1

Был серый холодный день. Ранние морозы заковали реки и озера в ледяные панцири — переезжай, где хочешь! Дороги бугрились замёрзшими кочками — по ним не разгонишься. Поэтому Арсен ехал не всегда так быстро, как хотелось. Где по дороге, а где — напрямик.

Деньги Сафар-бея очень пригодились. Через Болгарию и Валахию промчался за двенадцать дней. Лошадей не жалел: на базарах покупал свежих, выносливых и скакал дальше. А на разорённом Правобережье базары не собирались, потому и пришлось ехать помедленней, сохраняя силы вороного, купленного ещё в Бендерах.

В Немирове произошла встреча, едва не стоившая ему жизни. Арсен словно чувствовал, что в город этот, с которым связано так много горького, заезжать не стоит. Но будто бес нашёптывал на ухо: «Заезжай! Заезжай! Может, встретишь кого-нибудь из знакомых и узнаешь, что изменилось здесь после падения Юрася Хмельницкого».

И действительно — встретил! Лукавый одержал верх в его душе. Вместо того чтобы направить вороного в объезд, на белоцерковский шлях, Арсен потянул повод влево и поскакал прямо к Шполовцам.

Проезжая мимо двора бабушки Секлеты, остановился. Жива ли она? Посмотрел на заросший лебедою огород, на разбитое маленькое оконце, на распахнутые настежь двери, жалобно поскрипывающие от порывов ветра… Печально покачал головой: нет бабуси Секлеты. Пережила мужа, пережила сынов и дочек, внуков и правнуков, а затем угасла сама, как одинокая искра на пепелище. Развеялся по белу свету, вымер некогда многочисленный её род, и кто знает, нашлась ли добрая душа проводить старушку в последний путь?..

Арсен глубоко вздохнул. Будет ли конец несчастьям, со всех сторон терзавшим эту землю? Настанет ли долгожданный день, когда на подворьях защебечут весёлые детские голоса, из труб на крышах заструятся в небо седые дымки, а в хатах вкусно запахнет свежеиспечённым хлебом?

Он плотно сжал обветренные губы, почувствовав, как на глаза набежал туман.

«Что это ты, Арсен? Разрюмился, как старый Метелица! Ведь тебе до старости — ого-го! Или, может, обмякла душа от бесчисленных злоключений и забот?»

Он вытер кулаком непрошеную влагу. Тронул ногами коня. И тут заметил, что по улице к нему приближается отряд всадников.

Скакать в поле — неразумно. Не скроешься. Да, собственно, чего бежать, если он — чауш самого великого визиря?

— Эй, хлопец, кто ты такой? — крикнул издали передний человек в кожухе и надвинутой на глаза шапке-бирке. — Откуда и куда направляешься?

— Пусть тебя это не волнует, уважаемый… Где был, там уже нет. Куда еду, там не ждут! — ответил Арсен.

— О-о-о, какой ты, вижу, мудрый, парень! И ты смеешь так отвечать сотнику правителя? Храбрец, оказывается! Потому и хочется мне поближе познакомиться с тобой! — с издёвкой сказал тот же всадник, приближаясь, и вдруг воскликнул: — Ба-ба-ба! Кого я вижу! Никак сам Арсен Звенигора пожаловал, лопни мои глаза, если ошибаюсь! Вот так встреча! Не ожидал!

Арсен узнал Свирида Многогрешного и невольно вздрогнул: эта встреча не сулила ему ничего хорошего.

Тем временем остальные — судя по одежде, валахи[36] — окружили Арсена, и он оказался лицом к лицу со своим давним врагом.

Многогрешный сбил шапку на затылок, открыл морщинистый лоб, к которому прилипли редкие пряди седеющих волос. На лице его расплылась злорадная улыбка.

— Вот когда пташка поймалась! — воскликнул он, потирая руки. — Долгонько ты, голубчик, не показывался здесь! Заждался я тебя! Но теперь потешусь, запорожская сволочь! Теперь ты у меня и запляшешь, и запоёшь, и заплачешь, как обую тебя в красные сапожки! Ха-ха-ха!..

Смех Многогрешного был скрипучим, зловещим. Арсен не ответил.

— Чего молчишь? Онемел от страха?

— А я тебя вовсе не боюсь, дядька Свирид…

— Как это ты меня не боишься? Кажись, друзьями с тобой мы никогда не были…

— Но и врагами тоже, — слукавил Арсен, не желая углублять спор, грозивший опасными последствиями.

— Не были, говоришь? — Многогрешный от удивления даже глаза вытаращил. — Должно, от страха ты памяти лишился! Ну что ж, я напомню… Хлопцы, — обратился он к своим спутникам, — стащите-ка с него сапоги да угостите палками по пяткам! Пусть потанцует босиком.

Валахи быстро соскочили с коней и кинулись к Арсену. Ещё мгновение — и он будет лежать на земле, а эти сорвиголовы отдубасят его по голым ногам.

— Стойте! — закричал Арсен, выхватывая из-за пазухи бумагу, предусмотрительно заготовленную для него Сафар-беем. — Именем великого визиря приказываю вам — стойте!

Слова о великом визире подействовали магически. Валахи мгновенно остановились, растерянно переглянулись.

Многогрешный неистово заверещал:

— Что же вы!.. Хватайте его!.. — И начал вытягивать из ножен саблю.

Арсен протянул бумагу.

— Кто из вас понимает по-турецки?

— Я! — шагнул вперёд чернявый парень.

— На, читай!

Валах бросил быстрый взгляд на короткую надпись, на печать — и побледнел.

— Братцы, — прошептал он помертвевшими губами, — это чауш великого визиря… Чуть было сами не попали в беду.

— Не может быть! — продолжал бесноваться Многогрешный. — Дай сюда!..

Он выхватил бумагу, повертел перед глазами. Написанного не понял, но печать узнал сразу — и тоже побледнел.

— Проклятье! — процедил сквозь зубы. — Выкрутился, сукин сын! Ну, твоё счастье…

Многогрешный сунул Арсену в руки жёсткий жёлтоватый свиток и поскакал прочь. Валахи помчались за ним.

Арсен вытер пот с лица, постоял с минуту в раздумье, а потом решительно повернул коня на белоцерковский шлях.

2

До Новосёлок Арсен Звенигора не доехал: совсем неожиданно встретил всех своих в Фастове. Ещё издали увидел над городом сизые дымки, вьющиеся из труб. При въезде дорогу ему преградил часовой с мушкетом. Он выскочил из какой-то ямы, где прятался от пронизывающего ветра, закричал тонким голосом:

— Стой! А не то как стрельну, знаешь-понимаешь, тут тебе и каюк будет!

Арсен захохотал. Так это же Иваник! И откуда он здесь взялся?

Но смех Арсена разозлил часового не на шутку. Он подскочил, как петух, и ткнул дулом мушкета всадника в бок.

— Чего заливаешься, знаешь-понимаешь? Иль пьян, иль соседям разум раздал? Слазь с коня, разбойник!

— Иваник, неужели не узнал? Арсен я! Звенигора…

Иваник ошарашенно захлопал глазами, все ещё не узнавая в этом худом загорелом бородаче красавца Арсена.

— Не может того быть…

Арсен соскочил с коня, снял шапку. И тогда лицо Иваника прояснилось. Мушкет выскользнул из рук и покатился по мёрзлой земле.

— Арсен! Голубчик! Откуда ты?

Они крепко обнялись. На глазах Иваника заблестели слезы.

— От самого султана, Иваник! Из Стамбула! А ты как здесь очутился?

Иваник поднял мушкет, поправил на узких плечах свитку.

— Разве не знаешь?.. Семён Палий привёл нас всех в Фастов и сказал: тут нам жить! Земли занимайте, сколько сможете обработать, хаты выбирайте, какие поцелее… Крепость гуртом строим, знаешь-понимаешь, чтоб защита была надёжной. Вот мы и поселились здесь.

— А мои, мои-то где?

— Твои тоже… Внизу, над Унавой живут. Там хорошо — речка, луг, за речкой — лес. Правда, хатка маленькая, но не хуже, чем в Дубовой Балке. И что лучше всего — по соседству со мной… Неспроста говорится: выбирай не место, а хорошего соседа.

— Палия где можно увидеть? Случаем, не на Сечи он?

— Увидишь. В крепости он, поселился рядом с вдовой Семашко…

— О пане Мартыне ничего не слыхать?

— Про Спыхальского? Говорил Роман, что передавал пан весточку из Львова. Всех приветствует… Не забыл и про меня, и про Зинку. — Иваник подмигнул. — Тоже привет передал, знаешь-понимаешь…

Арсен улыбнулся в густую бороду, которую отпустил, пока ехал из Стамбула. Уж кого-кого, а Зинку не мог пан Мартын забыть: очень полюбилась ему молодица!

— Ну, веди, Иваник! — Арсен положил руку на хилое плечо соседа. — Сперва к Палию, а потом уже — домой… Прямо горю от нетерпения!

Они пошли по широкой улице. Около одного из уцелевших домов Иваник остановился.

— Скажу Остапу, чтоб подежурил вместо меня. А то у нас, знаешь-понимаешь, строго… Можно и батогов заработать от полковника, если плохо несёшь караульную службу!

Он шмыгнул в хату и через несколько минут вышел в сопровождении высоченного хмурого казака, вооружённого только саблей.

— Бери мой мушкет, — заторопился Иваник. — В случае опасности — пали, пане-брате, чтоб аж в крепости было слышно! А я мигом вернусь…

— Ладно, — буркнул мрачный великан и зашагал к окраине города.

Арсен внимательно осматривал все вокруг.

В городе немало руин и пожарищ. Но среди пепелищ стоят и уцелевшие от огня хаты: вьются дымки, во многих дворах хоть что-нибудь да обновлено — тут исправлены забор и ворота, там выбелены стены, а на некоторых хатах уже новые камышовые крыши.

Крепость встретила их гомоном, стуком дубовых трамбовочных баб, заступов и мотыг, цоканьем топоров. Здесь кипела работа. Одни забивали колья, другие делали земляную насыпь, а третьи из дубовых брёвен и брусьев мастерили ворота крепости.

Люди были так худы, измождены и ободраны, что Арсен ужаснулся. Откуда они? Будто одни нищие собрались сюда! Несмотря на холод, у многих, кроме латаной рубахи или видавшего виды лейбика[37], не было ничего. Редко у кого на ногах сапоги, а у большинства — постолы или лапти, из которых торчит какое-то тряпьё. Лица обросшие, в глазах — голодный блеск.

Арсен хотел было спросить Иваника, что это за люди, но тут заметил знакомую статную фигуру. Палий!

— Батько Семён! — Казак бросился к нему и по-дружески сгрёб полковника в объятия. — Батько Семён! Как я рад снова видеть тебя!

— Арсен?! — Палий не верил своим глазам и удивленно рассматривал казака. — И вправду, Арсен, собственной «парсуной», как говаривали киевские бурсаки… Да какой обросший, как дед!

— Вы все здесь — не лучше, — повёл рукой Арсен, указывая на людей, работающих у стен. — Откуда они собрались?

Лицо Палия помрачнело, он с болью произнёс:

— Сейчас, пожалуй, половина Украины так живёт… В военном лихолетье люди потеряли все: родных, кров, одежду… Начинаем мы на голом месте. Надо же как-то спасать себя!

— Что начинаем? — не понял Арсен.

— Жить заново, — ответил Палий. — Долго мы думали на Запорожье — что делать? Правобережье опустошено, разорено, истоптано татарской конницей. По Бахчисарайскому договору — ничейная земля… Но она ведь наша! И пока мы на ней живём, никто не сможет назвать её своей — ни султан, ни хан, ни господарь Валахии, ни король польский… Вот и кинули мы клич: кому негде приклонить голову, идите на Фастовщину, Корсунщину, Богуславщину — поселяйтесь, обрабатывайте землю, но сабель из рук не выпускайте! И вот начало — отовсюду потянулись горемыки, обиженные судьбой. Не было у них ничего: ни денег, ни одежды, ни семян, ни хозяйственной утвари. Зато принесли в сердцах справедливую ненависть к врагам, которые пустили их по миру, и священную любовь к своей земле. Бедные мы сейчас. Ой какие бедные! Зима только начинается, а у нас уже почти нечего есть… Вон видишь — казаны. В них дважды в день варим пшённый кулеш. Не кулеш — одно название! Но и ему люди рады…

— Как же вы зиму думаете прожить?

— Перебьёмся… Потуже затянем пояса, охотиться будем, рыбу ловить в Унаве и Ирпене. Но вся наша надежда на помощь.

— Чью?

— Москва поможет деньгами и оружием, Киев — зерном для посева, харчами. Свет не без добрых людей.

— В этом я много раз убеждался. Да вот — только что — отмахал путь от Стамбула до Фастова тоже не без помощи добрых людей. А там — и до Варшавы доберусь.

— Ты направляешься в Варшаву? С чем?

Арсен оглянулся: Иваник, выцыганив у кашеваров миску кулеша, хлебал жидкое горячее варево. Поблизости никого — каждый занят своим делом. Но все же Арсен понизил голос.

— Батько Семён, чтобы ты знал, я сейчас на службе у самого Кара-Мустафы… Вместе с Ненко…

— Погоди! — перебил Арсена Палий. — Пойдём-ка ко мне домой, а по пути ты мне все и расскажешь.

— Привёз я очень важную весть, — продолжил Арсен.

— Какую?

— Турки начинают войну против Австрии. Султан Магомет собрал громадное войско и повёл его под Вену… Я тороплюсь в Варшаву, чтобы предупредить короля Яна.

Палий нахмурился.

— Почему ты думаешь, что нужно предупреждать Собеского?

— Расправившись с Австрией, турки накинутся на Польшу… Ненко слышал это из уст Кара-Мустафы.

— Вот как?! Значит, когда падёт Австрия, а затем Польша, Магомет вновь бросит своё войско против нас. И тогда уже ничто не сдержит его!

— Мы с Ненко тоже так подумали и решили, что нужно обязательно предупредить поляков…

— Верно. Турок можно остановить только общими усилиями. Твоё решение ехать в Варшаву одобряю. А от себя пошлю письма в Москву и Батурин, чтобы и там узнали о замыслах султана.

— Спасибо, батько, за поддержку. Я был уверен, что ты согласишься с нами.

— Ещё бы! Как и покойный Сирко, я считаю, что среди многих врагов для нас сейчас самый злейший, опаснейший — турецкий султан… И вопрос стоит так: кто кого? Или мы сообща с другими народами, которым он угрожает, отсечём его загребущие когти, или же нас всех до единого вырежут. И на расплод не оставят…

— В страшное время мы живём, — задумчиво произнёс Арсен, перебирая в памяти большие и маленькие события, свидетелем которых пришлось ему быть. — Выстоим ли?

— Выстоим! Должны выстоять! Иначе — всему конец…

Они подошли к крыльцу большого дома, памятного Арсену ещё с прошлой зимы. В нем тогда жила старенькая бабуся с мальчиком и девочкой. Теперь дом был восстановлен: пахли смолой новые двери, белели обмазанные белой глиной стены, вместо выбитых стёкол в окна вставлены хорошо пригнанные доски. Вокруг дома все прибрано. Чувствовалось, что здесь хозяйничают заботливые женские руки.

— Прошу в мою хату, — пригласил Палий, — правда, временную. Здесь потом устроим полковую канцелярию. А покуда полка нет и с жильём у нас худо, поселили мы здесь Феодосию с детьми. Вдову Семашко. А я, собственно, постояльцем у неё. Можно сказать, в приймах, — улыбнулся Палий, поднимаясь на крыльцо.

— Ты, батько, ещё молодой, только за сорок перевалило. А Феодосия — красивая женщина. Да и покойный Семашко, помнится, завещал вам объединиться. Было бы правильно, если б вы с нею поженились…

Палий посерьёзнел. Приблизился вплотную к Арсену и тихо сказал:

— Я и сам так думаю, друг… Феодосия — женщина не только красивая, но и умная. И сердце моё склонно к ней. Но этого ведь мало!

— Чего же ещё нужно?

Палий шутливо толкнул Арсена в плечо.

— Пойми, я хочу, чтоб и меня полюбили! Только тогда я могу жениться. Присмотрись получше, а потом скажешь: любит она, по-твоему, меня или нет?

Палий вошёл в светлицу первым. Арсен заметил, что это не та комната, в которой когда-то жила старушка с детьми. Печи не было, зато стояла кафельная голландка, в которой весело пылали сосновые сучья. Посреди чисто вымытого, но уже потемневшего от времени пола лежал потёртый ковёр. На стене, за новым, недавно сбитым столом, висело оружие: мушкет, два пистолета, два татарских ятагана и богато инкрустированная сабля. Вдоль стен, прикреплённые к ним спинками, желтели свежевыструганные из сосновых досок лавки.

Здесь было шумно: четверо ребятишек — три девчушки и один мальчик — возились у стола, крича и смеясь. Тут же за шитьём сидели две женщины — Феодосия и старушка, которая когда-то осталась единственной жительницей Фастова. Теперь она со своими приёмышами жила у Феодосии, присматривая и за её дочурками.

— Кыш, цыплята! — с напускной строгостью прикрикнул на детей Палий. Но они ничуть не испугались — с визгом и смехом кинулись к нему и повисли на его сильных руках.

Поднялся ещё больший шум.

Звенигора улыбнулся, глядя на раскрасневшиеся детские лица, и про себя отметил, что Палий умеет привлекать к себе сердца не только взрослых, но и детворы. А дети, как известно, очень чутки к ласке и никогда не поладят с человеком чёрствым и равнодушным.

Феодосия посмотрела на старушку.

— Бабуся, прошу вас — заберите детей!

Старушка встала из-за стола, — теперь на ней были не лохмотья, как некогда, а вполне приличная одежда, — бросила своё шитьё в корзиночку, подхватила её сухой тёмной рукой и позвала ребят:

— Пошли тыкву кушать!

— Пошли! Пошли! — обрадовались те и шумной стайкой выскочили следом за ней в соседнюю комнату.

Палий проводил детишек ласковым взглядом, а потом, когда за ними закрылась дверь, обратился к Феодосии:

— Принимай гостя, Феодосия! Узнаешь?

Женщина вышла из-за стола. Остановилась перед Арсеном, всматриваясь в его лицо.

Была она стройна и, несмотря на свои тридцать пять лет и то, что имела троих детей, по-девичьи нежна. Пёстрая плахта и белая вышитая сорочка плотно облегали её складную фигуру. Чёрная блестящая коса закручена была сзади в тугой узел. Из-под чёрных бровей на Арсена смотрели прекрасные выразительные глаза, опушённые густыми ресницами.

У Арсена защемило сердце: эта женщина чем-то напомнила ему Златку, его далёкую, найденную, но не спасенную любимую.

Феодосия вдруг улыбнулась и протянула руку:

— Боже мой! Неужели Арсен?.. Как я рада… А где же Златка? Что с нею? — Пожатие её тёплой руки было неожиданно сильным. — Не нашёл?

— Нашёл… Но вызволить не успел… — с грустью ответил казак. — Ведь она в гареме самого Кара-Мустафы. Но я вызволю её! Возвращусь — и вызволю!

— Будем молиться за это… Прошу к столу.

Арсен попытался отказаться от угощения, ссылаясь на то, что у него мало времени и что он торопится домой, но Феодосия, видимо, обладала даром пленять людей — и ласковой улыбкой, и добрым словом, и той разумной женской твёрдостью характера, перед которой пасуют самые стойкие мужчины.

Она взяла казака за локоть, улыбнулась и, склонив набок голову, тихо сказала:

— Разве можно отказываться от хлеба-соли, когда их подносят от чистого сердца? — И повернулась к Палию. — Не так ли, полковник?

Как отметил про себя Арсен, смотрела она на Палия по-особенному, с затаённой нежностью и восхищением, которые прорывались сквозь присущую ей сдержанность.

— Конечно, голубушка… Арсен ещё молодой, и его следует проучить, чтобы знал, как пренебрегать гостеприимством друзей! — ответил Палий, доставая с полки обливные кувшин и три поставца. — Что там у тебя, хозяйка, в печи?

Феодосия поставила на стол миску горячих гречневых блинчиков, переложенных жареным луком, и три тарелки тыквенной каши.

— Чем богаты, тем и рады, — смущённо развела руками. — Надеемся на лучшее… А пока у нас с харчами туговато.

— Зато у тебя золотые руки, — похвалил Палий, наполняя поставцы квасом. — Ты и из ничего готовишь такое, что с тарелкой проглотить можно.

Феодосия зарумянилась от удовольствия, блеснув темно-карими глазами. Только слепой не заметил бы в этом взгляде настоящей любви и глубокой преданности. Арсен потихоньку толкнул Палия в бок: мол, что же ты, батько, смотри, как она тебя любит?

Палий поднял поставец, улыбнулся в усы.

— Ну, дорогие мои, выпьем кваску за все доброе: за твой, Арсен, приезд, за освобождение Златки, за наше здоровье!

— За счастье и здоровье хозяйки этого дома! — с чувством произнёс Арсен.

— Спасибо, — поклонилась женщина.

3

С горы, на которой вырастала фастовская крепость, спускались медленно. Коня Арсен вёл в поводу. Красный отсвет холодного зимнего заката за далёким темно-зеленым бором предвещал на завтра холодную погоду. Блестела подо льдом узкая, извилистая Унава.

— Твои, Арсен, выбрали себе чудесное место недалеко от речки. — Палий указал рукой в ту сторону, где на лугу растянулась цепочка хаток. — Я предлагал им на горе, но все дубовобалчане в один голос заявили: «Хотим внизу! Тут все напоминает Дубовую Балку: и речка, и луг, и высокая гора… Легче будет привыкать к новому месту». И я согласился — пускай… Было бы людям хорошо!

— А прежние хозяева не вернутся?

— Пусть возвращаются. Мы будем только рады. Земли всем хватит.

Внизу, на широкой ровной площадке неподалёку от домов, десятка два плотников трудились над какой-то необычной постройкой. Заметив удивлённо-вопросительный взгляд Арсена, Палий пояснил:

— Это будет церковь[38]. Маленькая, простая, но своя… На горе сохранился костёл — можно было бы перестроить, но люди заявили, что и шагу не ступят через его порог. Вот и строим. Надо. И причащаться, и венчаться, и исповедоваться. Как построим — тогда и я с Феодосией обвенчаюсь…

— А она тебя, батько, любит, — сказал Арсен. — Неужто сам не видишь?

Палий обнял Арсена за плечи.

— Дорогой мой, как это не вижу? Конечно, вижу. И отвечаю ей любовью. Придёт время — поженимся. Приезжай поскорее домой, чтобы попасть на свадьбу!

— Долгий ещё у меня путь, батько. Сначала — в Варшаву, а потом — на Дунай, возможно, под самую Вену.

— Да, долгий и опасный.

— Я бы не поехал туда… Но там ведь Златка… ждёт меня, надеется, что спасу.

Палий остановился у ворот, сплетённых из свежей лозы.

— Вот здесь живут твоя мать с дедусей! А рядом — Роман со Стёхой.

— Роман со Стёхой? Разве они уже поженились?

— Да. Своя семья — своя хата. Что может быть лучше? Хатка, правда, плохонькая, но они молодые — обживутся и поставят со временем новую. Место отменное! Огород ровный, низинный, за ним — левада, луг. Дальше — Унава. Хочешь — разводи гусей, уток. Хочешь — рыбу лови… Я тоже поселился бы здесь.

Видно было, что Палий влюблён в эти действительно прекрасные места. Но Арсен слушал его невнимательно. Через плетень он увидел такую знакомую маленькую фигурку… Мать!

Сердце его неистово забилось, готовое выскочить из груди, а ноги вдруг онемели, будто к земле приросли. Хотел побежать — и не мог. Только смотрел не отрываясь заворожённым взглядом. Мама! Маленькая, немного сгорбленная, будничная, как всегда. В свитке, которой, кажется, не будет износа, в сером шерстяном платке и старых заскорузлых опорках. Она стояла у открытой двери хлева и поила из деревянного ведёрка небольшую телку пепельной масти. Телка крепко упиралась растопыренными ногами в землю и, подталкивая мордой ведёрко, потягивала вкусное пойло. А рука матери гладила её по шее и за ушами, как ребёнка.

— Мама! — прошептал Арсен и почувствовал, как комок подступил к горлу. — Мама! — опять позвал он, на этот раз голос его прозвучал хотя и хрипло, но достаточно громко.

Мать подняла голову.

И вдруг ведёрко выскользнуло из её руки, пойло разлилось по земле.

— Арсен! Сыночек!

Она быстро, как только могла, засеменила к воротам.

Арсен помчался со всех ног и встретил мать посреди двора. Прижал к груди. Целовал её холодные, огрубевшие от ежедневной работы руки, шептал слова утешения.

Мать вытерла кончиком платка мокрые глаза, посмотрела на сына снизу вверх, спросила едва слышно:

— Один?

— Один, — вздохнул Арсен.

— Бедный ты мой, когда ж тебе, как другим, улыбнется долюшка? Когда перестанешь блуждать по свету?

— Сейчас, мама, на нашей земле ни у кого нет тихой доли. Одна беда лютует… Так разве могу я сидеть дома? Кому-то нужно со злой недолей бороться!

Мать охватила руками голову Арсена, притянула к себе, поцеловала в лоб.

— Бедная моя головушка! — И грустно улыбнулась Палию, который стоял поодаль и молчаливо наблюдал их встречу.

Послышался крик. Из соседнего двора, простоволосая, с растрёпанной пшеничной косой, бежала Стёха. Следом торопился Роман.

От крыльца, блестя розовой лысиной, семенил дедушка Оноприй, за ним степенно шагал Якуб.

Арсен переходил из объятий в объятия. Радостью светились лица. Для полноты счастья не хватало Златки…

Когда улеглись первые бурные чувства, вошли в хату. Она была небольшой, через сени на две половины. Чисто выбеленная, натопленная, пропахшая чебрецом, сушеными грибами, кислицей и желудями.

Мать сразу же кинулась к печи, чтобы приготовить обед, но Арсен остановил её.

— Не надо, мама. Я только что пообедал у полковника. А от чугуна горячей воды не откажусь — помоюсь с дороги.

Она начала растапливать печь, а сама прислушивалась к разговору. Говорил больше Арсен. Рассказывал о своих приключениях, о Златке, о Ненко, о новой войне, которую готовит султан, о том, что, хотя она направлена своим остриём на запад, смертоносным крылом может задеть и Украину. Когда же Арсен сказал, что домой он заглянул совсем не надолго — на одну ночь, завтра пораньше ему снова уезжать, мать побледнела, выпустила из рук ухват, в глазах её появились слезы.

— Ой, горюшко! Куда?.. Не успел на порог ступить, как опять в дорогу торопишься! Арсенушка, сыночек мой дорогой, сколько лет ты вот так мыкаешься! Ну хоть немножко отдохнул бы дома… Чтобы я насмотрелась на тебя, кровинушка моя родная!

Арсен подошёл к матери, обнял, прижал её посеребренную голову к груди.

— Не плачь, мама! Придёт время — вернусь навсегда. Тогда уж никогда не оставлю тебя, голубка моя седенькая! А сейчас — должен…

— Опять в Туретчину? — сквозь слезы спросила мать.

— И в Туретчину, и в другие края, — уклонился от прямого ответа Арсен. — На этот раз должен вернуться со Златкой.

— Дай боже тебе счастья, бесталанная твоя головушка! — И мать, рыдая, поцеловала Арсена в буйную, давно не стриженную чуприну. Потом, слегка отстранив его от себя, вытерла платком заплаканные глаза и сказала: — Не буду вам мешать — говорите…

Весь вечер в тёплой хате шёл разговор. И если бы не напоминание Стёхи, что Арсену нужно отдохнуть, никто бы до утра не сомкнул глаз.

Только после полуночи Арсен вымылся, побрился, оставив небольшие тёмные усы, переоделся в чистое бельё Романа и лёг спать. А с восходом солнца был уже на ногах.

Накормленный и почищенный конь тихо ржал у крыльца, нетерпеливо бил копытом землю, будто чувствовал дальнюю дорогу. Дедушка Оноприй с Якубом приторочивали к седлу саквы[39] и то и дело поглядывали на своего любимца, который в это время прощался с матерью. Посреди двора стояли Палий с Феодосией, Роман со Стёхой и Иваник с Зинкой. Все были опечалены. Когда-то ещё увидят его?

Вышли за ворота. Арсен в последний раз поклонился, и Якуб передал ему повод коня. Но тут Палий положил руку на плечо казаку.

— Не торопись! Я провожу тебя немного…

Все поняли, что полковнику нужно поговорить с Арсеном наедине, и потому остались стоять у ворот, а они вдвоём пошли вдоль улицы. Вороной конь легко ступал позади, кося чёрным глазом на стаю воронья, с криком поднявшуюся над вербами.

— Значит, во Львов? — спросил Палий, поворачивая за церковью к западной окраине села.

— Да, во Львов… Сперва разыщу пана Мартына и уже с ним поеду к королю. Спыхальский знает Варшаву, знаком со многими шляхтичами — он поможет мне…

— Было бы лучше, если б ты выдал себя тоже за шляхтича, — посоветовал Палий. — Тогда получишь свободный доступ к владетельным панам. Сам знаешь, каким чёртом они на казаков смотрят.

Арсен засмеялся:

— Ну, за этим дело не станет. Назовусь, примером, Анджеем Комарницким. Разве не по-шляхетски звучит? Я естэм пан Анджей Комарницкий. Неплохо придумано?

— Совсем неплохо, — усмехнулся Палий. Затем достал из кармана небольшой кошелёк. — А если к этому имени добавить ещё и кошелёк со злотыми, то можно быть уверенным, что перед тобой откроются не только двери дворцов, но и сердца их хозяев…

— Да что ты, батько! — воскликнул Арсен. — Вы здесь, в Фастове, живёте впроголодь. Лучше купите на эти деньги зёрна для посева или несколько хороших коров для расплода, а то ведь телушка у матери не скоро станет стельной коровой…

— За нас не беспокойся! Мы гуртом проживём как-нибудь. А тебе деньги понадобятся. Да и не мои они, а казённые. Из нашей полковой кассы. Бери — не перечь!

— Спасибо, батько. — Арсен спрятал кошелёк в карман. — Думаю, и вправду пригодятся…

— Ну, а теперь прощай! И пусть не споткнётся твой конь на далёкой и трудной дороге! — Полковник обнял казака, поцеловал в щеку, потом быстро оттолкнул от себя, будто оторвал от сердца, и строго, чтобы скрыть печаль, сказал: — Садись — и айда! В путь!

4

Разыскать во Львове Спыхальского оказалось нетрудно. Поскольку Арсен прибыл ко дворцу Яблоновского вечером и на подворье, кроме часовых, уже не было никого, он обратился с расспросами к пожилому жолнеру, стоявшему с напарником у ворот.

— Пана Мартына Спыхальского? — переспросил жолнер. — А как же, знаю!

— Где его найти?

— Так пускай пан приходит сюда завтра пораньше…

— Сегодня нужно.

— Ну, если у пана найдётся лишний злотый…

— Найдётся.

— О, тогда, мосьпане, другое дело! — обрадовался жолнер и подмигнул своему напарнику, прислонившемуся к воротам: — Слышишь, Яцек, ты побудь пока один, а я провожу пана. Тутай недалеко… Пошли, пан!

Они завернули за угол и нырнули в густую тьму. Шли недолго.

— Тутай! — оповестил жолнер, показывая на мрачный домишко, притаившийся, словно гриб, под высокими безлистыми деревьями. — Я сейчас позову…

— Нет, не нужно, — остановил его Арсен. Протянул монету. — Благодарю. Я сам.

Жолнер поднёс монету к глазам, повертел в пальцах, даже понюхал зачем-то и, убедившись, что это настоящий злотый, быстро ушёл.

Арсен приблизился к освещённому окну, постоял немного, чтобы справиться с невольным волнением, которое внезапно охватило его, а потом тихонько постучал в стекло. Просто не верилось, что сейчас откроется дверь и он сможет обнять пана Мартына.

Дверь не открылась. Зато большая мужская рука приподняла занавеску, и к стеклу придвинулось усатое лицо с вытаращенными глазами. Это был Спыхальский.

— Кто там? — послышался его зычный голос.

— Пан Анджей Комарницкий.

— Кто?.. Что за глупые шутки, пан? — Спыхальский продолжал всматриваться в тьму за окном, пытаясь разглядеть незнакомца. На его лице застыло выражение растерянности. — Ещё раз спрашиваю: кто тутай?

Арсен засмеялся. Он не хотел громко называть своё настоящее имя.

— Не узнаешь, пан Мартын? Вот как! А совсем недавно клялся, что до смерти не забудешь друга!

Спыхальский тихо охнул. Занавеска опустилась.

Через мгновение хлопнула дверь — и он вихрем вылетел во двор.

— Холера ясная! Голуба! Неужто ты, Ар…

— Т-с-с-с! — Арсен зажал ему рот. — Я ж говорю — пан Анджей Комарницкий. Ну что — узнал?

Спыхальский фыркнул, как кот, и, захохотав, сграбастал Арсена своими ручищами.

— Узнал! Сразу узнал! Ей-богу! Только сам себе не поверил. Откуда? Какими ветрами? Заходи…

Они вошли в просторную, но неуютную комнату. Одного взгляда для Арсена было достаточно, чтобы понять — пан Мартын ведёт холостяцкую жизнь. Всюду — неимоверный беспорядок. Одежда висит просто на гвоздях, валяется, разбросанная, на стульях, даже на полу. Кровать не убиралась, пожалуй, недели две. На столе — грязная тарелка с куриными косточками, краюха черствого хлеба, надрезанная луковица…

Небольшая сальная свеча давала мало света, зато копоти — с излишком.

Спыхальский убрал тарелку, рукавом смахнул крошки со стола, швырнул на кровать какую-то тряпку, подвинул ногой табурет гостю.

— Садись! — Сам он примостился напротив, рассматривая товарища. — Рассказывай! А то у меня совсем мало времени.

— Ты торопишься?

— С третьими петухами должен ехать в Варшаву.

— Так это чудесно! Я тоже — в Варшаву… Значит, у нас будет время поговорить.

— Правда, чудесно! — обрадовался Спыхальский, но сразу же стал серьёзным. — Арсен, ты-то зачем туда едешь?

— Через стену не слышно? — повёл глазами Арсен. — Соседей у тебя нет?

— Когда-то был один, да сгинул… Наш общий знакомый — полковник Яненченко.

— Где же он?

— Тогда ещё… — Спыхальский сделал многозначительную паузу. — Расстреляли… По приговору военного суда…

Арсен помолчал. Напоминание о Яненченко вдруг вызвало в памяти Дубовую Балку, пожарище, похищение Златки и Стёхи… Затем он поведал Спыхальскому о своих скитаниях и мытарствах.

— Однако ты так и не сказал, какая беда гонит тебя в Варшаву. Или это тайна? — спросил поляк. — Если так, то не говори…

— Не обижайся, пан Мартын. У меня от тебя тайн нет и не может быть, ибо мы с тобой съели не один пуд соли, дружище. Еду я к самому королю… — И Арсен рассказал о причине своего путешествия. — Вот почему не хочу, чтобы здесь знали моё настоящее имя. И не только из-за того, что кое-кто из вельможного панства сделает все, лишь бы не допустить казака к королю… Во Львове и Варшаве наверняка есть султанские лазутчики. А дело моё совершенно тайное, как сам понимаешь…

— Понимаю, — согласился Спыхальский. — Ты решил правильно, и я помогу тебе!

— Я верил в это, вот и завернул к тебе во Львов, не поехал сразу в Варшаву.

— Твоё счастье, что прибыл сегодня. Если б опоздал — так мы и не встретились бы, холера ясная!

— А тебя что заставляет ехать в Варшаву?

— Не меня одного. Коронный гетман воеводства Русского Станислав Яблоновский едет на вальный, то есть всеобщий сейм. Я вместе со свитой должен сопровождать его. Завтра утром выступаем… Ты поедешь с нами!

— Как к этому отнесётся твой хозяин? Вдруг будет против?

— Хозяин, разрази его гром! — воскликнул Спыхальский. — Ты правильно сказал — мой хозяин! Должен сознаться: твой лучший друг, урождённый шляхтич Мартын Спыхальский, стал мальчишкой на побегушках у владетельного пана Яблоновского, сто чертей ему в печёнку!

— Так оставь его!

— Ишь ты! Легко сказать — оставь! А что есть буду? Крымчаки спалили мой дом, разграбили все, что было, — хотя, правду говоря, было-то всего не очень-то густо, — и пустили по миру нищим. Теперь я гол как сокол… Вот и вынужден за кусок хлеба и за жильё служить у Яблоновского, как простой холоп. Что прикажет, то и делаю, куда пошлёт, туда и еду… Надеюсь собрать немного деньжат, плюнуть на все и податься в свой Круглик — поставить домишко, жениться и зажить спокойно…

— Чем жить будешь?

— Видишь ли, у меня там осталось несколько моргов земли — ханские конники не сумели захватить с собой. Буду пахать, сеять…

— Дело хорошее. Зачем мешкать? Достатков у тебя здесь немного. На коня — и ты в Круглике!

— Э-э, брат, не зря говорится: нанялся — продался! Залез в долги — нужно отрабатывать. К тому же поговаривают, что на этом сейме Яблоновского могут выбрать королём вместо Яна Собеского. Может, тогда и я пойду вверх? — Он горько усмехнулся.

— О, тут что-то новое! — удивился Арсен. — С чего бы?

Спыхальский оглянулся, будто его могли подслушать, и заговорщически прошептал:

— Тебе одному открою тайну… Но, смотри, никому — ни гугу! А то пан Станислав скор на расправу, черт бы его забрал! Его лайдаки[40] прихватят в тёмном месте, пырнут ножищем в бок — и поминай раба божьего Мартына…

— Меня-то ты знаешь, пан Мартын!

— Ну, слушай… Запутался я тутай, как перепёлка в силке! Даже сон потерял. А засну — и во сне покоя нет, холера ясная!..

— Говори толком! Что с тобою стряслось?

Спыхальский, ещё раз оглянувшись, наклонился к самому уху Арсена.

— Ты про французскую и австрийскую партии среди нашего шляхетства что-нибудь слыхал?

— Немного слышал.

— Ну так вот, пан Яблоновский — фаворит королевы, этой блудницы, которую, однако, безумно любит король, — всегда был сторонником австрийской партии и короля… Может, для того, чтобы усыпить бдительность его ясновельможности, который у себя под носом не видит, что королева заводит шуры-муры с его коронным гетманом… И вот неожиданно я стал свидетелем и соучастником измены пана Станислава…

— Как же это случилось?

— С некоторых пор во Львов зачастил посланец великого подскарбия[41] сенатора Морштына, главы французской партии… Я бы и понятия об этом не имел, если бы однажды меня не позвал к себе пан Станислав и не сказал: «Пан Мартын, ты преданный мне человек…» «Безусловно, глубокочтимый пан», — ответил я. «Не мог бы ты, пан Мартын, оказать мне очень важную услугу?» — «Какую?» — спросил я. «Отвези в Варшаву письмо… Но такое, которое может лишить меня воеводства, а тебя — головы!» И тут, вместо того чтобы отказаться, как подсказывал здравый смысл, я, как последний дурень, брякнул: «С радостью, глубокочтимый пан!» Ты слышишь — «с радостью»?! Чтоб мне провалиться при этом слове! Так и началось… Не успел я вернуться из Варшавы, где тайно пробрался к проклятому предателю Морштыну, как пришлось ехать снова. И знаешь, что мне стало ясно?

— Что? — Арсен слушал с большим вниманием. Он уже понял — речь идёт о крайне важном деле.

— И Морштын, и Яблоновский считают меня своим единомышленником и не очень таятся от меня… Помимо пана Станислава, Морштын втянул в заговор братьев Сапег, а также подкупил многих шляхтичей на сеймиках, чтобы они на всеобщем сейме дружно выступили против Собеского. Носятся слухи, что Яблоновский согласился с предложением братьев Сапег избрать его королём… Ты понимаешь, в какой омут я угодил? Как ни верти, как ни крути, а от смерти не уйти! Не прикончат заговорщики, так король пошлёт на виселицу.

— Верно… Я сочувствую тебе, Мартын, — согласился Арсен.

— Но это ещё не все, — произнёс после паузы совсем упавшим голосом Спыхальский.

— Что же ещё?

— Случайно я узнал, что пан Морштын каждую неделю докладывает об успехах заговорщиков французскому посланнику де Бетюну, холера б его забрала! Кроме того, переписывается о заговоре непосредственно с сёкретарем министерства в Париже Кольером и выпрашивает у него деньги для этого… Это настоящая измена, о пресвятая дева! Дознается король — много крови прольётся, полетят головы, и среди них — моя дурная башка… Ну что мне делать?

Спыхальский был совершенно убит горем. Арсен никогда не видел его таким угнетённым и опечаленным. Лицо бледное, постаревшее, даже обрюзгшее, как после тяжёлой болезни. А ему всего лишь за тридцать недавно перевалило…

Арсен обнял друга.

— Не журись, Мартын! Бывали мы и в худших передрягах! Но духом не падали.

— Э-э, там было все ясно: перед тобой враг — бей его. Тут же вокруг вроде все свои люди. А на деле получается — враги.

— Что так, то так. И нам надо знать, кто наш главный враг.

— Кто, по-твоему? — В глазах пана Мартына промелькнула надежда.

Арсен многозначительно посмотрел на побратима.

— Видишь ли, пан Мартын, я мчался сюда из Стамбула не для того, чтобы выпить кружку пива в шинке над Вислой. Я тороплюсь в Варшаву, чтобы предупредить поляков о страшной опасности, что нависла над Польшей.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, а вот паны Морштын и Яблоновский не понимают, если идут на поводу у французского короля, союзника султана Магомета. Ведь к чему они призывают поляков? Порвать с Австрией? Но сейчас это единственная союзница Польши… Только вместе они смогут противостоять туркам. А поодиночке турки проглотят и австрийцев, и поляков ! И пискнуть не дадут! Затем снова примутся за нас…

— Значит, мы должны поддерживать австрийскую партию? То есть короля Яна?

— Выходит, что так… Собеский хочет подписать с Австрией договор, чтобы сообща бить турок. Чего ж ещё нам нужно? Ждать, пока султан возьмёт Вену, потом повернёт на Варшаву, а оттуда на Киев?

— Это было бы глупостью с нашей стороны!

— Вот видишь! Жизнь сама подсказывает, что делать.

— Ну, все-таки — что делать?

Арсен, глядя в упор на Спыхальского, спросил:

— Пан Мартын, веришь ли ты мне полностью?

— Ещё бы! Неужели сомневаешься?

— Тогда во всем положись на меня… До Варшавы будем ехать вместе. Чтобы не вызвать у Яблоновского подозрения, я отрекомендуюсь шляхтичем Анджеем Комарницким. Мы с тобой познакомимся и подружимся только по дороге. Понял?

— Понял.

— В Варшаве поможешь мне встретиться с королём. А дальше — видно будет.

— Хорошо. Ну и голова у тебя, пане-брате! Имей я такую — стал бы сенатором, разрази меня гром, если вру! — Растроганный Спыхальский притянул Арсена к себе, крепко обнял и поцеловал в щеку. — Ну, хватит разговоров! Садись ужинать…

5

Дорога до Варшавы оказалась тяжёлой. Неожиданно поднялся ветер, перешедший в настоящую вьюгу, — все вокруг так занесло снегом, что лошади шли в нем по самое брюхо. Поэтому, вместо того чтобы приехать в столицу накануне рождества, как рассчитывал Яблоновский, обоз прибыл туда после Нового года и остановился на просторном подворье сенатора Морштына.

Никто не спрашивал Арсена, кто он и куда держит путь. Как оказалось, отовсюду ехали на всеобщий сейм шляхтичи, некоторые присоединялись к отряду львовского магната и сообща протаптывали заснеженную дорогу до Люблина, а потом — до Варшавы.

На второй день после приезда, побрившись и приведя себя в порядок, Арсен с паном Мартыном пошли к королевскому замку.

Обычно разговорчивый, сегодня Спыхальский был на удивление мрачным и молчаливым.

— Ты что, пан Мартын, язык проглотил? — спросил Арсен, когда они, обойдя замок, убедились, что проникнуть внутрь не просто. — Чего молчишь?

— Что тут скажешь? Через эти стены разве что птица перелетит! А сунешься в ворота — стража не пропустит. Вот так, проше пана, и будем болтаться под стенами…

В это время из ворот, взвихрив снег, вылетели небольшие крашеные крытые сани, запряжённые резвыми вороными конями. Внутри сидел какой-то важный пан в бобровой шубе и шапке с павлиньим пером. На козлах — дюжий кучер.

Арсен и Спыхальский едва успели отскочить в сторону.

— Холера ясная! Так и человека задавить можно! — бурчал пан Мартын, отряхивая с воротника и усов мелкие снежинки. — Несётся, как на пожар.

Они продолжали осматривать высокие каменные стены и башни замка.

— Если б у тебя здесь был какой-нибудь знакомый… — начал Арсен, желая напомнить товарищу, что во Львове тот обещал найти кого-то, кто помог бы встретиться с королём.

Но Спыхальский, видимо, накрепко забыл о своём обещании.

— Ха-ха! Кабы у меня был знакомый в этом дворце, то я, проше пана, не прислуживал бы Яблоновскому, чтоб он сгинул!

— Но ты же хвалился этим во Львове, — теперь уже прямо сказал Арсен.

Спыхальский смутился, потом покраснел. Наконец сокрушенно махнул рукой:

— А-а, мало ли что сболтнёт человек на радостях, когда встретит лучшего друга! — Он виновато заморгал голубыми глазами.

Арсен улыбнулся, положил руку ему на плечо.

— Ну, ладно… Голову выше! Придумаем что-нибудь!

— Что тут придумаешь? Остаётся одно — ждать, пока сам пан король не изволит выехать из замка.

— Так можно прождать и неделю… Нет, это нам не годится!

Круто повернувшись, Арсен направился к замку, где перед воротами, кутаясь от мороза в кожухи, топтались часовые.

— День добрый, панове! — с напускной бодростью поздоровался он с ними.

Стражники не ответили. Один, должно быть старший, спросил строго:

— Что нужно панам?

— Мы шляхтичи. Приехали на сейм. Хотели поговорить с секретарём короля…

— Паном Таленти?

— Да, — быстро ответил Арсен, радуясь, что его маленькая хитрость принесла первые плоды.

— Как же так, — удивился стражник, — пан Таленти только что выехал из замка!

— Вот как? А мы-то его и не узнали, — развёл руками Арсен. — Придётся ждать, пока приедет.

Они отошли на значительное расстояние. Ждали час, а может, и два, пока не увидели знакомые зеленые сани, запряжённые вороными лошадьми.

Арсен стал на дороге. Поднял вверх руки.

— Тпр-р-р-ру-у-у!

Лошади остановились. Немолодой, но сильный, как медведь, кучер замахнулся кнутом.

— С дороги, лайдак!

Однако Спыхальский уже схватил вороных под уздцы, а Арсен смело приблизился к саням. Тем временем пан, который сидел внутри саней, прикрыв ноги меховой полостью, приказал кучеру убрать кнут.

— Простите, пан Таленти, что мы осмелились остановить вас на дороге. Поверьте, только неотложное дело вынудило нас поступить весьма не по-шляхетски, — сказал Арсен, выжидательно глядя на незнакомого чернявого пана и пытаясь понять, Таленти это или нет.

— Что вам нужно?

— Мы хотим видеть короля.

У пана чуть заметно вздёрнулись брови.

— Всего-навсего? — спросил он насмешливо.

Арсен понизил голос:

— Милостивый пан, речь идёт о необычайно срочном деле… Устройте нам встречу с королём, и вы принесёте большую пользу отчизне!

— Я каждый день приношу пользу отчизне! — напыщенно отрезал пан. — Я королевский секретарь, можете мне рассказать все.

Теперь сомнений не было: это — Таленти. Арсен решительно заявил:

— Нет, милостивый пан, при всем нашем уважении мы ничего не можем сказать вам. Единственно, что могу сообщить: я только что прибыл из Стамбула… Думаю, пан понимает важность этого…

Королевский секретарь моментально оценил «важность этого».

— О! — воскликнул он. — Прямо из Стамбула?

— Да.

Таленти высунулся наружу, с головы до ног осмотрел Арсена.

— Невероятно! Кто вы такой?

— Потом узнаете… Меня зовут Анджей Комарницкий, но это вам ничего не говорит.

— Ладно, идите к воротам. Я прикажу вас пропустить…

Лошади рванули с места, и сани помчались к воротам замка.

— Ну, ты и зух[42], Арсен! — радостно воскликнул пораженный Спыхальский. — Теперь я не сомневаюсь — двери королевских покоев откроются! Разрази меня гром, если вру!

Арсен тоже был рад.

— Ещё бы! Безусловно, откроются. Пошли!

Стражники у ворот отобрали у них оружие и пропустили во двор.

Они сразу увидели пана Таленти, который прохаживался около высокого каменного крыльца. Королевский секретарь издали помахал им рукой.

— Сюда, панове!

По узкой лестнице он провёл их на второй этаж. Здесь, в небольшой сводчатой комнате, стояли несколько хорошо вымуштрованных жолнеров внутренней дворцовой стражи. Старший приказал прибывшим снять шапки, кожухи и привести себя в порядок, а сам тем временем внимательно смотрел, не осталось ли при них оружия.

— Прошу, панове! — Он указал рукою в сторону широкого коридора.

Таленти шёл впереди, начальник стражи замыкал шествие. Наконец в большом светлом зале с колоннами секретарь короля остановился.

— Подождите меня здесь, — сказал он вполголоса и скрылся за резными дверями с белым орлом. Через несколько минут возвратился и торжественно провозгласил: — Король ждёт вас, панове!

Арсен и пан Мартын вошли в королевский кабинет, такой огромный и роскошный, что самого короля они поначалу не заметили. Удивлённо смотрели на громадный резной, с позолотой, стол, на такие же великолепные, с резьбой и позолотой, шкафы и кресла, на портреты в тяжёлых рамах, на крашеный, натёртый до зеркального блеска пол и не видели, что король стоит справа, у стены, между двумя рыцарскими доспехами. А как только заметили, оба низко поклонились.

Ян Собеский прошёл на середину кабинета. Это был высокий, тучный мужчина с одутловатым лицом, чёрными глазами и тоже чёрными, но уже густо усеянными сединой усами и чубом. Кивком головы он ответил на поклон и спросил:

— Так это правда, панове, что вы прибыли из Стамбула?

— Да, ясновельможный пан круль, то — святая правда, — ответил Спыхальский, поскольку король смотрел на него. — Но только наполовину…

— Как это понять?

— Мне тоже приходилось бывать в Стамбуле, чтоб он пропал, и я до сих пор хорошо его помню, потому как частенько угощали там плетьми, когда был рабом на галере, но это было давно… А сейчас, ваша ясновельможность, из Стамбула прибыл мой лучший друг, э-э-э… шляхтич Анджей Комарницкий…

Арсен молча поклонился и, опасаясь, как бы пан Мартын не сболтнул лишнего при секретаре, сказал:

— Прошло немногим больше месяца, ваша ясновельможность, с тех пор, как я выехал из Стамбула. Я привёз очень важные вести, которые хотел бы передать вам одному.

Собеский пристально посмотрел на него и кивнул секретарю:

— Пан Таленти, выйди!

Секретарь вышел. Король перевёл взгляд с Арсена на Спыхальского.

— Пан Комарницкий решил поведать нечто мне одному… А пан…

— Пан Мартын Спыхальский — мой друг, от него у меня тайн нет, — ответил Арсен и добавил: — К тому же он служит у пана Яблоновского и расскажет вам много интересного о связях пана с сенатором Морштыном и его друзьями…

— О-о! — невольно вырвалось у короля. Он улыбнулся и указал на обитые голубым бархатом кресла. — Прошу, панове, садитесь! Говорите, пожалуйста!

Начал Арсен. Ему пришлось коротко рассказать о себе, о Юрии Хмельницком, о болгарских друзьях. Более подробно описал встречи с Кара-Мустафой и его окружением. Во всех деталях, какие только знал, сообщил о подготовке Порты к войне с Австрией, о целях, которые поставил султан перед войском.

Ян Собеский слушал внимательно, не перебивая и не спуская больших чёрных глаз с лица Арсена. Наконец, когда Арсен закончил, король сказал:

— Все это, пан Комарницкий, очень интересно и очень важно… Если, конечно, все это правда, то есть… отвечает положению вещей.

— Было бы ошибкой, ваша ясновельможность, не поверить моим словам, — с достоинством ответил Арсен. — Но я предполагал это и взял с собой пана Спыхальского. Сейчас он сообщит вам о том, в чем вы не сможете сомневаться, потому что касается это лично вас и вашего окружения, а вы, сопоставив все, поверите нам.

— Не обижайтесь, пан, я вынужден все проверять, прежде чем принимать решения. — Король дружески похлопал Арсена по колену и повернулся к Спыхальскому. — Что интересного может сообщить мне пан шляхтич?

— Мой светлейший пан круль! — торжественно начал пан Мартын. — Я, сам того не ведая, оказался невольным участником заговора против вашей ясновельможности и, как подсказал мне мой друг Комарницкий, против Речи Посполитой!..[43]

— Внимательно слушаю, пан… Говори — и этим ты облегчишь свою душу, — поощрил его король.

Пан Мартын закашлялся.

— Коронный гетман Воеводства Русского пан Станислав Яблоновскнй, у которого я имею несчастье служить, с некоторых пор стал другом сенатора Морштына. Пан воевода несколько раз за последний год посылал меня в Варшаву с тайными письмами к пану сенатору, а тот в свою очередь посылал своих гонцов к пану воеводе. Но я, как честный человек, ни разу не поинтересовался содержанием этих писем, хотя и был предупреждён, что письма очень важные и тайные и что они могут стоить пану гетману воеводства, а мне — головы. Я не догадывался, холера меня забери, о содержании этих писем до тех пор, пока не услышал от людей сенатора, что французская партия готовится избрать пана Яблоновского королём Речи Посполитой… О я несчастный! Какие душевные муки претерпел я с того времени, нося в сердце эту страшную тайну!

Потрясённый король тихо произнёс:

— Ты искупил свой грех чистосердечным признанием, сын мой. — Он положил пухлую, тяжёлую руку на плечо Спыхальского. — Может, у тебя есть ещё что?

— Я узнал — тоже случайно, — что главный казначей Морштын, которого ваше величество одаряли своими щедротами, благосклонным вниманием, доносит французскому посланнику де Бетюну обо всем, что происходит в Речи Посполитой, а также посылает тайные письма секретарю министерства Кольеру в Париж… Это уже прямая измена, пся крев! — выругался пан Мартын, но сразу спохватился и покраснел. — Прошу простить мои недостойные слова, ваша ясновельможность…

Собеский побледнел от волнения и гнева.

— О пан Езус! Что я слышу! — воскликнул он. — Я многое знаю, но чтобы пан Станислав посягнул на корону — поверить не могу!

— Я тоже не поверил бы, если б не слышал собственными ушами, разрази меня гром! — поддакнул королю Спыхальский.

— Ну, а пан Морштын! — не мог успокоиться Собеский. — Сколько я сделал ему добра! Возвёл в чин сенатора и великого подскарбия Речи Посполитой! А он… Изменник, быдло… а не шляхтич! — Король начал ругаться, как простой жолнер. — Если все это правда, он заслуживает самой лютой кары!

— Какие доказательства потребует ваша ясновельможность? — спросил Арсен, боясь, что Собеский ограничится лишь взрывом гнева, а потом остынет.

Король наклонился к своим собеседникам и решительно произнёс:

— Мне нужны такие доказательства, которые недвусмысленно подтвердили бы вину Морштына и Яблоновского! Мне нужно хотя бы одно письмо! И — немедленно! Ибо на днях открывается вальный сейм, и на нем определится, каким путём пойдёт Речь Посполита: поддержит Австрию в войне с турками или будет спокойно наблюдать, как султан разгромит её, чтобы со временем захватить и Польшу. Вы меня поняли, панове?

— Поняли, ваша ясновельможность!

— Жду вас в ближайшее время… До сейма. Никак не позже! Запомните!

— Не забудем. Постараемся, ваша ясновельможность!

— И ещё одно: моему секретарю пану Таленти можете довериться полностью… Желаю вам успеха! — закончил Собеский, вставая.

Арсен со Спыхальским тоже встали, поклонились, прощаясь.

6

Три следующие дня, прошедшие после встречи с королем, Арсен почти не спал. По очереди с паном Мартыном они следили за каждым шагом главного казначея, не спускали глаз с двери его кабинета, пытаясь среди множества людей — слуг, охранников, посетителей, гостей и родственников — определить, кто был связным между сенатором и французским посланником. Однако это ничего не дало. Подозрение могло пасть на каждого, кто заходил к Морштыну, но проследить за всеми не было никакой возможности.

— Так мы ничего не сделаем, холера ясная! — ругался нетерпеливый Спыхальский. — Скоро сейм, а мы топчемся на одном месте… Что подумает король?

Масла в огонь подлил секретарь короля. Поздно вечером, переодетый простолюдином, он встретил Арсена и пана Мартына возле костёла, где они крутились среди челяди Морштына, пристально наблюдая за каждым незнакомцем, который мог получить письмо от доверенного лица главного казначея. Пан Таленти, отозвав их в сторону, прошептал:

— Панове, король все ещё надеется на вашу ловкость… Будет что важное — немедленно приходите к дворцу сейма. Постучите трижды в боковую дверь левого крыла. Я буду ждать вас…

Он исчез так же внезапно, как и появился. Арсен напряженно думал. Что же предпринять? Неужели не смогут они ничего сделать для сейма?

— Почему молчишь, Арсен? — взволнованно спросил Спыхальский. — Черт побери, если мы явимся к королю с пустыми руками, он вправе будет назвать нас брехунами!

— Мне кажется, пан Мартын, что мы начали танцевать не от той печки, — задумчиво произнёс Арсен.

— Как это понять? Говори яснее!

— Видишь ли, я подумал — не лучше ли нам было наблюдать за домом де Бетюна? Если мы заметим: там кого-либо из людей сенатора, это будет означать, что мы напали на верный след.

Спыхальский захлопал глазами.

— Гм, а знаешь, может, ты и прав! Как это мы не додумались до этого раньше?

— Ещё не поздно. Пошли!

Ночь была безлунная, но не тёмная. Порошил мелкий снежок, засыпая их следы на безлюдных улицах. Откуда-то доносился лай собак.

Дом французского посланника, расположенный недалеко от Вислы, они знали и через полчаса, потные и запыхавшиеся, оказались перед воротами, которые вели в глубину парка.

Друзья осторожно двинулись вдоль забора, окружавшего посольство, и убедились, что, кроме главного подъезда со стороны Вислы, есть маленькая калиточка, которой пользовались не только летом, но и зимой: недалеко от берега темнела свежая прорубь, из неё, вероятно, брали воду для хозяйственных нужд, а аллея за высоким дощатым забором была расчищена от снега.

— Придётся следить за обоими входами, — решил Арсен. — Ты, Мартын, оставайся здесь, а я пойду на ту сторону… Но смотри, не засни!

— Заснёшь тут, у черта в гостях, на снежной перине!

— Больше негде, друг, — сказал Арсен, оглядевшись. — Берег голый — ни кустика… Так что зарывайся поглубже и в самом деле не усни, не то замёрзнешь.

Спыхальский отошёл шагов на пять от тропинки и плюхнулся в рыхлый сугроб. Арсен присыпал его снегом.

— Теперь тебя никакая собака не заметит. Ну, гляди в оба! Я пошёл.

Казак растворился в темноте.

Час или два Спыхальский чувствовал себя хорошо: не холодно, мягко — и впрямь как на перине. Захотелось спать, но он отгонял сон, хватая губами пушистый снег и дёргая себя за усы.

Спустя некоторое время стало зябко. Сначала замёрзли ноги, потом — руки; вскоре ему начало казаться, что он лежит не в кожухе и не в добротных сапогах, которые справил прошлой осенью, а совсем голый. Дрожь волнами прокатывалась по телу, зубы стучали так, что слышно было, должно быть, на том берегу Вислы. Но что хуже всего — он боялся пошевельнуться: вдруг кто-нибудь следит за калиткой или, наоборот, хочет выйти из посольства и выглядывает из-за забора? Будь он один — давно убежал бы отсюда, но было стыдно перед Арсеном, который тоже лежит где-то в снегу и ему достаётся ничуть не меньше…

Время подошло к полуночи. И вдруг Мартын уловил лёгкий скрип снега. Спыхальский сжал зубы, чтобы они не стучали, и глянул влево, откуда долетали звуки. Может, Арсен идёт?

Нет, это не его фигура, не его походка. Незнакомец был невысокого роста и слегка прихрамывал на одну ногу. Шёл медленно, оглядываясь и прислушиваясь. Приблизившись к калитке, остановился и осторожно нажал на щеколду. Калитка оказалась запертой. Незнакомец вполголоса выругался:

— Остолопы! Сколько раз предупреждал: в среду не запирайте!

Он поднял голову, как бы смерил взглядом забор, потом подпрыгнул, ухватился руками за край и начал карабкаться вверх, стараясь правой, здоровой ногой наступить на щеколду, но никак не попадал на неё.

Спыхальский прикинул: если это посланец Морштына — надо хватать его. Если нет, можно выкрутиться, обвинив хромоногого в намерении ограбить чужеземное посольство.

Наконец незнакомцу удалось подтянуться и лечь животом на забор. Ещё мгновение — и он будет на той стороне.

Пан Мартын выскочил из своего укрытия, ухватил незнакомца за ногу. От неожиданности тот охнул и свалился в снег. Спыхальский крепко зажал ему рот ладонью, коленом прижал к земле.

— Тихо! Не шевелись! Иначе…

Незнакомец замычал, замотал головой. Очевидно, ему не хватало воздуха. Спыхальский разжал пальцы, и тот несколько раз судорожно всхлипнул, вдыхая.

— Кто такой? К кому шёл? — прошипел Спыхальский. — Да не вздумай кричать, не то задушу, как котёнка, клянусь паном Езусом! — И он сильнее нажал коленом.

— Ради бога, пан… отпусти…

— Ты хотел ограбить посольство?

— Я не вор, милостивый пан…

— А кто же?

— Меня звать Юзеком… Хромым Юзеком… Отведи меня к пану де Бетюну.

— Ты знаком с паном де Бетюном? С посланником? — Спыхальский еле сдержал радостный возглас, поняв, что в руки к нему попал именно тот, кого они с Арсеном все это время выслеживали.

— Да.

— Чем докажешь это? — Пан Мартын, прищурившись, выжидающе смотрел на Юзека.

— Пусть пан отведёт меня к посланнику и сам убедится.

— Что я — рехнулся, чтоб вести тебя, шельма, к пану де Бетюну! Ишь чего захотел! Я задушу тебя, разбойник!

И хотя Спыхальский говорил тихо, почти шёпотом, страшный смысл его слов быстро дошёл до Юзека, и он с перепугу начал заикаться.

— М-милостивый п-пан, выслушай м-меня! Истинная п-правда — я н-не вор! Иду к п-пану де Бетюну от глу-бок-ко-уважаемого п-пана сенатора Морштына… Знает ли м-милостивый пан т-такого? С письмом…

— Не ври! Так я и поверю, что известный всей Варшаве пан сенатор послал письмо с таким негодяем и ворюгой, как ты! Где оно? Не поверю, пока не удостоверюсь!

— Пусть п-пан возьмёт в к-кармане…

— В каком?

— Вот здесь, с-слева…

Спыхальский потянулся было рукой к карману, как вдруг получил такой сильный удар в грудь, что отлетел на несколько шагов и упал в снег.

Он тут же вскочил. Хромой Юзек был уже на ногах и, тяжело дыша, вскинул вверх правую руку. В ней тускло блеснул кривой татарский ятаган.

— Так вот какой ты посланец ясновельможного пана Морштына! — зло прошипел Спыхальский. — Брось нож, мерзавец! Или, клянусь, я убью тебя!

— Теперь неизвестно, кто кого, хе-хе! — с издёвкой крикнул Юзек. — Я сам отправлю тебя, милостивый пан, к праотцам!

Они медленно кружились друг против друга, как петухи. Юзек бежать не пытался: понимал, что длинноногий противник сразу догонит его. К тому же он был не робкого десятка. У Спыхальского цель была одна — завладеть письмом. Он мог бы воспользоваться пистолетом, но не хотел поднимать шума и потому всю надежду возлагал на свою силу и ловкость.

Первым не выдержал Хромой Юзек. Видя, что противник не держит в руках оружия, он решил использовать своё преимущество и одним ударом ятагана покончить с ним. Его бросок был быстр и решителен. Ятаган молнией сверкнул над головой Спыхальского.

Но более быстрым оказался пан Мартын. Как клещами, схватил он занесённую над ним руку своей левой, а правой ударил противника в лицо с такой силой, что Юзек свалился как сноп и лежал бездыханно, не подавая никаких признаков жизни.

— Ге-ге, паршивец, да ты, как вижу, слаб против меня! — пробормотал Мартын, вытаскивая у него из кармана тугой свёрток бумаг. — Сам виноват, сукин сын!

С этими словами он схватил Юзека за ноги и поволок к реке. С сожалением взглянул на ятаган, все ещё зажатый у того в кулаке, но решил, что брать его не следует. Подняв тело над прорубью, тихо опустил под лёд.

Мелкий снежок все продолжал сыпаться с неба, заметая следы трагедии, только что разыгравшейся на берегу Вислы. «До утра и намёка не останется», — подумал пан Мартын. Засунув глубоко за пазуху драгоценный свёрток, Спыхальский торопливо пошёл разыскивать Арсена.

7

В это время на противоположной стороне посольской усадьбы происходили события бескровные, но не менее важные.

Место для наблюдения Арсен выбрал себе необычное — на широкой, занесённой снегом крыше надвратной башни. Здесь было очень холодно, ветер продувал насквозь, но зато безопасно, а главное — отсюда весь двор посольства открывался как на ладони.

Он сразу заметил там какое-то оживление. Кто-то с фонарём ходил возле конюшни и каретного сарая. В доме замигали огни — то в одном окне, то во втором, то в третьем. Доносились человеческие голоса, лошадиное ржанье…

Арсен замер, насторожившись…

Около полуночи, когда за Вислой прокричали первые петухи, от крыльца посольского дома отъехали крытые сани. «Неужели сам посланник выезжает куда-то так рано?» — подумал Арсен.

Перед санями трусцой бежал ключник: у пояса позвякивали ключи. Было слышно, как он тяжело дышит.

Казак плотнее прижался к заснеженной крыше.

Ключник открыл замок на воротах, широко распахнул их. Сняв шапку, стал в сторонке, давая саням дорогу, и Арсен увидел его широкую лысину. «Верно, посланника провожает», — решил казак, но тут же изменил мнение, расслышав слова, которыми перекинулись ключник и кучер, слова, прояснившие картину.

— Янек, скоро ли назад? — спросил ключник, когда сани поравнялись с ним.

Кучер придержал лошадей.

— Не волнуйся, отец, — послышалось в ответ. — Передай матери, что к обеду вернусь. Пусть приготовит горячего чаю, чтоб погреться с мороза. Отвезу этого пана, — он указал кнутом на сани, — к «Белому лебедю», оттуда он поедет в Париж на перекладных. А я — домой. Будь здоров, отец.

Янек хлестнул кнутом — лошади дружно рванули из ворот и помчались в снежно-мутную тьму ночи.

Ключник закрыл ворота, щёлкнул замком, а потом медленно побрёл по двору, что-то бормоча себе под нос.

Сердце Арсена билось часто-часто. Он выждал, пока ключник скрылся в темноте, и спрыгнул на землю.

— Фу, холера ясная! Кто тутай? — послышался испуганный голос пана Мартына. — Это ты, Арсен? Свалился как снег на голову! Так можно и шею свернуть человеку! — Спыхальский выбрался из сугроба, куда он нырнул, услыхав, что открываются ворота, и обнял товарища. — Удача, пане-брате! Есть письмо! Правда, пришлось одного негодяя спровадить на дно Вислы раков кормить…

— Это и вправду удача, — согласился Арсен, стуча зубами от холода. — Но послушай, что я скажу. Только что выехал французский гонец, направляется в Париж. Думаю, не с пустыми руками…

— Почему не схватил?

— Их было трое. Кроме гонца — кучер и ключник…

— Эх, холера ясная! А куда он поехал?

— В том-то и дело, что я не понял… Кучер сказал — к «Белому лебедю».

— К «Белому лебедю»? Чудак ты, это же корчма на познанской дороге и первая станция, где можно переменить лошадей! — воскликнул Спыхальский. — Мы их догоним!

— Далеко это?

— Верхами — часа два или три…

— Тогда не будем терять времени. Возьмём коней — и в погоню! Бежим!

Они во весь дух припустили по безлюдным заснежённым улицам к подворью пана Морштына. Там оседлали своих коней и помчались на познанскую дорогу.

К «Белому лебедю» прибыли утром.

— Опоздали! — сокрушённо воскликнул пан Мартын, увидев удаляющиеся в вихре снежной пыли крытые сани. Вскоре они исчезли за горой.

Во дворе корчмы Арсен заметил Янека, возившегося у саней, но не подал и виду, что знает его.

— Хлопец, где найти корчмаря? — спросил казак, подойдя к нему.

— Где ж ему быть ещё? У себя!

Хозяин корчмы и заезжего двора, приземистый толстяк, был за стойкой. Резал на широкой не совсем чистой доске хлеб. В зале, несмотря на раннее время, сидели уже несколько путников.

Арсен поздоровался и, перегнувшись через стойку, произнёс тихо, но твёрдо:

— Именем короля, пан, давай коней! Лучших и немедленно! Своих мы оставим здесь — накормишь и напоишь. Понял?

Корчмарь вытаращил на него глаза.

— Матка боска! Приезжает один — именем короля, приезжает второй — тоже именем короля… И все требуют самых лучших лошадей, и немедленно! А где бедному корчмарю их взять? Чем их накормить?

Арсен кинул золотую монету.

— Я тороплюсь! Живо!

Корчмарь зажал деньги в кулаке.

— Мигом, милостивый пан! — Он торопливо выкатился из-за стойки и почтительно поклонился. — Идём!

Выходя из корчмы, Арсен сунул корчмарю ещё одну монету, взял его под руку.

— Меня интересует пан, который приехал недавно вон с тем кучером. — Он указал кивком головы на Янека. — Тот пан поляк?

Корчмарь недоуменно посмотрел на любопытного посетителя.

— Нет, пан, он не поляк: по-нашему говорит плохо.

— Какой масти коней ты ему дал?

— Серых в яблоках.

— Сани открытые или с будкой?

— С будкой… За это мне заплатили дополнительно.

— Как звать кучера, который повёз его?

— Антось, пан.

— Угу, хорошо! Это все, что я хотел знать, — сказал Арсен, подходя с хозяином к конюшне. И строго добавил: — А ты, пан корчмарь, ешь борщ с грибами да держи язык за зубами! Понял?

— Как не понять! Мне не впервой, — ответил корчмарь, выводя из конюшни двух лошадей.

Оседлать их было делом нескольких минут… И вот друзья уже верхом, пригнувшись, вихрем мчатся по следу, оставленному санями француза.

Догнали они его к полудню, и то лишь потому, что кучер, съехав с дороги, наскочил на заметённый снегом пень и сломал копыл[44].

— Бог в помощь, пан Антось! — поприветствовал Арсен кучера. Тот, насыпав коням овса в торбы, ловко орудовал топором. — Сломался?

— Сломался, — неохотно буркнул кучер. — Откуда пан узнал, как меня звать?

— Я все знаю, — улыбнулся казак и кивнул на будку: — Пан там?

— Эге. Как залез, носа не показывает…

— Ну, мы с ним по душам поговорим, а ты знай своё — помалкивай!

Оставив озадаченного Антося раздумывать над этими словами, Арсен и Спыхальский бросились к саням, откинули войлочный полог.

Посланец мирно спал, укрывшись тяжёлым бараньим кожухом.

Арсен взвёл курок пистолета, а Спыхальский без церемоний стащил со спящего кожух, толкнул его в бок.

— Эй, пан, будет спать! Приехали!

Тот заморгал сонными глазами — и замер, с перепугу лишился языка.

— Бумаги, пан! — приказал Арсен, вытаскивая из-за пояса посланца два заряженных пистолета.

Тот что-то залопотал по-французски и, зажмурив глаза, весь съёжился. Он, видимо, решил, что его сейчас убьют.

— Да ты не бойся! — сказал Арсен, ему неприятно было видеть смертельный страх в глазах нарочного. — Нам нужны только твои бумаги. Понимаешь, бумаги! Письма посланника де Бетюна. Где они?

Француз наконец понял, чего от него хотят.

— Ах, пожалуйста, — перешёл он на польский. — Бумаги?.. Они вот здесь. — И показал на небольшой кожаный чемоданчик в углу.

Арсен порылся в нем. Действительно, там были какие-то записки. Одни — на латинском языке, другие — на французском. Однако на секретные письма это не было похоже.

— А тут что? — Спыхальский запустил руку французу за пазуху и вытащил кошелёк.

— О святая Мария! — воскликнул француз. — Там деньги! Пусть пан убедится, ей-богу, не вру!

Спыхальский заглянул в кошелёк — там и вправду блестело золото. Он перекинул кошелёк из правой руки в левую, зажал его в ладони и с ещё большим азартом стал шарить по карманам и за пазухой француза.

Посланец попытался сопротивляться. Тогда пан Мартын, зло встопорщив усы, схватил его за горло и слегка прижал.

— Что, пан щекотки боится? Не бойся — не девица!

Где-то глубоко под шубой его пальцы вдруг нащупали тугой бумажный свёрток. Пан Мартын вытащил его и ткнул французу под нос:

— Это что?.. Тоже деньги?

Француз дёрнулся, замотал головой и бессмысленно вытаращил глаза.

Спыхальский протянул находку Арсену.

— Ну-ка, глянь, брат, не это ли мы ищем?

И тут посланец сполз с саней и упал на колени:

— То, то, панове… Это письма посланника и пана Морштына… Но я ни в чем не виноват! Не убивайте меня! Умоляю вас… Видите, я сам сознался…

— Как же — сам!.. — с издёвкой произнёс пан Мартын.

Арсен развернул свёрток. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это письма де Бетюна королю Людовику и сенатора Морштына — секретарю министерства Кольеру, написанные по-латыни.

— Все, пан Мартын, можем отправляться назад.

Спыхальский взял перепуганного француза за шиворот.

— Что с ним делать? Может, стукнуть хорошенько по дурной башке, чтоб богу душу отдал?

— Не нужно, Панове! Не убивайте! — взмолился француз.

Арсен, немного подумав, сказал:

— Пускай себе едет, пан Мартын! Не будем брать грех на душу.

Спыхальский отпустил. Француз поднялся на ноги, стал рассыпаться в горячих благодарностях. Потом вдруг напыжился и спросил:

— А деньги?

— Какие деньги?

— Мои… Те, что у пана в руке! Как я без них доберусь до Парижа?

Спыхальский с нескрываемым сожалением подбросил в руке увесистый кошелёк. Видно было, что ему никак не хотелось с ним расставаться. Лицо его стало багроветь.

— Ах ты, пся крев! Вместо благодарности ты ещё и деньги вымогаешь? Мало тебе, что жив остался, бездельник!

— Отдай, пан Мартын! Мы не воры! — поморщился Арсен, а французу сказал строго: — Мы даруем пану жизнь и даём возможность выехать из нашей страны. Пускай только пан не мешкает и не вздумает вернуться в Варшаву, чтоб уведомить де Бетюна о том, что случилось… Если пан так сделает, тогда пусть на себя пеняет! Счастливого пути пану!

— Мерси, — обрадованно пробормотал француз, пряча кошелёк в карман.

8

Январский день, в который королю предстояло выступить на всеобщем сейме, выдался морозным. С Вислы наползал холодный туман, укрывая Варшаву седой пеленой.

На площади перед зданием сейма, в боковых улицах и глухих переулках стояли кареты и сани магнатов. Фыркали, хрупая сеном и овсом, лошади. Слонялись замёрзшие пахолки и кучера.

К парадным дверям сейма торопились припорошенные снежком и густо покрытые инеем запоздавшие послы[45].

Звенигора и Спыхальский быстро пробрались к левому крылу дворца и трижды постучали, как им было сказано, в малозаметную маленькую дверь.

Их ждали. Дверь тут же открылась — и на пороге возник со своей неизменной улыбкой секретарь короля.

— Пожалуйста, панове! — сказал он после приветствия. — Поторопитесь. Пан круль ждёт вас с нетерпением.

Таленти повёл их полутёмными переходами в глубину просторного дворца. Арсен и пан Мартын едва поспевали за ним. Наконец, где-то на втором этаже, секретарь остановился, пропуская их в высокие двери.

— Прошу сюда, панове! — Сам он остался в коридоре.

Друзья сделали несколько шагов вперёд и оказались в королевских покоях, обставленных белыми шкафами с книгами. На стенах висели картины. А ниже, под ними, — щиты, сабли, мечи и другое оружие.

Ян Собеский, в парчовом малиновом кунтуше, подпоясанный тонким цветным поясом, с богато инкрустированной саблей на боку, стоял у окна и сквозь полузамёрзшие стекла смотрел на заснеженную Варшаву. Услыхав скрип двери, король резко повернулся и быстро, насколько позволяла ему полнота, пошёл к шляхтичам, вытянувшимся у порога.

— Наконец-то! День добрый, панове! Я уже перестал надеяться, что вы прибудете вовремя… Ну как — успешно?

— Да, ясновельможный пане круль! — Спыхальский выпятил грудь и не сводил взгляда с Собеского. — Мы с панам Комарницким перехватили курьера французского посланника де Бетюна к королю Людовику и привезли его письма, а также письма главного казначея Морштына секретарю министерства в Париже пану Кольеру. Добыли и последнее письмо сенатора, которое он не успел передать французскому посланнику…

Лицо Собеского вспыхнуло радостью.

— Давайте их сюда!

Спыхальский достал из-за пазухи два свёртка и с поклоном протянул королю.

— Вот они, ваша ясновельможность!

Собеский поспешно развернул пакет, разложил на столе желтоватые, густо исписанные листы бумаги я впился в них прищуренными глазами, забыв сейчас и про сейм, и про шляхтичей, стоящих за спиной. Только по тому, как потирал король руки и шевелил усами, можно было догадаться, насколько он рад.

Не отрываясь от письма, спросил:

— Вы это читали?

— Да, — тихо ответил Спыхальский, не осмеливаясь соврать королю.

— Но здесь же написано по-французски и по-латыни!

— Пан Комарницкий, прошу прощения у пана круля, знает латынь так же хорошо, как я польский…

Собеский ничего на это не ответил. Дочитав до конца, порывисто прошёлся по пышному ковру, решительно рассёк рукою воздух, остановился перед Спыхальским и Арсеном.

— Благодарю, панове! Это поможет мне сейчас выиграть битву с внутренними врагами Речи Посполитой, а потом, верю, — и с турками… С этими письмами я могу смело идти в сейм. Карта пана Морштына и его французских друзей будет бита! В этом я ничуть не сомневаюсь. Ещё раз благодарю вас, панове!

— Если ясновельможный пан круль так добр, то пусть он позволит нам побывать на сейме, — поклонился Спыхальский.

— Хорошо. Мой секретарь проводит вас. Я ему скажу.

Король торопливо сложил письма в зеленую сафьяновую папку и направился к дверям. В эту минуту, судя по выражению лица, ничто на свете его не интересовало, кроме одного — как положить на лопатки ненавистную ему французскую партию в сейме. Однако, проходя мимо секретаря, он на ходу бросил ему несколько слов, и тот подал Арсену со Спыхальским знак следовать за ним.

Большой зал, где заседал сейм, был полон до отказа. Друзья остановились возле окна, между колоннами.

Внезапно послышались рукоплескания: в зал вошёл Ян Собеский в сопровождении маршалка[46] сейма.

После горячих, бурных речей, острых споров между сторонниками австрийской и французской партий на сеймиках и в первые дни всеобщего сейма, заканчивавшихся едва ли не вооружёнными стычками, все ждали, что скажет король.

Аплодисменты стихли, наступила тишина. Но ощущалось, что эта тишина перед бурей. Все видели, как группировались и пробирались вперёд заговорщики — главный казначей Морштын, братья Сапеги, коронный гетман Яблоновский и те, кто их поддерживал. Становилось очевидным, что они готовятся дать решительный бой Собескому. И если бы им повезло и за французской партией пошло большинство, это могло означать не только то, что Речь Посполита не поддержит Австрию в войне с Портой, но и то, что нынешний король, вероятно, потеряет корону. Не случайно в последнее время поползли слухи, что французская партия прочит на престол Станислава Яблоновского. Не случайно и сам коронный гетман сегодня, как и в предыдущие дни заседания сейма, был необычайно предупредителен со всеми, здоровался за руку и с крупными магнатами, и с теми, кого раньше вовсе не замечал.

Сейчас он стоял посреди зала, где проходила незримая граница между заговорщиками и сторонниками Собеского, словно подчёркивая этим свою способность объединить всех и повести за собой.

Арсен легонько подтолкнул Спыхальского локтем.

— Глянь, каким гоголем держится, — прошептал он, имея в виду коронного гетмана. — Ещё, верно, и в мыслях не допускает, что письма посланника и главного казначея в руках короля!

— Холера ясная, представляю, как он запоёт, когда узнает об этом! — откликнулся Спыхальский. — Вот будет катавасия, когда пан круль вытащит эти письма и сунет им под самый нос! А?

— Тс-с-с! — зашипел Арсен, заметив, что на них начали оглядываться. — Кажется, пан круль собирается говорить.

Действительно, маршалок сейма объявил, что перед послами выступит король.

В полной тишине Собеский взошёл на трибуну. Быстрым взглядом окинул пёстро разодетых шляхтичей, открыл сафьяновую папку.

— Панове послы, на сейме существуют два мнения относительно нашего вступления в войну против Турции. Вам предстоит сейчас решить, должна ли Речь Посполита принять участие в Священной лиге и совместно с Австрией, Венецией и немецкими княжествами разгромить нашего извечного врага — султанскую Порту или же, наоборот, отказаться от участия в общей борьбе и ждать, пока турки перебьют нас поодиночке. Но прежде чем вы подадите голоса, я хочу ознакомить вас с любопытными письмами, которые имеют прямое отношение как к обсуждаемому сейчас делу, так и к отдельным лицам, находящимся среди вас. — Король выдержал паузу и посмотрел на передние ряды, где сидели заговорщики. От него не укрылось беспокойство, мелькнувшее в глазах Морштына. Голос Собеского загремел: — Это, панове, письма великого подскарбия сенатора Морштына в Париж, к секретарю министерства Кольеру. В них он прямо говорит, что постоянно доносит французскому посланнику при нашем дворе де Бетюну о ходе переговоров между Речью Посполитой и Австрией, а также обо всем, что происходит в Польше. Есть также сопроводительное письмо пана де Бетюна, в котором он сообщает своему правительству о том, что ему удалось подкупить некоторых послов сейма и что, имея достаточно денег, он мог бы на этом пути достичь гораздо большего успеха…

По залу прокатился грозный гул возмущения. Послышались возгласы:

— Позор! Позор!

Морштын подскочил с места, лицо его налилось кровью.

— Неправда! Я не писал таких писем!

Яблоновский пылающим взглядом синих, сейчас потемневших глаз молча испепелял короля. Постепенно лицо его покрыла смертельная бледность.

Собеский же, услышав возглас Морштьша, тоже покраснел от захлестнувшего его гнева, но сдержал себя.

— Вот рука пана Морштына. Он пишет: «В кабинете большинство за вступление в лигу, но мы разобьём их на сейме!» Теперь становится понятно, почему так горячо выступал пан Морштын за союз с королём Людовиком и против договора с Австрией. Ненавидя меня, он долгое время на сеймиках лестью, хитростью, обманом вербовал себе союзников и перетянул на свою сторону братьев Сапег, коронного гетмана Яблоновского и ещё кое-кого. Говорят, что великий подскарбий обещал при помощи французского двора возвести на польский престол вместо меня Станислава Яблоновского…

Зал загудел, как растревоженный улей.

— Позор! Позор! — вновь раздались крики.

Яблоновский совсем растерялся, в волнении до крови кусая губы.

Король подождал, пока наступит тишина.

— Не знаю, что и думать про эти письма, — в раздумье произнёс он, будто и впрямь колебался, какое решение принять. — Понятно, что Морштын и ему подобные дали себя подкупить. Но я не понимаю, как Сапеги, эти патриоты Речи Посполитой, продали свою верность в такой тревожный момент для отчизны… в такое тяжёлое время.

Братья Сапеги разом вскочили. Старший воскликнул:

— Пане круль, Панове послы! Сапеги — рыцари чести! Мы могли ошибиться, но продаться — никогда! Слово чести!

— Я верю вам, потому что давно знаю вас как истинных рыцарей, — тут же ответил Собеский, радуясь тому, что удачным ходом удалось сразу отколоть от заговорщиков таких влиятельных магнатов, как Сапеги. — Ошибка в вину никому не ставится…

Сапеги сели. Зал глухо рокотал.

Собеский снова выждал, когда восстановится тишина и улягутся страсти. Потом, глядя на коронного гетмана, повёл речь дальше.

— Также мало я верю в то, что Яблоновский помышлял о короне, изменял своему королю и отчизне… Я давно знаю пана Станислава как опору нашего трона и Речи Посполитой и не могу поверить в лживые слова де Бетюна, что пан Станислав дал согласие на это, а также в то, что ему удалось подкупить некоторых послов сейма. Оскорбляет нас де Бетюн, изображая нашу нацию продажной, без верности и чести. Нет, панове, кто бы что ни говорил, мы не такие!

Гром одобрительных возгласов и рукоплесканий всколыхнул зал. Первым вскочил с места и хлопал громче всех коронный гетман Станислав Яблоновский. На его бледном лице начал появляться слабый румянец. Он понял, что спасён от бесчестья и кары и что спасает его своим великодушием не кто иной, как сам король.

— Слава крулю Яну Собескому! Виват! — взревели горластые братья Сапеги.

— Виват! Виват! Нех жие!

— Виват! Нех жие!

Собеский поднял руку. Продолжил:

— Как известно, турки готовятся к войне. Более того, верные люди сообщили, что султан уже выступил с большим войском в поход на Австрию и находится по дороге на Белград. Вот я и спрашиваю вас: если падёт Вена, то какая держава спасёт Варшаву? Помогая Австрии, мы поможем себе! Защищая Вену, наши жолнеры будут защищать свою отчизну!

Зал ответил сочувственным гомоном. Все понимали справедливость слов короля, и опровергнуть их никто уже не мог.

И только Арсен, стоя со скрещёнными на груди руками и глядя на растревоженный зал, на счастливого, возбужденного победой Яна Собеского, с горечью думал: «Но почему же, пан король, ты не говорил этих слов, когда в Варшаву приезжали послы московского царя, чтобы заключить соглашение о совместной борьбе с турками? Почему противился такому соглашению? Иль не хватило тогда тебе разума, предусмотрительности и смелости, вопреки Ватикану, пойти на союз с Россией?.. Будь тогда такое соглашение — не посмели бы Ибрагим-паша и Кара-Мустафа бросить свои орды под самый Чигирин, не смогли бы дойти до самого Днепра, не лежала бы в руинах половина украинских земель, не сложили б головы тысячи и тысячи русских стрельцов и украинских казаков… Много лет подряд мы одни противостояли нашествию и, хотя с большими утратами и трудностями, выстояли! А как не хватало нам тридцати или двадцати тысяч польских жолнеров, чтобы окончательно разгромить врага. Чтобы на долгие годы, а то и навсегда отбить у султана охоту зариться на чужую землю. И возможно, теперь не нависла бы смертельная опасность над Веной и Варшавой!..»

Думая так, Арсен молча смотрел на вельможное панство, которое перед лицом грозной опасности, казалось, начало забывать свои ссоры и разброд, на короля, которому никак не удавалось призвать сейм к тишине, на сникшую фигуру сенатора Морштына.

Наконец бурное проявление патриотических чувств постепенно улеглось. Шляхтичи вновь уселись на скамьи. Король, разгладив твёрдыми толстыми пальцами пряди чёрных волос и пристально глядя в сторону оппозиции, опять загремел зычным голосом, придав ему трагически-торжественный оттенок:

— Верю, что пан Яблоновский, паны Сапеги и все, кто дал обмануть себя хитрому и коварному сенатору Морштыну, готовы хоть сейчас вдеть ногу в стремя, чтобы выступить на защиту Речи Посполитой, а если понадобится, не пощадят за неё ни своей крови, ни своей жизни! И все мы к этому готовы!

Снова неистовый гром аплодисментов пронёсся от края до края зала. Аплодировали даже заговорщики, кроме Морштына. И прежде всех — братья Сапеги с Яблоновским.

— Холера ясная! — ругнулся вполголоса Спыхальский и указал взглядом на коронного гетмана. — Ты видел, брат, такое лицемерие? Будь я сукин сын, если это искренне! Нет, хитрый лис понял, что тут запахло жареным. Разом отступился от Морштына, спасая свою шкуру.

— Этому способствовал сам король, — ответил Арсен. — Он пошёл на все, только бы расколоть заговорщиков и перетянуть на свою сторону всех, кого можно. Морштын остался один, как перст, и похоже, что не сносить ему головы.

Тем временем отовсюду стали раздаваться крики:

— Расследовать дело с подкупом!

— Раскрыть заговор!

— Покарать заговорщиков!

Собеский поднял обе руки, прося тишины, а когда возгласы улеглись, сказал:

— Нет, панове, я считаю, что сейчас ни к чему расследовать это дело. Оно ясно. Во всем виновен один главный казначей и сенатор Морштын, за что я лишаю его этих высоких званий, ибо он не достоин носить их. И места среди шляхетства ему нет! Так пускай едет к своему любимому королю Людовику во Францию и живёт там, как ему заблагорассудится!

— Правильно! Банитовать![47] Выгнать его! — поддержали короля послы. — Пусть сразу же убирается отсюда! Он не достоин сидеть рядом с нами!

Морштын встал и, сгорбившись, не поднимая головы, медленно побрёл к выходу. Ни один из его недавних сообщников не посмотрел сочувственно в его сторону, не проронил доброго слова. Когда за ним закрылись двери, Собеский, окинув взглядом притихший зал, произнёс негромко:

— Будем считать, что отныне у нас нет французской партии, как нет и австрийской. Есть польское шляхетство, которое заботится только о благоденствии и безопасности отчизны… — Эти слова были прерваны восторженными возгласами. Переждав минуту, Собеский совсем другим тоном обратился к сейму: — Панове послы, по договору с императором Леопольдом, который мы подпишем в самоё ближайшее время, мы должны выставить сорок тысяч войска. Сейм сейчас решит, где взять деньги, чтобы нанять и снарядить такое количество воинов. Государственная казна пуста. Четверти доходов короля едва хватает для того, чтобы у меня была личная охрана, не говоря уже о содержании кварцяного войска[48]. Остаётся два источника, откуда мы можем черпать средства, — повысить налоги на крестьян или раскошелиться самой шляхте…

Зал снова загудел. Возмущение и раздражение чувствовались в том гуле. Видимо, последние слова короля не понравились депутатам, послышались негодующие выкрики, сначала чуть слышно, а затем все громче и громче:

— Шляхта совсем обеднела!

— Увеличить подушную на холопов!

— Набрать войско на Украине! Нанять казаков!

— Правильно! Послать комиссаров на Украину, пусть наберут казаков! Они пойдут воевать за одни военные трофеи!

Арсен с Мартыном многозначительно переглянулись. Они видели, как сморщилось, будто от зубной боли, одутловатое, подагрическое лицо Собеского. Король, очевидно, надеялся, что шляхта единодушно поддержит его и вывернет карманы, а на поверку вышло, что шляхтичи сразу начали искать, на кого бы свалить все тяготы войны.

— Пойдём отсюда, пан Мартын, — шепнул Арсен. — Сейм посмотрели. Разгром французской партии — тоже. Что нам ещё нужно? Пусть теперь послы решают, где взять войско и деньги, чтобы оплатить его… А мне пора ехать — дорога-то далёкая!

Спыхальский кивнул ему в ответ.

Ещё раз взглянув на Собеского, поднятой рукой успокаивающего возбуждённых шляхтичей, друзья незаметно, за колоннами, выскользнули из зала.