Кашевар Петрушкин, придя в себя, решил спасаться бегством во второй раз. Смятенный и разбитый, шёл он по дороге, как вдруг колени его подогнулись, руки вытянулись сами вперёд, и он стал на четвереньки и замер.

Спирт ещё заполнял его сердце и голову, и ему показалось совершенно ясно, что пришёл конец света.

Навстречу ему шёл высокий, даже громадный человек. Он вёл за повод двух знаменитейших коней эскадрона и красивейшую кобылу Облигацию.

Поперёк Чирья лежал безгласный Рожин, свесив руки и ноги по сторонам, что не мешало ему храпеть; положив ноги на шею Облигации, сидел в седле Мармор, размахивая шашкой; упав головой в гриву Чайничка, спал Корнилов, и голова его тряслась, как груша на ветке, и ему снилось, что мать поит его кофе. Позади всех, то двигаясь сбоку, то снова прячась, шатался Чурило. Все лошади едва держались на ногах, и это было видно любому глазу.

— Авдеев, — стоя на коленях посреди дороги, завопил кашевар, — меня прогнал от себя эскадрон, и мне некому варить теперь больше. Я вроде царя, которому дали по шапке. Защити, Авдеев!

— Иди к котлу, сальная крыса, — сказал Авдеев, замедляя шаг, — иди к котлу и хоть выдумай, да достань обед на завтра. Чтобы эскадрон был сыт! Сними с Мармора фазанов и приготовь под соусом — хоть выдумай, да приготовь!

Кашевар встал с колен, поймал Чурила за повод и повёл его почтительно, как будто это был конь бригадного.

На другой день эскадрон ел кашу с фазанами. Фазаны были налицо ещё с вечера, а откуда достал кашу Петрушкин и как — это навсегда осталось тайной.