Раз в неделю Кира просыпалась и тренировалась с Кротким Клинком. На этот раз она все время перелета оставалась в своей каюте: ей не требовалось поднимать тяжести или еще как-то напрягаться физически для этих тренировок. Теперь уже нет.

Каждый раз она позволяла Кроткому Клинку распространиться еще дальше по ее каюте, строить, расти. Иногда она и сама участвовала в этом, но чаще предоставляла чужи делать то, что она пожелает, и следила за ней с нарастающим изумлением. Установила некоторые ограничения – например, не трогать монитор у нее на столе, – но всем остальным в каюте чужь могла пользоваться свободно.

Раз в неделю, больше нельзя. Когда же она не тренировалась, то тихо и спокойно покачивалась в невесомости, погруженная в сон сродни смерти – вокруг было холодно, серо, звуки просачивались словно с большого расстояния.

В этом пыльном никогде ее настиг сон.

Кира увидела себя – прежнюю себя. Без «скинсьюта», нагую, как в миг появления на свет. Стояла в густой, черной темноте. Сначала в пустоте не было никого, кроме нее, и ее окружала тишина, словно все это существовало до начала времен. Потом перед ней развился выпуклый узор голубых линий: фрактальный узор свертывался спиралью, свивался, словно лоза, по мере своего роста. Линии складывались в свод из пересекающихся фигур, а Кира находилась в центре, и вокруг была оболочка бесконечно повторяющихся изгибов и шипов – вселенная мельчайших деталей в каждой точке пространства.

Она знала, откуда-то она знала, что видит истинную природу Кроткого Клинка. Дотянулась и коснулась одной из линий. Электрический разряд пробежал по ней, и в этот миг Кира увидела разом тысячу звезд, рождающихся и умирающих, каждая со своими планетами, населенными многими видами живых существ, со своими цивилизациями.

Она едва не задохнулась от восторга.

Отняла руку от линии узора и отступила на шаг. Изумление накрыло ее с головой, Кира чувствовала себя маленькой, смиренной. Фрактальные линии смешивались, изгибались, издавая звук, подобный шороху шелка, но не приближались к ней и не становились ярче. Кира сидела и наблюдала, а мерцающая матрица над ней сулила неусыпную защиту.

Но это не успокаивало. Потому что за пределами узора Кира ощущала – или древний инстинкт подсказывал? – надвигающуюся угрозу. Ничем не сдерживаемый голод распространялся будто раковая опухоль в окружающей матрицу тьме, а с ним и то искажение природы, что подменяло изгибы и сплетения прямыми углами. Без Кроткого Клинка Кира оказалась бы нагой, беспомощной и уязвимой перед этой угрозой.

Страх объял ее, Кира съежилась, фрактальный свод превратился в свечу, мерцающую в пустоте, и со всех сторон дул враждебный ветер, норовя ее загасить. Угроза – Кира это чувствовала – была направлена на нее, на нее и на Кроткий Клинок, и этот злобный голод был столь велик, всеохватывающ, жесток, инаков, что она не видела спасения от него. Она ничтожна. Она утратила надежду.

Кира скорчилась в одиночестве и страхе. Надвигающийся рок был необорим, и любая перемена – даже смерть – показалась бы ей долгожданным избавлением.