Николаю Городискому

Гости расселись, где кому нравилось: на стульях, на кухонных табуретках, на гостином диване, к которому был придвинут праздничный стол, а сам Егор Крылов — на почетном месте, во главе стола, лицом к приоткрытой балконной двери. Сначала Крыловы смотрели военный парад на площади, а к шести вечера встретили дома гостей.

Егор вырядился сегодня в свой редко надеваемый пиджак, к которому были прикреплены награды (среди медалей одна «За боевые заслуги», другая «За отвагу», третья «За взятие Кенигсберга»; орденов он удостоился четырех: Красного Знамени, Красной Звезды и двух Славы — II и III степеней). Накануне Крылов сходил в городскую баню и напарился с веником, жгучим сухим паром от воды, выплескиваемой черпаком на накаленные булыжники; дома тайком от сына и снохи распечатал на кухне «маленькую» и выпил рюмку: как положено после бани.

Пока рассаживались и двигали стульями, слышались оживленные голоса, не очень натуральные восклицания и малозначащие фразы, свойственные первым минутам знакомства присутствующих. До этого гости жались по углам, знакомые меж собой разговаривали, одинокие переминались с ноги на ногу и довольно натянуто улыбались, часть ребят курила на балконе, и слабый запах табачного дыма упрямо тянулся в помещение. Теперь за праздничным столом, который был накрыт скатертью, заставлен вином, закусками и хрустальными рюмками, установилась относительная тишина. С улицы веяло прохладой; в чьем-то окне мягко играла радиола: «Соловьи, соловьи…»

Взгляды гостей обратились к сыну Егора Осиповича, к Петру; он поднялся, позвенел ножиком по бутылке с вином и приготовился сказать тост. Рюмки были наполнены. Петр обвел всех глазами. Это был рослый молодой мужчина, с мальчишескими вихрами на голове, по виду покладистый и простодушный. Он стоял, прислонившись к ребру стола и немного согнувшись. Его миловидная, пухленькая и, кажется, довольно властная жена Татьяна сидела рядом и насмешливо посматривала на мужа. Молодые супруги могли чувствовать себя нынче вольными птицами, ибо отвели своего маленького ребенка к престарелой теще Петра, которая сама из-за болезни ног пойти в гости к Крыловым не решилась.

— В этот день сперва выпьем за тех, кто не вернулся с полей войны, — сказал Петр, краснея от важности. — Почтим их память вставанием. Чокаться нельзя.

Все поднялись, молча выпили.

Следующий тост «за победу» предложил один из товарищей Петра, черноволосый усатый парень в красном джемпере, а потом — опять Петр. Глядя на отца с любовью, он сказал:

— Теперь за моего батю. Он всю войну провоевал. В одном бою четыре немецких танка подбил. Выпьем, друзья, за солдата Егора Осиповича Крылова! Хай ему живется сто лет! Ну, за тебя, батя! Желаю здоровья и всего такого!..

Крылов-старший охотно выпил, закусил и начал смотреть на молодежь. Ему было шестьдесят с небольшим лет, и каждого из присутствующих он возрастом превосходил вдвое. Немного спиртного, что он употребил, несколько разморило Егора, придало ему блаженства, ласковости, душевной слабости, и он, улыбаясь с готовой пролиться негорькой слезой, благодарно и отечески думал: «Эх, ребятки вы, ребятки! Хорошие вы, молодые! Люблю я вас всех!..»

Гости становились общительнее и веселее. Товарищи Петра начали снимать с себя пиджаки и вешать на спинки стульев, ослаблять узлы галстуков, ближе придвигаться к своим подругам и даже, пока еще неуверенно, обнимать их одной рукой. Все раскраснелись, некоторые покрылись капельками здорового пота, все светились к улыбались, розовогубые, со свежими щеками и редкими несуровыми морщинками.

Петр, сам продолжая есть с большим аппетитом, поднимал голову от тарелки и, спохватившись, говорил отцу:

— Ты закусывай, закусывай! А то захмелеешь быстро! Кушай как следует! И вообще!.. Твой ведь праздник!

При этом округлял глаза и вкладывал в слова много чувства.

— Да я уже поел, — отвечал Егор Крылов умиротворенно и расслабленно. — Больше вроде не хочу.

— Чтобы не офонареть, — заметил один из гостей, флегматичный парень с толстыми губами, — чтобы не офонареть, говорю, надо перед тем, как водку пить, съесть двести грамм сливочного масла. Тогда хоть четверть.

— Зачем же масло есть? — спросил Егор Осипович с улыбкой. — Чего ж вино зря переводить?

— Нет, ты ешь, батя, ешь! — настаивал Петр. — Смотри, а то больше не дам выпить! Шучу, конечно!.. Молодец ты у меня! Любим мы тебя с Таней! Давай поцелуемся!.. Только ты ешь! Хочешь, салату положу? Таня, подвинь салат!

— Давайте, папаша, я вам сама положу, — ласково произнесла жена Петра, приподнимаясь и протягивая руку, уже разгоряченная вином, такая интересная в своем новом цветастом платье, волнисто завитая, но Егор мягко остановил ее и ответил:

— Нет, ребятки, покуда не хочу. Благодарствую.

Он видел, что все меньше привлекает к себе внимание молодежи, но не сердился, ибо понимал естественность того обстоятельства, что молодые есть молодые, у них, что ни говори, свои интересы, и если старикам в День Победы подчас хочется плакать, то это вовсе не значит, что надо склонять к тому же и молодых. Гости уже вовсю болтали о посторонних предметах. Парни курили, стараясь не ронять пепел на пол и на белую скатерть, однако стряхивали его не только в пепельницы, но и в опустошенные тарелки. Егор Крылов все улыбался чему-то. Бывший солдат-артиллерист сидел, отодвинувшись от стола, ссутулившись, сложив крест-накрест на коленях тяжелые руки. Он был невелик ростом и худощав. В его зачесанных назад волосах еще мало светилось седины, но волосы стали редкие и тоненькие — так и хочется назвать их волосиками. Лицо у Крылова-старшего своим выражением походило на лицо Иванушки-дурачка, героя русских сказок: в нем затаилось простодушное, но вместе с тем хитроватое выражение, над легко складывающимся в улыбку ртом располагался аляповатый нос, теперь, в этих летах, дряблый, с черными точками. А вот щеки были хотя и морщинистые, но по-юному розовые. Поверх белой, настиранной снохой рубашки, у Егора Осиповича висел жидкий галстучек «селедка».

— Музыку бы, — оказал он.

Тотчас все обернулись к нему, захлопали в ладоши и весело закричали:

— Музыку! Музыку!

— Спеть бы хорошую песню, — сказал Егор, улыбаясь. — «Налейте в солдатскую кружку свои боевые сто грамм». Вот такую бы песню-то спеть.

Слов никто не помнил, мелодию тоже знали нетвердо, но вообще ее слышали. Среди гостей был гитарист, белобрысый серьезный парень с усами «под запорожца», с перстнем на пальце. Он неплохо подобрал мелодию. Егор сипловато, с удовольствием запел. Гости старались ему подтягивать: «Гитару возьми, струну подтяни…»

Когда Егор спел, он вытер платком пот с лица, засмеялся и сказал:

— Теперь сплясать бы. «Русского».

— «Барыню»! «Барыню»! — закричала молодежь, которая хотя сама и крайне редко исполняет эту пляску, но, к счастью, знает о ее существовании.

— Нет, «русского»! — перекричал всех Петр, поднявшись с места. — Батя хочет плясать «русского»! Он знает, что ему делать! Сегодня что хочет, то и делает! Его праздник! «Русского» умеешь? — обратился он к гитаристу.

Тот, видимо, предпочитал мало говорить и, кивнув важно и немного снисходительно, взял нужные аккорды.

— Что «барыня», что «русского», — оказал Крылов-старший. — Один шут. Погоди, сейчас пиджак только сниму. Давно, вообще-то, не плясал. Может, уже не получится.

— У тебя, батя, получится! — убежденно произнес Петр, похлопывая отца по плечу. — Ты четыре немецких танка подбил! Наверное, не фунт изюму! У тебя все получится!

— То танк, а то «русского», — ответил Егор. — Это, Петя, не одно и то же.

Сняв пиджак, он вышел на середину комнаты. Гитарист продолжал не спеша щипать струны. На ногах у Егора Осиповича были черные ботинки, на которых ссадины и потертые места он старательно закрасил гуталином. Крылов топнул ногой, ударил ладонь об ладонь, затем хлопнул себя по груди, по коленкам. Парень заиграл сосредоточенно, приловчился к тому, как двигался Егор. Сперва Егор Осипович перебирал ногами довольно вяло, затем поживее. Вместе с ним стала плясать бойкая черноглазая и румяная девушка, и старик начал расходиться. Он плясал и вприсядку и выделывал всякие известные ему коленца, отстукивал каблуками дробь и крутился вокруг партнерши. Егор Осипович дышал все труднее, сбивался с темпа, хотя гости и сын со снохой воодушевляли его, хлопая в ладоши. Наконец гитарист прекратил играть и, сморщившись, стал дуть на палец. Девушка, смеясь, отошла к столу, а Крылов, у которого рубаха взмокла между лопатками и побледнело лицо, почти без сил опустился на стул.

— Давно не плясал, — произнес он, переводя дух, улыбаясь сконфуженно и удовлетворенно. — Аж мокрый весь.

— Ну! Так, батя, нельзя! Так сердце можно сорвать! — сказал ему укоризненно Петр, суетясь вокруг отца. — Может, водички глотнешь?

— Нет, не надо. Уже ничего. Прошло… Сердце у меня еще хорошее. Годы, конечно, и то, что вина выпил… оно все-таки тоже сказывается…

После того как молодые люди кончили восторгаться им и кричать в его честь «ура», они запели под гитару что-то громогласное и забавное, но чуждое Егору Осиповичу. Он добродушно слушал, пристукивал ногой, а по окончании песни сказал гитаристу:

— Нет, вашей музыки я не знаю.

— Не понравилось, что ли?

— Исполняете вы неплохо, — тактично заметил Крылов. — Но я вашей музыки не знаю.

Жена Петра кинулась к радиоле, установленной возле стены на ножках, положила на диск пластинку, и зазвучала эстрадная музыка. Молодежь начала танцевать упоенно, с энергичными телодвижениями, а Егор Осипович остался с гитаристом. Ему очень захотелось с кем-нибудь сердечно поговорить, рассказать о своем фронтовом прошлом, о боях и о погибших друзьях-товарищах, о том, как самолично подбил из артиллерийского орудия четыре танка. Сыну и снохе он не раз про свой подвиг рассказывал, и им его уже надоело слушать. Гитарист неожиданно завел разговор сам. Поглядывая на танцующих, он спросил:

— Правда, что ли, будто вы подбили четыре танка?

С трудом сдерживая себя, Егор как бы неохотно произнес:

— Да… Всяко бывало… Оно в тот раз как получилось: я их, по сути дела, со страху долбанул.

— Как это — со страху? — недоверчиво сказал гитарист. — Четыре танка — со страху?

— Со страху! — воскликнул Егор, увлекаясь. — Ей-богу! Ну, сам посуди! Я сперва побежать хотел! А нет, думаю, танки меня из пулеметов в спину расстреляют! Думаю: если из пушки буду по ним палить, шанс все-таки есть, а как побегу — все, кранты! Я один в тот раз у орудия остался. Весь расчет убило. Наводчик Гайнатуллин, татарин по национальности, тот еще был живой, корчился, а старший сержант Рудаков и заряжающий Игнатьев уже померли. Я был подносчиком снарядов. Такой меня взял страх!..

Но тут к гитаристу приблизилась та бойкая черноглазая девушка и потянула его танцевать. Парень поднялся, отдал Егору Осиповичу гитару и развел руками, затем произнес:

— Не обижайтесь. Извините. Сейчас только станцую, и еще поговорим.

Егор, оставшись один, мотнул головой и усмехнулся. От нечего делать он стал тренькать на гитаре, на одной струне, приблизив глаза к грифу, чтобы лучше было видно, где нажимать.

К нему подсел сын Петр. Он помахал ладонью перед своим вспотевшим лицом, оттянул и потряс рубашку на груди, потом, обняв отца за плечо и ласково глядя, произнес:

— Ну как, батя? Все путем? Молодец ты у меня! Молодец!

— Вы у меня тоже молодцы, — тепло отвечал довольный Егор Осипович, — Посмотреть приятно. Молодые, счастливые… Мать бы ожила, увидела тебя с Таней. Внука бы на руках подержала. Поглядела бы она теперь на вас…

— Да, батя! Это точно! Правильно ты говоришь! Очень верно!

— Скучаю я по ней, Петя, — признался Егор. — Иной раз сильно скучаю. Вот сейчас гляжу на тебя, а сам про нее вспомнил, мать вижу. Ты лицом очень похож на мать. Подожди… грустно мне вдруг сделалось. Не заплакать бы, чего доброго…

— Ну, это ты зря, батя! Зря! Это ты напрасно! Тебе плакать нельзя! Особенно в такой день! Может, спляшешь по-нашему? Еще разок тряхнешь стариной? У тебя получится! Только так, чтобы сердце не сорвать!

— Нет, сынок, — ответил Егор. — Я вашей музыки не знаю. Пойду, пожалуй, пройдусь. Проветрюсь. Вы не обращайте на меня внимания. Гуляйте себе. Вы молодые — и гуляйте, как душа требует.

— А ты на нас не обижаешься? — спросил Петр.

— Да нет! Что ты, сынок! За что мне на вас обижаться?

— Ну, тогда добро! — сказал Петр. — Добро! Держи пять! Конечно, тебе с нами не интересно! Я это очень хорошо понимаю! У нас свои интересы, а у тебя свои! Ты к дяде Ване сходи! Вам с ним будет интересно! Ну, батя, посошок на дорожку! На, я тебе налил! Балалайку-то поставь сюда! Поехали!

— Посошок? — произнес в раздумье Егор Осипович, прислоняя гитару к стулу. — Пожалуй, можно.

— Ты, батя, только ешь, ешь!.. Закусывай как следует!..

«Дядя Ваня», доводившийся Егору родным братом, проживал в другом конце города. Они не раз уговаривались отметить День Победы вместе, но их встреча расстраивалась из-за самого Ивана Осиповича. Во время войны он служил матросом эсминца, воевал иа Севере и с тех пор хранил бескозырку, тельняшку, суконную форменку с фронтовыми наградами, флотские «клёши» и ремень с бляхой. В День Победы, облачившись во все это, он почему-то усаживался на пол, а не за стол, стелил газетку, ставил стакан с вином, кое-какую еду и говорил:

— Имею право.

Жена Ксения осторожно корила Ивана Осиповича — лишь за то, что из-за него они нарушили обещание и не пошли в гости к Егору. Потом Иван засовывал руки в карманы и в полной форме матроса Военно-Морского Флота ходил за супругой, втягивая в плечи голову, манерничая и напевая:

Жена Ксения смеялась и говорила:

— Пой не пой, а все равно больше не получишь.

Вспомнив теперь обо всем этом, Егор усмехнулся про себя и стал собираться. Он надел на голову летнюю шляпу, раскрыл дверь и, точно выброшенный из квартиры громко звучавшей танцевальной музыкой, спустился по лестнице, выйдя из подъезда, на минуту задержался возле своего дома, глубоко вздохнул и стал слушать, как радиола, поставленная где-то на подоконник, играет военную песню, до слез волнующую, создающую наплыв воспоминаний:

Жаль было Егору, когда эту песню заглушила другая радиола, из которой внезапно рявкнул заграничный ансамбль.

Стемнело. Некоторые окна засветились. Перед подъездом сидели на лавочке две старухи. Егор Осипович им поклонился.

Он вышел на улицу, которая была хорошо освещена и не по-вечернему многолюдна. Звуки движения автотранспорта, разговоры и неожиданно вырывающиеся откуда-то радиопередачи соединялись в странную ненавязчивую какофонию. Крылов медленно шел и переполнялся не горечью, но скорбью. Встречавшиеся ему по дороге фронтовики, украшенные орденами и медалями, напоминали Егору Осиповичу боевых друзей-товарищей. Он начал высматривать среди них людей, похожих на бойцов его орудийного расчета. Если вон того, приземистого, кряжистого и несколько кривоногого, одеть в солдатскую одежду военных лет, то он будет похож на наводчика Гайнатуллина. А вот высокий и статный — вылитый старший сержант Рудаков. Правда, лица не видно — идет спиной к Крылову; у него нет одной руки, и рукав пиджака заправлен в карман. Третий, костлявый, удивительно подвижный и веселый, то и дело оборачивающийся к своим приятелям и что-то им рассказывающий, — точно заряжающий Семен Игнатьев… Печаль теребила Егору Осиповичу душу, вкрадчиво сдавливала горло, и словно мал ему становился воротник рубахи, казалось, слишком туго затянут галстук, и слезы щекотали в носу и застилали глаза. «Твой дружок в бурьяне неживой лежит… Выстрел грянет — твой дружок в бурьяне…»

«Эх!..» — вздыхал Крылов, тряся головой.

Парни и девушки в отличие от седых степенных фронтовиков вели себя на улице шумно. Глядя на них, Егор Осипович стал думать: хорошо, что все эти молодые люди ничем не омрачены, веселы и бойки, сыты и модно одеты. Стало быть, не зря гибли его друзья-товарищи. Он где-то слышал, будто во время войны каждую секунду погибал один человек: на счет «раз» — Гайнатуллин, на счет «два» — Игнатьев, на «три» — Рудаков, и теперь мысленно, с чувством грустного превосходства повторял: «Так-то, ребятки! Так-то, мои хорошие!..» Ему посчастливилось остаться в живых, но ведь и он не так уж мало сделал, чтобы нынче беспечно гуляла молодежь и по ночам сохранялась тишина…

Выпитое вино все же давало себя знать, Егор Осипович будто не шел, а парил на воздушном шаре, подвешенный в пространстве. Он мыслил сумбурно, хотя не помышлял совершить легкомысленный поступок. «Нужен я тут кому или нет?» — подумал он, глядя на молодежь, снующую в электрическом свете; затем снова потеплел душой, переполнился печалью и желанием рассказать про войну.

«Эх, ребятки вы, ребятки!..»

— Гуляем? — приветливо сказал он, поравнявшись с одной юной парой, и повторил с улыбкой, когда парень и девушка удивленно посмотрели на него, на его награды: — Гуляем? Вечерок, конечно, добрый. В такую погоду нужно погулять. Грех дома сидеть…

Парень был в толстой, видимо, ручной вязки, шерстяной безрукавке, надетой поверх темной сорочки, и в потертых джинсах. Его детское лицо выражало самоуверенность. На шее у него висела цепочка с медальоном, черневшим на распахнутой груди. Длинные белокурые волосы были ему по плечи. Узкие джинсы обтягивали молодого человека, и он двигался точно выхоленный бульдог. Девушка, привлекавшая не красотой, но свежестью, которая, к сожалению, с годами исчезает, была тоже в джинсах, но, в отличие от своего приятеля, тонка и стройна. Она обеими руками держалась за его опущенную руку и переступала с ноги на ногу.

— Теперь что не гулять! — продолжал Егор Осипович, видя, что они в ответ тоже улыбаются. — Ни жарко ни холодно! Вот когда была война!.. Хотите верьте, хотите нет, а я четыре танка из орудия подбил!

Они стесненно помолчали, затем девушка спросила:

— Прямо вот вы? Один?

— А кто же? Я самый, — важно отвечал Егор Осипович. — Не глядите на меня, что я такой щуплый.

— Как же вы их один подбили?

— Из пушки. Из сорокапятки.

— А вы — не того? — спросил юноша баском, с иронией человека, рассуждающего по принципу: раз я сам не видел, значит, этого не было. — Не загибаете?

— Нет, — отвечал Крылов. — Не загибаю.

— Не обижайтесь на него, — сказала девушка о своем приятеле и обратилась к тому с упреком: — Перестань, Стасик! Ты разговариваешь с человеком старше себя!

— Вы что, правда, обижаетесь? — сказал Егору Осиповичу юноша. — Тогда извините.

— Нет, не обижаюсь. К чему?.. А танки я действительно подбил. Как оно было — вставил снаряд, прицелился и долбанул. Гляжу: попал головному как раз в правую гусеницу…

Он стал рассказывать слишком горячо и от волнения заикаться, но потом заметил, что они хотя и вежливо его слушают, но стараются идти медленнее, чтобы незаметно отстать. Тут Егор Осипович почувствовал себя неловко и виновато подумал, что отнимает у них время.

— В общем, как говорится, было дело под Полтавой, — произнес он, сконфуженно смеясь. — Ну, вы идите вперед, а то я вас задерживаю.

«Молодые еще», — неопределенно подумал Крылов, сожалея, что расстается с парнем и девушкой.

Потом он опять задавал себе смутный вопрос, напрягая мозг и почему-то тревожась: «Нужен я здесь кому или нет? Вообще, нужны мы все? Мы, то есть фронтовики. Может быть, так: повоевали свое, попогибали — и с глаз долой?» Но вслед затем делал выводы, свойственные человеку доброй и честной натуры: «Откуда у тебя, Егор, столько зла? Что ты хочешь — чтобы про тебя кричали на улице? Вот он, мол, Егор Крылов! Глядите! Он воевал и четыре немецких танка подбил!..»

Ему казалось, что народ откуда-то все прибывает, и вот уже несколько раз Крылову пришлось почти протискиваться меж прохожими. Извиняясь перед теми, кого задевал, он двигался без определенной цели, и ему была приятна вечерняя прохлада, нравилось множество людей, обилие электрического света, и просто нравилось идти и думать.

Охота найти себе слушателя не покидала Егора. Теперь он увидел впереди другую пару, людей посолиднее, лет тридцати — тридцати пяти. Мужчина был статный, в хорошем костюме и в очках; а женщина — немного полная, в удлиненной юбке, шерстяном жакете и в туфлях на высоком каблуке. Егор Осипович нагнал их и произнес:

— Добрый вечер, молодые люди.

— Добрый вечер, — сказала женщина, но, впрочем, таким тоном, каким говорят интеллигентные люди с плохо воспитанными.

Мужчина добавил:

— Если не шутите, то добрый вечер.

— Да нет, не шучу, — отвечал Егор Осипович, усмехаясь. — Просто одному скучновато. Хочется поговорить. Хочется, чтобы тебя послушали.

— О чем же вы хотите поговорить? — вежливо спросил мужчина.

— Так… Про разное. Про войну… Вы, извиняюсь, кто будете по профессии?

— Инженер. А жена моя, если угодно, педагог, учительница.

— Ага. Я так и подумал, — сказал Егор Осипович. — Про жену вашу подумал, что она или бухгалтерша, или учительница. А про вас — или доктор, или инженер. Что-нибудь в этом роде. А я токарь. По седьмому разряду. Теперь на пенсии. Но все равно помаленьку тружусь.

— Очень приятно, — сказал мужчина и кивнул. Иронии в этом кивке простодушный Егор Осипович, конечно, не заметил. Женщина поглядывала то на своего мужа, то на незнакомого человека. — Так о чем вы хотели поговорить? — опять спросил мужчина.

— Про войну, — повторил Егор. — Дело в том, что я ее… от звонка до звонка… Самолично четыре немецких танка подбил. Вообще-то, наш расчет уничтожил побольше. А я вот четыре танка — самолично, в одном бою. Прошу, конечно, извинить за нескромность…

— Это очень интересно, — многозначительно произнес мужчина и кашлянул.

— Еще бы! — отвечал, загораясь, Крылов. — Хотите, расскажу? Я хорошо умею рассказывать!

Мужчина заколебался с улыбкой, потом все так же любезно ответил:

— Мы бы с женой вас с удовольствием послушали. Но поймите сами… Вам лучше идти домой. У вас есть родные?

— Есть. Сын и сноха.

— Как же они отпустили вас одного?

— Я сам ушел, — сказал Крылов и добавил с упреком: — Между прочим, что плохого в том, что я выпил? Чай, не каждый день… Ну, выпил. Свои боевые сто грамм… Чувствую себя в норме. Не хулиганю, никого не обижаю. Что плохого?..

Мужчина подумал и тактично ответил:

— Я не говорю, что вы сделали что-то плохое. Но вам лучше было не выходить из дома. Все же вы не молодой человек. У вас, наверное, здоровье слабое. Вон вы — провоевали всю войну.

— Вам может сделаться плохо, — сказала женщина с сочувствием. — Вы можете где-нибудь упасть или заблудиться.

— Да, да, ступайте домой, — сказал мужчина. — Может быть, вас проводить?

— Нет, провожать меня не надо, — ответил Егор Осипович, усмехаясь. — И бояться за меня не надо. И учить не надо. Я уже вышел из того возраста. Вот какое дело. Не упаду и не заблужусь. На здоровье пока не жалуюсь. Дай бог всякому. Извините, конечно. Всего хорошего. Так хотелось поговорить…

И он замедлил шаг, размышляя с досадой: «Ну, что им — трудно было со мной поговорить? Что стоило? Убыло бы у них? Все равно ведь просто так ходят. А я бы поговорил — и мне хорошо, и им интересно». Но тут же опять почувствовал себя виноватым и сокрушенно подумал: «В самом деле, чего я им всем, старый хрен, надоедаю? Чего пристаю? У меня всегда так: как попадет шлея под хвост, сразу развязывается язык, начинаю трепаться точно баба. Ах, не надо бы пить «посошок»! Все дело испортил!.. Вот теперь голова стала кружиться. Во рту пересохло. Сейчас водички бы… А теперь плакать хочется. Может, в самом деле домой повернуть?..»

Егор Осипович вздыхал, тряс головой и что-то приговаривал, как это делают люди незаметно для самих себя в минуты нарастающего волнения. Улица по-прежнему была оживленной. Опять проходили фронтовики. Ярко светили фонари. Шелестело и топало множество ног. Проносились машины и, сбавляя скорость на перекрестке перед светофором, повизгивали тормозами. Разные мысли, теперь лишь печальные и удручающие, мелькали в голове Егора Осиповича, и он то снова видел свой орудийный расчет, то вспоминал жену, мать Петра, умершую пять лет назад от рака, и мысленно повторял тяжкий для него разговор с нею: «Ну, что, Екатерина Николаевна, поживем мы еще с тобой?» — «Поживем, поживем, Егор!» — «А что невесела?» — «Да нет, не невесела. Просто что-то у меня вот здесь болит». — «Ты бы к доктору пошла», — «Да я вчерась ходила. Анализы велел сдавать…»

«Куда они все идут?» — подумал он вдруг.

Народ двигался теперь в одну сторону. За ним пошел и Егор. Заметив, что приближается к центральной площади, Егор Осипович воскликнул про себя: «Ах ты господи! Совсем позабыл! Нынче же открытие Вечного Огня! Возле памятника! Вот туда все и идут! Пойду и я! Может, еще поспею!»

Открытие Вечного Огня было назначено на десять вечера — вероятно, с той целью, чтобы церемония выглядела торжественнее и Огонь в ночи был бы виднее и, подсветив окружающие предметы зловеще-траурным светом, создал некоторую иллюзию отблеска боев и военных пожаров. Крылов услышал ружейный залп, второй, третий, и понял, что Огонь уже зажгли, а теперь солдаты салютуют выстрелами из винтовок. Выстрелы прекратились. Оркестр заиграл Гимн.

Наконец Егор Осипович увидел и сам Огонь. Он был единственным источником света на затененной сейчас площади. Площадь с одной стороны была ограничена городским парком, с другой — продолговатым Дворцом пионеров. Огонь горел как раз посредине ее. У Огня в почетном карауле стояли два вооруженных солдата. Небольшое, но стойкое пламя лохматилось, вздрагивало на слабом ветру и тускло освещало памятник, который располагался позади чаши-горелки, оправленной каменными плитами. На памятнике, отшлифованной гранитной глыбе, виднелся барельеф: под развернутым знаменем бойцы идут в атаку. В полумраке проступала и угадывалась высеченная подпись: «Вечная память героям, павшим в боях за Родину!»

Вокруг Огня собрались люди, большая толпа. Они заполнили площадь и ступеньки, ведущие к Огню и памятнику. Несколько мальчишек искали под ногами стреляные гильзы в том месте, откуда недавно воинское подразделение производило салют. Перед ступеньками возвышалась трибуна, обтянутая кумачом. На трибуна стояли представители городских властей, и один из них говорил по микрофону. Егор Осипович подошел поближе к трибуне, кого-то потеснив.

Оратор продолжал:

— …Ведь недалеко то время, когда мы будем разыскивать последних живых участников Отечественной войны, как разыскивали, например, последних героев крейсера «Варяг». Говорят, еще не так давно в какой-то деревеньке умер старик с белой бородой. Ему было за сто лет. Он служил матросом на «Варяге» и участвовал в героическом бою с японцами… Останется когда-нибудь и последний участник Отечественной войны… Стоит ли ждать этого времени? Не лучше ли сейчас отдать фронтовикам дань уважения? Они уходят! Их становится все меньше!..

Будто теплое ласковое облачко вмиг обволокло Егору Осиповичу душу. От той удрученности, какая недавно овладела им, не осталось и следа, и он, уставившись на оратора, радостно, почти восхищенно подумал: «Так, так, сынок! Все, как говоришь, так оно и есть! Дай бог тебе здоровья! Вырос умницей!»

Оратор говорил ярко, незаученно. Чувствовалось лишь некоторое тяготение к привычным оборотам, но речь лилась из самой души. Он скрывался в тени, и не разобрать было, каков приблизительно его возраст, но по звонкому голосу и энергичной жестикуляции было ясно: мужчина этот еще достаточно молод.

«Так, сынок!» — все повторял Егор Осипович, кивая в такт своим мыслям.

Рядом с ним тихо делились мнениями:

— Очень хорошо говорит.

— Толково…

Речь закончилась. И вдруг ярко вспыхнули фонари на столбах и на специальных подвесках, протянувшихся через площадь. Почетный караул остался возле Огня, а толпа пришла в движение: одни начали расходиться, другие искали знакомства и возможности поговорить. И здесь между ветеранами Егор Осипович увидел немало парней и девушек. Вновь почувствовал старый солдат прилив сердечного тепла и желание рассказать кому-нибудь из молодых о себе. Добродушно переждав, когда двое ребят перестанут шутливо бороться, Егор сказал:

— Я молодым был, любил бороться.

Ребята были высокого роста, оба с длинными волосами и в узких штанах. Один из них, курносый и лупоглазый, ухмыльнулся и ответил:

— Тебя одним пальцем можно положить.

— Да нет, не положишь, — произнес Крылов. — Это так только кажется. Я, может, не очень силен, да ловок. Между прочим, мальчишки, я на войне четыре танка в одиночку подбил.

Теперь они уставились на него насмешливо. Затем второй, по виду более серьезный и возмужалый, чем первый, воскликнул:

— Иди ты! Ни за что бы не подумал!

Лупоглазый же покачал головой и опять ухмыльнулся, но без слов.

— Не верите? — спросил Егор Осипович.

— Что-то на тебя не похоже, — сказал второй, смерив Крылова взглядом с головы до ног. — Шпендель ведь ты!

«А ты мне что «тыкаешь»? И «шпинделем» что называешь?» — хотелось произнести Крылову, однако он смолчал, почувствовав в этом фамильярном обращении к себе не неуважение, а невоспитанность, которую, как известно, устранить одним махом нельзя.

— Мало ли что не похоже, — ответил он. — Все равно правда. Хотите, расскажу?

— Ну, давай! — весело сказал второй. — Валяй! Поскорее только! Загибай, да не очень!

— Брось ты, Артем! — произнес лупоглазый. — Пошли. Что ты взялся тары-бары с ним разводить?

— Если тебе не интересно, уходи, — сказал ему Егор Осипович, внешне смутясь, но заглушив в себе раздражение. — Уходи.

— Ладно, — сказал второй приятелю. — Ступай. А я послушаю. Беги, беги! Чего стоишь?

Тот пробурчал что-то, отошел к другим юношам и вместе с ними скрылся в толпе.

Егор заговорил не откладывая и очень серьезно:

— Дело, сынок, было так. Воевали мы тогда под Наро-Фоминском, знаешь, Московской области, еще в самом начале войны. Немцы пёрли на Москву. Ихняя танковая колонна нацеливалась форсировать речку Нару. Мы им не давали. Вот и все. Я был подносчиком снарядов при полевом орудии сорок пятого калибра. Расчет весь убило, окромя меня. Сам я до смерти перепугался и уж хотел пятки смазать, драпануть. Потом думаю: как побегу, они меня в спину из пулеметов застрелят, а буду палить по ним, глядишь… всякое бывает. Ну, зарядил бронебойным, прицелился, вижу: головному в правую гусеницу попал. Закрутился он как ошпаренный. Оттеда танкисты немецкие полезли, смешались с пехотой. Тогда я долбанул разрывным, потом хватаю автомат — и пошел косить… Гляжу, второй танк напирает. Я снова бронебойным…

Он рассказывал все суше, все неохотнее, но, обратив вдруг внимание, что паренек слушает заинтересованно, удивился и обрадовался. Когда он умолк, Артем нетерпеливо произнес:

— Ну, давай, давай, отец! Чего остановился?

Избавляясь от скованности, Егор Осипович заговорил почти весело и начал жестикулировать:

— Ну что?.. Осмелел я. Приободрился. А тут третий с четвертым: один слева, в тыл мне заходит, другой прямо на пушку прет. Нет, думаю, врешь! Больше не напугаешь! Если уж я спервоначалу не побежал, то уж теперь не побегу! Палят, конечно… Снаряды ихние так и ложатся вокруг. Взял я сперва на прицел того, что в психическую атаку на меня шел. Потом разворачиваю орудие — и по другому. Кы-ы-ык я его!..

Тут Крылов, в возбуждении исказив лицо, со всей силой махнул кулаком и, не удержавшись, покачнулся. Тотчас сбоку от него кто-то захохотал. Обернувшись, Крылов увидел, что смеется очень полный, с круглыми щеками парень, тоже длинноволосый, одетый в тенниску, выпущенную на брюки, как это любят делать люди с большими животами. Кроме него Егор Осипович с удивлением заметил вокруг себя других слушателей, юных и фронтовиков. Смутившись, он сказал полному:

— Ну что скалишься? Чего тебе смешно?

Тот продолжал смеяться.

— Расчет весь убило, — хмуро произнес Крылов. — Заряжающему Игнатьеву попало в живот.

— Он палец перочинным ножиком обрежет и то заорет «ой, мама», — сказал Артем про полного. — Заорет и йодом побежит смазывать. Что ты ему, отец, объясняешь?

Полный умолк и, наверное, обиделся, но начать отстаивать свою честь не решился, только помахал у виска ладошкой, изображая для Артема ослиное ухо. Видимо, они тут все друг друга знали.

— Вон ты какой… справный, — добродушно сказал Егор Осипович, оглядывая полного. — Крепенький какой да пузатенький.

— Его, отец, велосипедным насосом надули, — оказал опять Артем. — Вставили насос — и накачали. Если где проколоть, то весь воздух выпустится. Как из мячика. Останутся кожа да кости.

Все, кто слышал этот разговор, весело засмеялись. Засмеялся и Егор Осипович, махнул рукой и сказал Артему:

— Ладно тебе.

А про себя подумал: «Остер на язык. И умен. Если его посадить за пулемет, там и останется. Такие умели воевать».

— Таких, как он, давить надо, — сказал Артем серьезно. — До последнего.

Полный отошел и больше не показывался.

— Ничего он особенного не сделал, — произнес Егор Осипович примирительно, рассчитывая сказать Артему что-нибудь приятное.

Но тут к Крылову протиснулся коренастый рыжий и словоохотливый фронтовик.

— Ты, корешок, я не слышал, из какого орудия танки-то подшиб?

— Из сорокапятки, — отвечал Егор Осипович.

— Из пушки сорок пятого калибра… один четыре танка? — произнес рыжий с большим сомнением.

— Представь себе, — спокойно ответил Крылов.

— Не может того быть! — заявил рыжий и обернулся по сторонам, ища поддержки. Некоторые забормотали что-то неопределенное; но один, высокий, в кепке, мрачноватого вида мужчина, выступил из тени, чтобы решительно поддержать Егора Осиповича:

— Нет, не врет он! По всему видать! Старший сержант Аликанцев, раненый он уже даже был, кровью истекал, восемь танков из сорокапятки уничтожил! Ты что, не знаешь, из истории войны?

— Не знаю, — сказал рыжий и коренастый. — Все равно не может быть.

— Ты сам-то в каких войсках воевал? — спросил высокий.

— В морфлоте. На подлодке. На «щуке».

— Чего ж тут права качаешь?

— Так. На всякий случай, — ответил коренастый высокому и вновь обратился к Крылову: — Ты что, корешок, за танки-те получил?

— Вот, — Егор Осипович дотронулся рукой до ордена Славы II степени и, наклонив голову, посмотрел на орден. — Вот это.

— Чего же тебе Героя не дали? По делу навроде заслужил.

— Ты в каком году пошел на войну? — спросил у него Крылов.

— В сорок третьем. Как девятнадцать мне исполнилось.

— Ага, я вижу, что ты помоложе, — сказал Егор Осипович. — Правильно, тогда за четыре танка Героя уже могли дать.

— А третьей степени за что получил? — справился рыжий.

— Так… За одно дело. Долго рассказывать. Потом ты спросишь, за что дали Красного Знамени. А мне некогда. Мне домой пора. Меня сын и сноха дожидаются.

— Все же, корешок, лучше бы они тебе вместо Знамени дали Славы I степени. Для полного комплекта, — знающе произнес рыжий.

— Красного Знамени, уважаемый, я еще раньше заработал. Еще в финскую войну. Ладно, товарищи. Всего доброго. Мне надо домой. Я пошел.

Он еще, чтобы распрощаться подушевнее, снял шляпу и помахал ею, кланяясь. Вышло у него это как-то забавно, так что все засмеялись, и сам Крылов тоже засмеялся. Раздались голоса, приветливые и насмешливые.

— Всего тебе, земляк! Будь здоров, бог войны! Один-то дотопаешь?

— Дотопаю, дотопаю! — добродушно отвечал Крылов.

— Давай, отец, я тебя провожу, — предложил ему Артем, про которого Егор Осипович, разговорившись с фронтовиками, уже успел забыть. — Возьму тебя под руку и двинемся помаленьку.

— Давай! — отозвался старик с радостью. — Проводи! Что-то я нынче притомился.

В заключение кто-то сказал об Артеме:

— Парень — молоток.

Было уже поздно, и теперь на улицах стало малолюдно. Одиноко горели фонари. Каждый шаг в пустынных переулках слышался очень хорошо, и его звучание повторяло эхо. Егор Осипович шел, покачивая головой и что-то незаметно для себя пришептывая. Ноги у него от усталости, как принято говорить, заплетались, и он вдруг нагружал Артему руку резкими движениями. Крылов непроизвольно улыбался и старался понять: откуда оно взялось у него — это странное ощущение сбывшихся надежд; потом, вспомнив, что идет не один, удивился и стал тепло думать про Артема: «Хороший он. Не оставляет меня. В бою, наверное, тоже не оставил бы».

— Не бойся, отец, — приговаривал Артем, — я тебя не брошу. Доведу до самого дома.

— Спасибо, сынок! — благодарно отвечал Егор Осипович.

— Дальше-то что было? — спросил юноша. — Танки все подбил, и больше ни одного, что ли, не осталось?

— Куда там! Только после того, как я четвертый подшиб, меня осколком в грудь навылет ранило.

— Как же они тебя, отец, не задавили? Жив-то ты как остался? Ну, давай, отец, давай!

— А там наши танки в атаку пошли. Танки и пехота. Потом я сознание потерял. Очнулся уже в госпитале.

— В общем, как в кино.

— Нет, сынок, в действительности было потяжелее.

— Да я понимаю, — сказал юноша. — Это я так. К слову пришлось.

— Тогда ладно… Ну, вот он, мой дом, — произнес Егор, останавливаясь. — Спасибо тебе. Прощевай, Давай с тобой расцелуемся.

— На, если хочешь. Целуй.

— Может, в гости зайдешь?

— Нет, некогда мне. В лестницу-то сам поднимешься?

— Поднимусь, поднимусь!..

Дверь Егору Осиповичу открыла Татьяна и, пропуская тестя в прихожую, воскликнула:

— Ах, папаша! Ну куда же вы запропастились? Разве так можно? Мы уже хотели идти звонить в милицию!

— Не сердитесь, ребятки, — отвечал Крылов-старший улыбаясь. — Я гулял. А погода-то! Погода-то!..

Из кухни показался сын Петр, усталый, лохматый, с воспаленными глазами. На нем был клеенчатый передник, а рукава рубахи по локоть засучены. Петр поспешил к отцу, обнял его за плечо и повел в комнату, заглядывая в лицо и укоряя:

— Ну, батя! Ну, ты даешь! Времени-то, знаешь, сколько уже? Ого!.. — Он взглянул на настенные часы, свистнул и объявил: — Без малого двенадцать! Вот так! — А потом добавил, успокаиваясь: — Ладно, все путем! Я тебя, батя, конечно, очень хорошо понимаю! Я тебя не виню! Ты сегодня что хочешь, то и делаешь!.. Ты где, вообще, был-то? У дяди Вани? Ну, я так и думал! Как он там?.. Плохо только, что ушел надолго!

Егор Осипович добродушно ответил:

— Где был, там меня уже нет.

В гостиной еще не вполне был прибран стол. Наведением порядка занималась Татьяна, а Петр, судя по его виду и по тому, что на кухне журчала вода, мыл посуду. В углу были составлены пустые бутылки. Беспорядок удручал; и электрическое освещение казалось тусклым. Кроме одного гостя все разошлись, Этот один похрапывал на диване, накрывшись одеялом с головой, но выставив ноги в носках и измятых штанинах.

— Ну что, батя, — Петр засуетился, показывая обеими руками, чтобы отец присел к столу, — по последней? На сон, как говорится, грядущий! Там нам с тобой еще осталось!

— Нет, — ответил Егор Осипович. — Пить вино я больше не хочу. Я желаю спать.

— Спать?.. — переспросил Петр с явным разочарованием; потом тряхнул вихрами и, исправляя нечаянно вырвавшуюся интонацию, поскорее согласился: — Ну, тогда добро! Добро, батя! Ложись баиньки! Таня, постели отцу!

Обыкновенно Егор Осипович спал в гостиной на диване. Но теперь диван был занят, и отцу поставили возле стены раскладушку. Крылов-старший сел на нее и начал раздеваться с таким загадочно-светлым выражением лица, что сын со своей женой переглянулись.

Когда он лег и накрылся, не очень аккуратно, поскольку, разомлев, тотчас начал засыпать, Татьяна взяла одеяло обеими руками и накрыла свекра как следует.

— Спокойной ночи, папаша, — произнесла она.

— Батя, спокойной ночи! — оказал за ней Петр и, наклонившись к отцу, ласково справился: — Говоришь, поплыл?

У Егора Осиповича уже не хватило мочи ответить голосом, и он лишь улыбаясь кивнул.