѣ, любезная,
Самъ я по тебѣ сгоревался.
Я отъ батюшки, я отъ матушки
Малой сынъ остался.
«Кто тебя, сироту, вспоилъ, вскормилъ?»
— Воскормилъ-вспоилъ православный міръ,
Возлелѣяла меня чужая сторонка,
Воскачала-то меня лодка легкая.
А теперь-то я, горемышный я, во тюрьму попалъ.
Во тюрьму попалъ — кичу темную.
Изъ за лѣсу-лѣсу темнаго,
Изъ за горъ-го́рокъ высокіихъ,
Выплывала лодка легкая.
Ничѣмъ лодочка не изукрашена,
Молодцами изусажена;
Посередь лодки шатеръ стоитъ,
Бѣлъ шатеръ стоитъ полосатчатый;
Подъ шатромъ-то золота казна;
Караульщицей красна дѣвица.
Дѣвка плачетъ — какъ рѣка льется;
У ней слезы — какъ волны бьются.
Атаманъ ту дѣвку уговариваетъ:
— «Не плачь, дѣвка, не, плачь, красная!»
— «Какъ мнѣ, дѣвушкѣ, не плакати?
Атаману быть убитому,
Эсаулу быть разстрѣлену,
А мнѣ, дѣвицѣ, тюрьма крѣпкая
И сосла́ньицо далекое
Въ чужедальную сторонушку,
Что въ Сибирь-то некрещоную!»
Ты воспой-воспой,
Жаворо́ночекъ,
На крутой горѣ,
На проталинкѣ.
Ты утѣшь-ко, утѣшь
Меня молодца,
Меня молодца
Во неволюшкѣ,
Во неволюшкѣ,
Въ тюрьмѣ каменной,
За треми дверьми
За дубовыми,
За треми цѣпьми
За желѣзными.
Напишу письмо
Къ свому батюшкѣ,
Къ свому батюшкѣ,
Къ своему отцу, —
Не перомъ напишу,
Не чернилами,
Напишу письмо
Горючьми́ слезьми́.
Отецъ съ матерью
Отступилися:
«Какъ у насъ въ роду
Воровъ не было,
Ни воровъ у насъ,
Ни разбойниковъ.»
Бывало у соколика времячко:
Лёталъ-то соколъ высокохонько,
Высокохонько леталъ по поднебесью.
Ужъ онъ билъ-побивалъ гусей-лебедей,
Гусей-лебедей, утокъ сѣрыихъ;
Нонѣ соколу время нѣтути:
Сидитъ соколъ то во поимани,
Во той клѣточкѣ, во золотенькой (sic!),
На серебрянной сидитъ шосточкѣ,
Рѣзвы ноженьки его во опуточкахъ.
Перекрѣпъ-то, перезябъ я, добрый молодецъ,
Стоючи́ подъ стѣнкой бѣлокаменной,
Глядючи на городъ на Катаевскій[9].
У Катаева воротцы крѣпко заперты,
Они крѣпко заперты воротцы, запечатаны.
Караульные солдатушки больно крѣпко спятъ,
Крѣпко больно спятъ солдатушки, не пробудятся.
Одна лишь не спитъ красна дѣвица,
Красна дѣвица — королевска дочь.
Брала она со престолу короночку,
Надѣвала ее на свою буйну голову,
Ещо брала со престола златы ключи,
Отмыкала отпирала каменну кичу[10],
Отпускала невольниковъ-подтюремщиковъ.
Соловейко ты мой, соловейко,
Разнесчастный ты мой соловейко!
Ты не вей себѣ, не вей теплаго гнѣздышка,
Не вей при дорожкѣ,
А совей-ко лучше его при долинѣ:
Тамъ никто его, никто не раззо́рить
И твоихъ малыхъ дѣтушекъ никто не разгонитъ.
Какъ у Троицы было подъ горою,
За каменною было за стѣною, —
Тамъ сидитъ-сидитъ добрый молодецъ,
Онъ сидитъ-сидитъ въ мѣшкѣ[11] каменномъ.
Онъ не годъ сидитъ и не два года,
Но никто къ нему, разудалому,
Не зайдетъ никто, не заѣхаетъ (sic!).
Тутъ зашла къ нему гостья милая,
Гостья милая — мать родная ему;
Не гостить пришла, а провѣдать лишь:
— «Каково-то тебѣ, сыну милому,
Во тюрьмѣ сидѣть, во неволюшкѣ?
Во кичѣ[12] сидѣтъ за рѣшотками,
За рѣшотками, за желѣзными?»
— «Ахъ ты матушка, ты родимая!
Ты сходи-сходи къ воеводѣ[13] въ домъ,
Попроси-ко ты его милости,
Не отпуститъ ли меня, добра молодца;
На свѣтъ бѣлый погулять ещо?»
Мой сизой голубчикъ,
Ты зачѣмъ, для чего
Въ садикъ не летаешь?
Буйнымъ вѣтромъ
Сизова относитъ,
Частымъ дождемъ-дождикомъ
Крылья-перья мочитъ.
Мой миленькой,
Мой милой дружочекъ!
Ты пошто, для чего
Рѣдко въ гости ходишь?
Твой отецъ да мать
Тебя не спускаютъ,
Родъ они племя
Тебѣ запрещаютъ? [sic!]
Сидѣлъ-посидѣлъ
Удалой молодчикъ
Во темной темницѣ.
У той у темной, у темной темницы
Ни дверей нѣту, нѣту ни окошекъ,
Ешо въ ней нѣту ни красна крылечка,
Только есть одна труба дымовая.
Изъ той трубы, дымъ-отъ повѣваетъ,
Меня мла́ду-мо́лоду горе разбираетъ.
Пойду я, млада, съ горя въ зеленъ садикъ,
Пойду возьму я ключи золотые;
Отопру я сундуки-ларцы кованы,
Возьму денегъ ровно сорокъ тысячъ,
Стану дружка-друга выкупати,
Изъ неволюшки его выручати.
Грозенъ судья, судья воевода,
Моей казны-казны не примаетъ,
Меня мла́ду-мо́лоду горе разбираетъ.
Пойду мла́да-мо́лода съ горя въ чисто поле,
Пойду, нарву я лютаго коренья,
Буду-стану я судью опоити.
Привелось мнѣ, доброму молодцу,
Ѣхать мимо каменной тюрьмы;
На тюремномъ-то на бѣломъ окошечкѣ
Сидѣлъ добрый молодецъ:
Онъ чесалъ свои русы кудерушки
Частымъ бѣлымъ гребешкомъ.
Росчесавши свои русы кудерушки,
Самъ восплакалъ слезно и сказалъ:
— «Вы подуйте-ко, буйны вѣтры,
На родиму сторону!
Отнесите-ко вы, вѣтры бурные,
Мому батюшкѣ низкій поклонъ,
Какъ моей родимой матушкѣ,
Милой матушкѣ — челобитьицо!
А женѣ младой вотъ двѣ волюшки:
Какъ перва́ воля́ — во вдовахъ сиди,
А втора́ воля́ — замужъ пойди!
На меня-то, молодца, не надѣйся:
У меня-то молодца есть своя печаль,
Печаль грозная, непридумная:
Осужонъ-то я на смертную казнь,
Къ наказанью-ль кнутомъ да немилостному».
Ты не пой-ко, не пой, младъ жаво́ронокъ,
Младъ жаво́ронокъ, жаворо́ночекъ,
Сидючи́ весной на проталинкѣ,
На проталинкѣ — на прогалинкѣ.
А воспой-ко, воспой, младъ жаворо́ночекъ,
Ты воспой, ты воспой при долинѣ-то,
Что стоитъ-ли тюрьма, тюрьма новая,
Тюрьма новая, дверь дубовая;
Что сидитъ-ли тамъ сидитъ добрый молодецъ,
Онъ не годъ сидитъ и не два́ года,
Сидитъ ровно онъ длинныхъ се́мь годовъ.
Заходила къ нему его матушка,
Заходила, слезьми́ разливалася:
— «Ужъ я семь-то разъ, семь разъ выкупала;
Ужъ и семь-то я семь тысячъ потеряла,
А осьмой-то осьмой тысячи не доста́ло мнѣ».
Садъ ли мой, садочекъ,
Садъ-зеленый виноградъ!
Отчего садикъ поблекъ?
Въ саду Ванюшка гулялъ,
Красныхъ дѣвокъ забавлялъ,
Во побѣдушку попалъ,
Во побѣду во нужду:
Въ крѣпку каменну тюрьму.
Подъ окномъ Ваня сидѣлъ,
Съ конемъ рѣчь говорилъ:
«Ахъ, ты, конь мой вороной,
Конь, добра лошадь моя!
Ты не выведешь меня
Изъ побѣды, изъ нужды,
Съ крѣпкой каменной тюрьмы».
Какъ солнце на восходъ,
Ведутъ Ваню на допросъ.
Поперёдъ палачъ съ плетьми,
Позадѣ жена съ дѣтьми
Уливается слезьми.
— «Ахъ, ты, жонушка моя!
Жена, барыня моя!
Чѣмъ дарила палача?
И рогожка-ль[14] хороша?»
— «Съ бѣлой шеи я платкомъ,
Съ правой руки я кольцомъ».
— Красно солнце на закатъ,
Ведутъ Ванюшку назадъ.
Ходи́лъ-то я, добрый молодецъ, по чистому полю:
Мягкая постелюшка — зелено́й песокъ,
Изголовьице моё — шелкова трава!
Какъ во селѣ было во Лысковѣ, —
Тутъ построена темница крѣпкая.
Какъ во той темницѣ крѣпкой
Посажонъ сидитъ добрый молодецъ,
Добрый молодецъ, Чернышовъ Иванъ Григорьевичъ.
Онъ по темницѣ похаживаетъ, самъ слезно плачетъ.
Самъ слезно плачетъ, онъ Богу молится:
— «Ты возмой-возмой, туча грозная!
Разбей громомъ крѣпкія тюрьмы:
Во тюрьмахъ сидятъ все невольнички,
Невольнички-неохотнички».
Всѣ невольнички разбѣжалися,
Во темномъ лѣсу они собиралися,
Соходилися они на поляночку,
На поляночку на широкую.
— «Ты взойди-взойди, красное солнышко!
Обогрѣй ты насъ, добрыхъ молодцевъ,
Добрыхъ молодцевъ, сиротъ бѣдныихъ,
Сиротъ бѣдныихъ, безпашпортныхъ»[15].
Ниже города, ниже Нижняго
Протекала тутъ рѣчка быстрая,
По прозванью рѣчка Волга-матушка.
Течотъ Волга-матушка по дикимъ мелкимъ камушкамъ,
Какъ по рѣченькѣ плыветъ легка лодочка.
Эта лодочка изукрашенная,
Все молодчиками изусаженная.
Какъ свѣтилъ да свѣтилъ мѣсяцъ до полуночи,
Свѣтилъ въ половину;
Какъ скакалъ да скакалъ добрый молодецъ
Безъ вѣрной дружины.
А гнались да гнались за тѣмъ добрымъ молодцемъ
Вѣтры полевые;
Ужъ свистятъ да свистятъ въ уши разудалому
Про его разбои.
А горятъ да горятъ по всѣмъ по дороженькамъ
Костры стражевые;
Ужъ слѣдятъ да слѣдятъ молодца разбойничка
Царскіе разъѣзды;
А сулятъ да сулятъ ему, разудалому,
Въ Москвѣ бѣлокаменной каменны палаты.
Ужъ ты воля, моя воля, воля дорогая,
Ты воля дорогая, дѣвка молодая!
Дѣвка по торгу гуляла — красоту теряла;
Дѣвка платъ цвѣтной украла — въ острогъ жить попала.
Скучно, грустно красной дѣвѣ въ о́строгѣ сидѣти,
Во неволюшкѣ сидѣти, въ окошко глядѣти.
Мимо этого окошка лежитъ путь-дорожка,
Какъ по этой по дорожкѣ много идутъ-ѣдутъ.
Моего дружка, Ванюши, его слѣду нѣту,
За быстро́ю за рѣкою мой Ваня гуляетъ,
Тамъ мой Ва́нюшка гуляетъ, товаръ закупаетъ,
Товаръ Ваня закупаетъ купеческой дочкѣ.
Ужъ и то-то мнѣ досадно, хотя была бы лучше!
Развѣ тѣмъ-то она лучше, что коса длиннѣе,
Что коса у ней длиннѣе и брови чернѣе.
Не рябинушка со березонькой
Совивается,
А не травонька со травонькой
Соплетается,
Какъ не мы ли, добрые молодцы
Совыкалися.
Какъ лѣса ли вы, лѣсочки,
Лѣса наши темные!
Вы кусты ли, наши кусточки,
Кусты наши великіе!
Вы станы ли, наши станочки,
Станы наши теплые!
Вы дружья ли, наши дружья,
Братцы товарищи!
И ещо ли вы, мои лѣсочки,
Всѣ повырубленые!
Всѣ кусты ли, наши кусточки,
Всѣ поломаные!
Вы станы ли, наши станочки,
Всѣ раззореные!
Всѣ дружья наши, братцы —
Товарищи переловленые,
Во крѣпкія тюрьмы наши братцы —
Товарищи посажены!
(Остался одинъ товарищъ,
Стенька Разинъ сынъ).
Рѣзвы ноженьки въ кандалахъ заклепаны.
У воротъ-то стоятъ грозные сторожи,
Грозные сторожи — бравые солдатушки.
Никуда-то намъ, добрымъ молодцамъ,
Ни ходу, ни выпуску,
Ни ходу намъ, ни выпуску
Изъ крѣпкой тюрьмы.
Ты возмой-возмой, туча грозная,
Ты разбей-ко разбей земляны́ тюрьмы!
Не отъ пламечка, не отъ огнечка
Загоралася въ чистомъ полѣ ковыль-трава;
Добирался огонь до бѣлаго до камешка.
Что на камешкѣ сидѣлъ младъ ясенъ соколъ.
Подпалило-то у ясна сокола крылья быстрыя,
Ужъ какъ пѣшъ ходитъ младъ ясенъ соколъ по чисту полю.
Прилетѣли къ нему, ясну соколу, черны вороны;
Они граяли, смѣялись ясну соколу,
Называли они ясна сокола вороною:
— «Ахъ, ворона ты, ворона, младъ ясенъ соколъ!
Ты зачѣмъ-зачѣмъ, ворона, залетѣла здѣсь?»
Отвѣтъ держитъ младъ ясенъ соколъ чорнымъ воронамъ:
— «Вы не грайте, вы не смѣйтесь, чорны вороны!
Какъ отрощу я свои крыльи соколиныя,
Поднимусь я, младъ соколъ, высокошенько,
Высокошенько поднимусь я по поднебесью,
Опушусь я, младъ ясенъ соколъ, ко сырой землѣ,
Разобью я ваше стадо, чорны вороны,
Что на всѣ ли на четыре стороны;
Вашу кровь пролью я въ сине море,
Ваше тѣло раскидаю по чисту́ полю,
Ваши перья я развѣю по темнымъ лѣсамъ».
Что когда-то было ясну соколу пора-времячко,
Что леталъ-то младъ ясенъ соколъ по поднебесью,
Убивалъ-то младъ ясенъ соколъ гусей-лебедей,
Убивалъ-то младъ ясенъ соколъ сѣрыхъ уточекъ.
Что когда-то было добру молодцу пора-времячко,
Что ходилъ-то гулялъ добрый молодецъ на волюшкѣ,
Что теперь-то добру молодцу поры-время нѣтъ.
Засажонъ-то сидитъ добрый молодецъ во побѣдности:
У злыхъ вороговъ добрый молодецъ въ земляной тюрьмѣ.
Онъ не годъ-то сидитъ, добрый молодецъ, и не два года,
Онъ сидитъ-то добрый молодецъ ровно тридцать лѣтъ,
Что головушка у добра молодца стала сѣдешенька
Что бородушка у добра молодца стала бѣлешенька,
А все ждетъ-то онъ, поджидаетъ выкупу — выручки:
Былъ и выкупъ бы, была выручка, своя волюшка,
Да далечева родимая сторонушка!