Пятого августа в восемь часов утра город окутал туман. Легкий, он совсем не затруднял дыхание, но с виду был исключительно густым, непроницаемым; цвет имел голубоватый.
Он наседал на город постепенно, слоями; сначала клубился, мелко завиваясь, сантиметрах в двадцати над землей, и люди шли, не видя своих ступней. Женщина, живущая в доме номер 22 по улице Сен-Бракемар, входя в квартиру, уронила ключ и не могла его найти. На помощь ей пришли шесть человек, в том числе один ребенок; тем временем на город опустился второй слой тумана, и ключ нашли, но уже не могли найти ребенка, который дал тягу. Он, словно метеор, полный нетерпения, оторвался от бутылочки с соской, чтобы познать безмятежные радости брака и семьи. Триста шестьдесят два ключа и четырнадцать собак затерялись таким же образом в то утро. Устав впустую наблюдать за поплавками, рыбаки обезумели и отправились на охоту.
Туман густо собирался на спусках поднимавшихся вверх улиц, в канавах и котлованах, длинными лентами проникал в водостоки и вентиляционные колодцы, завоевывал проходы метро, и когда голубовато-молочный поток достиг уровня красных огней, оно перестало работать; в это время на город опустился третий слой тумана, и люди на улицах плавали в белой ночи уже по колени.
Те, что жили в верхних кварталах, считали себя заслуженно отмеченными благодатью и подсмеивались над теми, кто жил на берегу реки, но уже в конце недели все уравнялись в своем положении и совершенно одинаковым образом натыкались на мебель в своих квартирах — туман добрался уже до крыш самых высотных домов. Колоколенка городской башни держалась до последнего, но в конце концов мощный непроницаемый поток накрыл и ее.
Орвер Лятюиль проснулся тринадцатого августа, проспав триста часов; он отходил от суровой пьянки и сперва подумал, что ослеп, а причиной тому являются достоинства потребленных им напитков. Была ночь, но какая-то странная: лежа с открытыми глазами, он испытывал то самое чувство, когда на закрытые веки падает свет электрической лампы. Он с трудом отыскал кнопку радио. Приемник работал, и услышанные новости несколько его просветили.
Не придавая большого значения комментариям диктора, Орвер Лятюиль подумал, почесал пупок и, понюхав ноготь, решил, что стоило бы помыться. Но мысль об удобствах, созданных туманом, брошенным на все вещи, как накидка на Ноя, или как нищета на бедный мир, или как вуаль Танит на Саламбо, мысль эта привела его к умозаключению: мыться в таких условиях — занятие бессмысленное. Кстати, туман имел довольно приятный запах чахоточного абрикоса, и запах этот должен был убивать самый затхлый личностный запах. Шумы были слышны хорошо. В этой белой вате, что обволокла все и вся, они приобрели любопытное звучание, светлое, как голос лирического сопрано, у владельца которого нёбо было, к несчастью, пробито вследствие падения на ручку плуга и заменено в результате на протез из кованого серебра.
Прежде всего Орвер разом отмел все проблемы и решил действовать так, словно ничего не случилось. Поэтому он и оделся без особых проблем, тем более, что вещи все находились там, где им и следовало быть: одни на стульях, другие под кроватью, носки — в туфлях, один туфель — в вазе, другой — под ночным горшком.
— Боже мой,— сказал он себе,— что за фокусник этот туман!
Столь неоригинальное умозаключение уберегло его от воспевания дифирамбов, от обычного энтузиазма, от грусти и черной меланхолии: он отвел происходящему феномену место в ряду прочих. Но постепенно стал привыкать к необычному и наконец осмелел до такой степени, что решился на оригинальный эксперимент.
— Спущусь к хозяйке, а ширинку оставлю незастегнутой,— сказал он себе.— Посмотрим: туман это или мои глаза.
Картезианский дух француза заставлял его сомневаться в существовании тумана даже в случае, когда ни черта не было видно... Радио? Так на радио одни болваны.
— Расстегиваю ширинку,— сказал Орвер,— и так вот и спускаюсь.
Расстегнул и так вот и пошел. Впервые в жизни он услышал, как поскрипывают, повизгивают, покрикивают ступеньки, и как по-разному делает это каждая из них...
Он столкнулся с кем-то. Человек поднимался, держась за стену.
— Кто это? — спросил Орвер.
— Лерон,— ответил мсье Лерон. Он жил напротив.
— День добрый,— сказал Орвер.— Это Лятюиль.
Он протянул руку и наткнулся на что-то твердое. Затем не без удивления это что-то твердое пощупал.
Послышался стеснительный смешок.
— Извините,— оправдывался Лерон,— но ведь не видно ничего, а этот туман чертовски теплый.
— Чертовски,— подтвердил Орвер.
Думая о своей раскрытой ширинке, он с прискорбием констатировал, что у Лерона несколько раньше возникла та же идея, что и у него.
— Ну что ж, до свидания,— сказал Лерон.
— До свидания,— ответил Орвер и, не подавая виду (да и перед кем?), расслабил на три прорези ремень.
Брюки упали, он снял их и бросил на лестничную площадку. Туман и в самом деле был теплый, точно всполошенная перепелка, и если Лерон позволил себе разгуливать в подъезде со своей штуковиной наружу, то почему бы ему, Орверу, и вовсе не снять все лишнее?
Куртка и рубашка проделали тот же путь, что и брюки. Оставил он только туфли.
Спустившись вниз, он наткнулся на дверь хозяйки его квартиры.
— Входите,— услышал он женский голос.
— Есть ли почта для меня? — спросил Орвер.
— О, мсье Лятюиль! — расхохоталась эта толстуха.— Вы всегда такой шутник... Значит... вы славно поспали, не так ли? Я не хотела беспокоить вас... но вы ведь видели первые дни этого тумана?.. Все с ума посходили. А теперь... Привыкли как-то...
Он почувствовал ее приближение по сильнейшему запаху духов, сметающему на своем пути молочно-голубоватый барьер.
— Еду не очень-то удобно готовить,— сказала она.— Но это ведь смешно, этот туман... он кормит, можно так сказать... я, видите ли, ем хорошо... а тут уже три дня — стакан воды, кусочек хлеба, и я довольна.
— Вы должны похудеть,— сказал Орвер.
— Ах, ах,— загоготала она, словно мешок с орехами, принесенный с седьмого этажа.— Пощупайте, увидите, мсье Орвер, я никогда не была в такой форме. У меня ведь даже груди поднялись... Пощупайте, увидите, говорю вам.
— Но... гм...— сказал Орвер.
— Пощупайте, увидите, говорю вам.
Она наугад взяла его за руку и положила ее на кончик груди.
— Удивительно,— констатировал Орвер.
— А мне сорок два года,— сказала хозяйка.— Э, теперь мне моих лет не дадут! Ах, таких, как я, женщин в теле, этот туман ставит в более выгодное положение...
— Но черт возьми! — воскликнул пораженный Орвер.— Вы ведь голая!
— Ну да.— ответила она.— А вы разве нет?
— И я,— сказал себе Орвер.— Странное какое-то чувство у меня...
— Они по радио говорят, что это возбуждающая аэрозоль.
— Да? — удивился Орвер.
Хозяйка квартиры прильнула к нему, дыхание у нее было учащенное. На какое-то мгновение он почувствовал себя просто созданным для этого проклятого тумана.
— Но послушайте, мадам Панюш,— умолял он,— мы ведь не животные. Если это возбуждающий туман, то нужно как-то сдерживать себя.
— Ох, ох! — воскликнула мадам Панюш дрожащим голосом и положила руки туда, куда следовало, с чрезвычайной точностью.
— Мне все равно,— сказал Орвер с достоинством.— Выпутывайтесь, как знаете, сам я делать ничего не буду.
— Хорошо,— пробормотала хозяйка квартиры, нисколько не смутившись,— мсье Лерон более любезен, чем вы. С вами нужно делать всю работу самой.
— Послушайте,— сказал Орвер,— я только проснулся, можно сказать, не поднялся... Я еще не привык...
— Сейчас я вас подниму,— успокоила его хозяйка.
Потом произошли события, на которые лучше набросить накидку, как нищету на бедный мир, как накидку на Ноя, как вуаль Танит на Саламбо.
Орвер вышел из комнаты хозяйки квартиры порезвевшим. На улице он насторожился. Чего не было слышно, как прежде, так это автомобилей. Но повсюду распевали песни. Со всех сторон доносился смех.
Несколько опрометчиво он вышел на дорогу. Уши его еще не привыкли к звуковому горизонту такой глубины, он еще немного терялся. Орвер заметил, что думал теперь вслух.
— Боже мой,— сказал он.— Возбуждающий туман!
Как видно, характер его размышлений мало изменился. Но нужно поставить себя на место человека, который спит одиннадцать дней подряд, просыпается в обстановке полной невидимости и вдруг познает, что его толстенная развалина-хозяйка преобразилась в острогрудую, соблазнительную Валькирию, жадную Цирцею из пещеры непредвиденных удовольствий.
— Худую! — добавил вслух Орвер.
Заметив внезапно, что он стоит на самой середине улицы, Орвер испугался и отступил к стене дома, вдоль которой и продолжал двигаться еще метров сто. Так он добрался до булочной. Усвоенные правила гигиены обязывали его что-нибудь съесть после такой физической нагрузки, и он вошел в булочную купить хлебец.
В лавке стоял шум.
Орвер не был человеком с предубеждениями, но когда понял, чего требовали от каждого клиента булочница и от каждой клиентки булочник, то почувствовал, что волосы на голове зашевелились.
— Слушай ты, корч, если я даю хлеб за два ливра,— говорила булочница,— то имею право требовать соответствующего размера.
— Но, мадам,— протестовал дрожащим голосом старичок, в котором Орвер признал мсье Кюрепипа, органиста с конца набережной,— но, мадам...
— А еще играете на органе! Там ведь трубы есть! — сказала булочница.— Есть с чем сравнивать...
Мсье Кюрепип засмущался.
— Я вам отправлю свой орган,— гордо ответил он и направился к выходу.
У Орвера от услышанного сперло дыхание.
— Следующий! — прокричала булочница.
— Я хотел бы хлеба,— еле выговорил Орвер, поглаживая живот.
— Хлеб за четыре ливра для мсье Лятюиля! — заорала булочница.
— Нет! Нет! — взвыл Орвер.— Маленький хлебец!
— Рыло! — завопила булочница и обратилась к мужу: — Послушай, Люсьен, займись им, это его чему-нибудь научит.
У Орвера снова зашевелились на голове волосы, и он понесся прочь изо всех сил. Угодил в самую витрину. Та устояла.
Найдя выход, он оказался наконец на улице. Оргия в булочной продолжалась. Подмастерье возился с детьми.
— Ну, черт! — бурчал Орвер.— А если я хочу выбирать? С такой пастью, как у этой булочницы...
И тогда он вспомнил о булочной, что находилась за мостом. Там булочнице семнадцать лет, взгляд у нее умилительный, а какой замечательный носит она передник — маленький, гофрированный... быть может, на ней теперь только он один и остался...
Орвер быстро зашагал к булочной. Трижды он натыкался на сплетенные тела и каждый раз удивлялся увиденным комбинациям. В одном случае он насчитал не менее пяти человек.
— О, Рим! — шептал он.— Оргии! О!
Он почесал голову: в результате того, что он налетел на витрину, у него вздулась шишка размером с голубиное яйцо. И ускорил шаг: мысль о возможном сопернике с лучшим параметром подстегивала его.
Желая скорее приблизиться к цели, Орвер старался достичь домов — дальше он уже будет двигаться на ощупь. По фанерному листу, благодаря которому сохраняло жизнь одно из треснувших стекол, он различил витрину антикварного магазина. До булочной оставалось два дома.
И на полном ходу он налетел на неподвижное тело, стоявшее к нему спиной. Орвер вскрикнул.
— Не толкайтесь,— услышал он грубый голос,— и постарайтесь найти способ поскорее достать эту штуковину... м-м... из моих ног, иначе я вам пасть замурую!..
— Но... э... что вы себе позволяете...— возмутился Орвер и тут же свернул налево, подальше от греха. Второй шок.
— И что вам надо? — услышал он другой мужской голос.
— В очередь хочу встать, как все люди.
В ответ он услышал хохот.
— Я что-нибудь не так сказал? — спросил Орвер.
— Вы, конечно, пришли к Нелли? — услышал он третий голос.
— Да,— пробормотал Орвер.
— Хорошо, становитесь. Будете шестьдесят первым.
Орвер уже не мог ничего сказать. Он был сокрушен.
Он ушел, так и не узнав, был ли на ней маленький гофрированный передник.
Орвер снова повернул налево. Навстречу ему шла женщина.
Столкнувшись, они оба упали на землю.
— Извините,— сказал он.
— Это я виновата.
— Позвольте, я помогу вам подняться,— сказал Орвер.— Вы ведь одна, да?
— И вы один...
— Вы женщина, да? — продолжал Орвер.
— Посмотрите сами,— сказала она.
Они приблизились друг к другу, и Орвер ощутил на уровне своей щеки прикосновение длинных шелковистых волос. Поскольку упали они на колени, то теперь вот так и стояли друг перед другом.
— Где можно быть в безопасности? — спросил он.
— На середине улицы,— ответила женщина.
Туда они и перебрались, придерживаясь края тротуара.
— Я хочу вас,— сказал Орвер.
— А я вас,— ответила женщина.— Меня звать...
Орвер остановил ее.
— Для меня это не имеет значения,— сказал он.— Я хочу знать лишь то, что узнают мои руки и тело.
— Так берите меня,— сказала женщина.
— Конечно,— констатировал Орвер,— вы не одеты.
— Как и вы.
Он лег рядом с ней.
— Нам некуда спешить,— сказала она.— Начинайте с ног и поднимайтесь выше.
Орвер был шокирован. И сказал ей об этом.
— Так вы лучше почувствуете то, что происходит,— сказала женщина.— Теперь ведь в нашем распоряжении — вы сами это сказали — только средство исследования нашей кожи. Не забывайте о том, что я не боюсь вашего взгляда. Вы эротично независимы. Будем свободны.
— Мне нравится, как вы излагаете,— произнес Орвер.
— Я читаю "Ле тан модерн”,— сказала женщина.— Давайте, посвящайте меня в тайну секса.
Что Орвер и сделал — многократно и различными способами. Она принимала самые разные позы, а область возможного увеличивается, когда вы не боитесь, что сейчас зажжется свет. И в конце концов это ведь не изнашивается. Уже упомянутая многократность в повторении практических приемов симметричного соединения и особенно два-три заслуживающих внимания урока, преподанных Орвером, добавили в их отношения доверительности.
Однако по радио передали, что ученые зафиксировали регрессивные процессы в наблюдаемом феномене и что слой тумана с каждым днем становится все прозрачнее.
Ввиду этой угрозы состоялся большой совет. Но очень быстро нашлось решение. Человеческий гений многогранен. Когда специалисты на детекторных приборах отметили, что туман рассеялся, жизнь шла своим счастливым чередом: все выкололи себе глаза.