Дезориентированный, Джесс решил, что выпитое накануне пиво вызвало обезвоживание, потому что с телом определенно было что-то не так: это не было привычным похмельем. Он решил, что еда успокоит желудок и прогонит или приглушит пульсирующую головную боль. Джесс побрел по коридору к лестнице и схватился за перила правой рукой, левой массируя лоб. Бугорки на лбу – они бы находились прямо за линией волос, не брейся он наголо, – ощущались сухими и пластинчатыми, будто сыпь. А еще он нащупал рассечение на коже, похожее на свежий порез, только что без крови.

Отец поднимался по лестнице, сжимая в руке большую бутылку пива и мало обращая внимание на происходящее. Отвлекшись на бескровный порез, Джесс врезался в него и выбил бутылку. Та ударилась о ступеньку и перевернулась, остатки пива выплеснулись из нее.

– Какого черта? – невнятно проворчал отец. – Парень, ты что, придурок?

Джесс отпихнул его к стене и злобно проговорил:

– Пожалуй. Раз все эти годы терплю твои пьяные выкрутасы.

– А вот и нет, приятель! – заорал отец, брызгая слюной. – Это мне приходилось терпеть тебя все эти годы! А теперь принеси пользу: притащи мне другую бутылку и убери этот чертов бардак!

– Я похож на твоего слугу, папаша?

Отец наклонился так близко, что у Джесса не осталось другого выбора, кроме как вдохнуть смрад кислой смеси выпивки и рвоты, которым несло у него изо рта:

– Нет. Ты похож на то, что я с подошвы ботинка соскребаю.

Джесс схватил его за подбородок и сильно ударил головой о стену. Фотография в рамке, на которой отец с приятелями по рыбалке стоял около какой-то хижины, сорвалась и поскакала вниз по ступенькам. Не успел отец среагировать, как Джесс пнул его в толстый живот, а потом схватил за плечи и швырнул с лестницы.

Отец неловко скатился вниз, ногой сломав по пути две балясины. У подножия лестницы он остался, покачиваясь, на четвереньках, собираясь с силами или пытаясь восстановить равновесие, чтобы встать.

Джесс слетел вниз, схватил его за волосы и поднял ему голову достаточно высоко, чтобы ударить.

– Вперед, отморозок, – невнятно протянул отец. – Валяй, тупой сукин сын. Убей меня точно так же, как ты убил собственную мать!

Джесс отпустил его и отшатнулся, уставившись на отца так, будто у того выросла вторая голова:

– Что?

– Ты убил ее, – повторил отец. – Так вперед, убей и меня. Для ровного счета.

– Какого черта ты несешь? – яростно заорал Джесс. – Мама сбежала! Не смогла вынести жизнь с тобой. И никто бы не стал ее винить.

Джесс винил ее. За то, что бросила его с этим никчемным человеком, за то, что оставила его. Отец любил обвинять Джесса в ее уходе, говорил, что она не смогла взять на себя воспитание ребенка и ушла, чтобы избежать ответственности. Но Джесс знал, что она ушла, потому что ее муж был никчемным пьяницей. Единственное сомнение, которое закрадывалось ему в голову, выливалось в попытки понять, зачем ей оставлять маленького ребенка с накачанным пивом неудачником.

– Это был ты, – отец указал на него. – Урод. Ты убил ее.

Он неуклюже поднялся на ноги, оперевшись на кухонный стол. В нетрезвом состоянии его усилия встать и восстановить равновесие потребовали всего оставшегося у него соображения и выдержки. Пыхтя, он пятился, пока не врезался в кухонную стойку. Джесс шагал за ним, сжав кулаки.

– Ты никчемный лжец, – сказал он. – Она убежала от тебя!

– Хочешь доказательство, умник? Я свожу тебя на ее могилу!

– Обманщик!

Всю жизнь мысль о том, что мать может вернуться, может связаться с ним и предложить сбежать от этого жалкого подобия отца помогала Джессу сохранять рассудок. Крохотная крупица надежды, что где-то жизнь может иметь смысл. Он ненавидел ее решение, но думал, что сможет простить ее… если она вернется.

– Она умерла, рожая тебя, придурок, – сказал отец. – Истекла кровью на столе. Хуже того, ты, может, и не мой вовсе. Я любил твою мать, но святой она не была. Да, я кутил, но она мужиков каждые две недели меняла, вечно искала что-то еще, что-то получше. Никогда не довольствовалась тем, что было у нас. И в конце концов поплатилась. Родила чертового ублюдка, и это убило ее.

– Ты никчемный пьяница и паршивый лжец, – оскалился Джесс. – Почему я должен верить хоть одному твоему слову?

– Хочешь, не верь. Но ты знаешь, что это правда. – Отец закинул руки за голову и рассмеялся. – Черт, да я герой! Ращу чьего-то ублюдка, мне медаль положена.

– Заткнись!

– Знаешь, почему я никогда не говорил тебе, что она умерла и где похоронена? – Изо рта у него брызгала слюна. – Потому что боялся, что ты нассышь на ее могилу, будто просто убить ее было недостаточно…

Безо всяких раздумий Джесс схватил с деревянной подставки на столе самый большой мясницкий нож и по рукоять вогнал его отцу в грудь. И только отпустив рукоять, сообразил, что наделал.

Отец посмотрел вниз – ему понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что произошло, – и снова поднял глаза на Джесса:

– Для ровного… – он упал на колени, – …счета.

Он повалился ничком, вогнав нож еще глубже, а потом шлепнулся на бок в растущую лужу крови.

Попятившись, Джесс поморщился от пронзившей голову боли. Он прижал ладони к шишкам на лбу, и ему показалось, что они стали больше за ту пару минут, что прошли после того, как он сбежал вниз по лестнице.

Схватив куртку и ключи от отцовской машины, Джесс выскочил из дома.

* * *

Дальтон Рурке сидел на краю незаправленной постели и разглядывал свои потемневшие заостренные ногти. Пробив дыру в стене, он смыл с руки гипсовую пыль и прополоскал рот. Но как бы он ни скреб ногти, чернота с них не сошла. Некоторые парни его возраста красили ногти в черный цвет, но сам он ничего подобного не делал. Темная окраска выглядела естественной… пусть и ненормальной… вероятно, из-за недостатка витаминов. Если так, думал он, это должен быть долгий процесс, начинающийся с основания ногтей. Но странная окраска и огрубение случились быстро. Может, это симптом болезни? Бабка и дед никогда не выключали телевизор, даже если его не смотрели, и Дальтон слышал, как они говорили о множестве эпидемий в городе. Не мог ли он заразиться? Подозрительнее всего было то, что ногти казались крепче, чем раньше. А еще после того, как он сорвался и пробил стену, следовало бы ожидать синяков, но рука была в порядке.

Голова продолжала болеть, и бугорки над линией волос ощущались сухими и отслаивающимися. Ощупав лоб, Дальтон нашел порез, но – странное дело – никакой крови. Под ним выпирало что-то твердое, как будто коренной зуб выбирался из десны, выталкивая молочный.

Схватив с передней спинки кровати серую вязаную шапку, Дальтон по коридору отправился в ванную. По дороге он помедлил, чтобы послушать разговоры снизу.

– …наказывать его, если нас не будет? – спросил дед.

– Я определенно не собираюсь дать билетам на «Скрипача» пропасть, – отозвалась бабка.

Дальтон кивнул сам себе, вспомнив, что несколько месяцев назад они приобрели билеты на мюзикл «Скрипач на крыше» в Чеширском театре. Если мюзикл сегодня вечером, дом останется в его распоряжении. Ему не придется слушать, как они сучатся насчет того, какой из него негодный внук, как он позорит имя семьи, как ему, малолетнему преступнику, самая дорога в тюрьму, бла-бла-бла.

– Нам меньше года осталось терпеть его выкрутасы, – проговорил дед.

«Ну, разумеется, – подумал Дальтон. – Они вышвырнут меня, как только мне исполнится восемнадцать».

Этим они грозили ему вот уже три года. Не то чтобы он должен был стать паинькой, чтобы не вылететь из дома, – выбора ему не предлагали. Они просто заявили, что по достижении восемнадцати лет ему придется подыскать другое место для жилья, и на этом их долг перед ним будет выполнен.

После этого никто их не осудит. В конце концов, они пеклись только о своей репутации.

Дед не раз предлагал ему в восемнадцать пойти в армию: «Может, они смогут превратить неудачника во что-нибудь толковое».

Дальтон поморщился, когда лоб пронзило болью. Он ввалился в ванную и рассмотрел свою голову в зеркало. Обычно короткая стрижка открывала верхнюю часть лба, но теперь рыжие волосы выглядели длиннее, будто отросли на сантиметр за прошедшие сутки. Обеими руками Дальтон отвел волосы от шишки с порезом. Под кожей виднелось что-то белое, словно кость. Он потыкал нарост пальцем, ожидая, что тот будет свободно двигаться под кожей, но он оказался устойчивым и твердым, будто кость.

– Что это такое, черт побери? – прошептал Дальтон сам себе.

Он открыл ящик под раковиной, достал оттуда ножницы и развел лезвия как можно шире. Придерживая одно лезвие, будто нож для колки льда, он воткнул его кончик в порез и надавил на твердый нарост. Если получится поддеть эту штуку снизу, можно будет вытолкнуть ее из-под кожи. Однако, с какой бы стороны он ни заводил лезвие, поддеть шишку не удалось. Поморщившись, он втолкнул лезвие глубже, а потом вскрикнул, когда оно соскользнуло и полоснуло по коже.

Уронив ножницы в раковину, Дальтон зажал ладонью свежий порез. Кровь просочилась сквозь пальцы и потекла по лицу. Схватив из маленького шкафчика свежее полотенце, он прижал его к открытой ране. Пульсация в голове усилилась, дополнившись ровными волнами острой боли. Казалось, будто что-то с острыми когтями забралось в череп и вгрызалось в мозг. Скорчив гримасу, он ударил головой в зеркало. Пропитанное кровью полотенце смягчило удар, но зеркало сильно растрескалось. Перед глазами поплыло, и Дальтону показалось, что он сейчас потеряет сознание. Свободной рукой он вцепился в край раковины и прикусил губу, надеясь, что внезапная вспышка новой боли позволит сосредоточиться и удержаться на ногах.

Из-за двери донеслись тяжелые шаги поднимающегося по лестнице деда.

– Дальтон! – позвал он.

– А? – пробормотал Дальтон, потом ответил громче: – Чего?

– Где ты, черт побери?

Дальтон поспешил к двери, открыл ее и высунулся наружу:

– В ванной. Стригусь.

Дед прищурился в его направлении, будто пытаясь понять, что происходит:

– У тебя кровь идет.

– Просто порезался.

– Какой придурок может порезаться, подстригая собственную челку?

Дальтон пожал плечами:

– Я чихнул. Напоролся на ножницы.

– Заплатишь за это полотенце из карманных денег.

– Конечно, – отозвался Дальтон.

«О каких карманных деньгах речь, ты, старый скупердяй?»

Дальтон изо всех сил постарался не огрызнуться. У него дико болела голова, по лбу струилась кровь, а в рот затекала кровь из порванной губы, и он просто хотел, чтобы старый ублюдок убрался уже.

Ссора только растянет разговор.

– Мы с твоей бабушкой сегодня идем на постановку.

– «Скрипач», – сказал Дальтон. – Я слышал.

– Так ты еще и подслушиваешь?

– Наплевать. Можно подумать, мне есть дело до вашей общественной жизни.

Что ж, он пытался, чтобы все прошло тихо-мирно.

«К черту».

– Такое неуважение доведет тебя до беды, – дед погрозил ему сморщенным пальцем. – Сегодня вечером мы уйдем. Ты по-прежнему наказан. Останешься в доме и не будешь влезать в неприятности. Никаких посетителей. Не дай бог узнаю, что ты пустил в дом этого жуткого парня Феррато. Он дрянной вор.

– Наплевать, – повторил Дальтон. – Это все?

– Если узнаю, что ты нарушил запреты, лишишься всех привилегий.

«Мужик бредит, – подумал Дальтон. – Какие еще, к черту, привилегии?»

– Ага, как хочешь, – сказал он. – Мне еще с дыркой в голове разбираться.

– Так мы договорились?

– Уже в третий раз, старик.

– На твоем месте, мальчик, я бы не наглел. – Лицо деда побагровело.

Теперь Дальтон зашел слишком далеко и провоцировал старика просто потому, что хотел от него избавиться.

– Мы разбаловали твою мать, и посмотри, что из нее выросло. Распутница, которая залетела и родила задиристого ублюдка.

Дальтон распахнул дверь и уронил окровавленное полотенце на пол:

– Не смей, черт побери, говорить о моей матери!

– А что ты вообще о ней знаешь, мальчик? Она была не уважающей себя шлюхой и подохла, рожая никчемный кусок…

В мгновение ока Дальтон набросился на него, обхватив пальцами с темными заостренными ногтями жилистое горло и приготовившись выдавить жизнь из хрупкого тела старого подонка.

– Я тебе сейчас башку оторву!

Его внимание привлекло движение у подножия лестницы. Бабка смотрела на него с почти физически ощутимым холодным презрением:

– Хоть пальцем деда тронь, и я обвиню тебя в нападении и избиении и упеку в тюрьму.

«А если я убью вас обоих, – подумал Дальтон, – то смогу сбежать».

Бабка подняла зажатый в руке телефон:

– Один звонок, и твоя жизнь кончена.

Дальтон смерил ее коротким взглядом, потом посмотрел на деда, который казался чересчур спокойным, учитывая, что его горло сжимали сильные руки, потом снова на бабку. Внезапно он сообразил, что они хотят, чтобы он сорвался. Только это им и надо. Воспитание преступника, попытки наставить его на путь истинный – это, должно быть, выглядело благородно в глазах соседей и прихожан их церкви. Если он на них нападет, никто не станет винить их за то, что они сдали его за решетку. Если он станет опасен для собственной семьи, дед и бабка смогут поступить, как им вздумается. Они будут свободны от обязательств.

«Как долго они ждут, чтобы я ударил кого-нибудь из них, оставил синяк или сломал кость, сделал что-то, заслуживающее тюремного заключения?»

Он не мог поддаться.

Пробормотав проклятие, Дальтон отпустил деда и попятился. Кровь свободно стекала по лицу и капала на рубашку.

«Что ж, если они хотят жестокости, будет им жестокость. Но она достанется им на моих условиях, когда я буду готов…»