Он жил в лесу Фос-Репоз, у подножия Пикардийского холма, удивительно красивый матерый волк с черной шерстью и огромными красными глазами. Звали его Дени. Больше всего ему нравилось наблюдать за тем, как мчавшиеся из Виль д'Аврей автомобили прибавляли газу перед подъемом на косогор, особенно после дождя, разбрасывающего по шоссе оливковые отражения высоченных деревьев. Еще он любил рыскать летними вечерами по лесосеке и подсматривать за нетерпеливыми влюбленными, которые ожесточенно борются с разными эластиковыми штучками-дрючками, из которых, к несчастью, состоят, как правило, комплекты женского белья. Он с мудростью философа дожидался конца этих героических сражений, иногда увенчивающихся успехом, и, покачивая головой, стыдливо отходил в сторону, когда какая-нибудь жертва уставала сопротивляться. Потомок древнейшего рода цивилизованных волков, Дени питался травой и голубыми гиацинтами, приправляя их осенью грибами, а зимою был вынужден красть бутылки из большого желтого грузовика молочной компании; животный вкус молока был просто ужасен, и волк проклинал суровое время года с ноября по февраль, из-за которого портил себе желудок.

Дени жил в полном согласии со своими соседями, которые, ввиду его скромности, и не догадывались о существовании волка. Он нашел себе приют в небольшой пещере, выкопанной много лет тому назад одним отчаявшимся золотоискателем — тот всю жизнь не знал удачи и, окончательно разуверившись в том, что ему суждено отыскать "Корзинку Апельсинов" (выражение Луи Буссенара), решил на склоне лет продолжить свои поиски, столь же бесплодные, сколь и маниакальные, в зоне умеренного климата. Дени устроил себе в этой пещере комфортабельное жилище, украшенное по прошествии времени колпаками колес, гайками и другими деталями автомобилей, найденными на дороге, где часто случались аварии. Он сильно увлекся техникой и любил, разглядывая трофеи, мечтать о мастерской, которую непременно обеспечит когда-нибудь всем необходимым. Четыре шатуна из легкого сплава поддерживали крышку чемодана, заменявшую стол; кровать была сложена из кожаных сидений старого "амилькара", врезавшегося когда-то в здоровенный платан, а две шины служили шикарными рамками к портретам нежно любимых родителей; все это со вкусом сочеталось с вещами более банальными, собранными некогда разведчиком недр.

В один прекрасный августовский вечер Дени по обыкновению неторопливо прогуливался по лесосеке, способствуя тем самым улучшению процесса пищеварения. Полная луна сплетала кружева из теней листвы, и на ярком свету глаза Дени пленительностью своей напоминали рубиновые оттенки арбуазского вина. Дени уже подходил к дубу, за которым обычно поворачивал назад, когда на своем пути волею судьбы наткнулся на Этьена Пампля, известного более по кличке Сиамский Маг, и крошку Лизетт Кашу, чернявую официанточку из ресторана "Гроней". В тот день Лизетт впервые надела сверхмодный пояс "Наваждение", возня с которым стоила Магу шести часов непрерывных усилий,— именно поэтому и состоялась у Дени столь поздняя встреча.

К несчастью для волка, обстоятельства сложились исключительно неблагоприятно. Стояла полночь, и Сиамский Маг был вне себя от бешенства: ему то и дело мерещилась всякая чертовщина — ослиные уши, волчьи лапы, белые кролики, словом, все те галлюцинации, которыми непременно сопровождаются у больных приступы ликантропии или, скорее, антрополикии[35], в чем мы сейчас же и убедимся. При появлении Дени Сиамский Маг, жестоко раздосадованный происходящим, совсем озверел. Испытывая необходимость дать хоть какой-то выход своей невостребованной энергии, он бросился на безвинное животное и со всей накопившейся злостью укусил его за лопатку. До смерти перепуганный Дени с визгом умчался прочь. Вернувшись домой, он свалился от необычной усталости и уснул тяжелым, с тревожными видениями сном.

Мало-помалу он начал забывать о происшедшем, и дни потекли, как и прежде,— разные перемежались одинаковыми. Приближался сентябрь с его удивительным свойством окрашивать в красное листья деревьев. Дени объедался груздями и белыми грибами, не брезговал иногда и опятами, почти неразличимыми на коре пней, и как чумы опасался неудобоваримых свинушек. Теперь люди не гуляли в лесу подолгу, и Дени раньше ложился спать. Тем не менее отдых его от этого лучшим не становился. Разбитый, измученный беспрерывными кошмарами, Дени просыпался на рассвете, с уже привычно опухшей мордой, его просто выламывало. Он даже меньше стал интересоваться техникой, иногда до самого полудня просиживал в задумчивости, с тряпкою в бессильной лапе, над позеленевшей латунной трубкой, которую с утра собирался начистить до блеска. Сон его с каждым днем становился все более беспокойным, и Дени не мог найти этому никакого объяснения.

В ночь полнолуния он внезапно проснулся, дрожа от озноба, словно в приступе лихорадки. Он чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что решил посмотреть на себя: в чем же дело? Протирая глаза, он включил великолепную фару, доставшуюся ему в наследство несколько лет назад от ошалелого "мерседеса". Пещеру залил ослепительный свет. Пошатываясь, Дени с трудом добрался до автомобильного зеркальца, прикрепленного над туалетным столиком. Он сильно удивился, поняв, что стоит на задних лапах, но еще большим было его изумление, когда он увидел свое отражение: из круглого зеркальца на него смотрело что-то совершенно необычное, беловатое, голое — только красивые рубиновые глаза напоминали о прежней физиономии. Издав нечленораздельный крик, он оглядел себя со всех сторон, и тут до него дошло, почему его пронизывает такой жуткий холод. Густая черная шерсть исчезла напрочь, взору его предстало тело такое же неуклюжее, как и у всех тех мужчин, неловкость которых в любовных делах так смешила его. Нужно было уносить отсюда ноги как можно скорее. Дени бросился к чемодану, набитому всевозможными тряпками, подобранными после аварий. Инстинкт подсказал ему выбрать элегантный серый в белую полоску костюм, однотонную сорочку цвета розового дерева и бордовый галстук. Одевшись, Дени, все еще удивленный тем, как ему это удается стоять на задних лапах, почувствовал себя естественнее, к тому же его перестал бить озноб. Он бросил растерянный взгляд на кучку черной шерсти у своего ложа и оплакал утраченный облик.

Чудовищным усилием воли Дени овладел собой и попытался осмыслить произошедшее. Он почерпнул из прочитанных книг немало знаний и ясно представил себе ситуацию: Сиамский Маг был оборотнем, и он, Дени, укушенный зверем, соответственно превратился только что в человека.

Поначалу его охватил жуткий страх при мысли о том, что ему предстоит жить в совершенно незнакомом мире. Какие неведомые опасности могут подстерегать теперь его — человека среди людей! Одно лишь воспоминание о той бесплодной борьбе, которую денно и нощно вели шоферы на близлежащем шоссе, давало ему достаточное представление об ужасном существовании, законам которого ему, хочешь не хочешь, придется подчиняться. Но потом он подумал: превращение, произошедшее с ним, судя по всем описаниям, если чернокнижники не лгут, должно быть недолгим. Почему бы не воспользоваться случившимся и не проехаться по городам? Надо признаться, некоторые сцены, которые он мельком наблюдал в лесу, вспомнились ему теперь, не вызвав прежней реакции. Представив себе их, он, к своему удивлению, даже облизнулся, убедившись заодно в том, что кончик его языка, несмотря ни на что, по-прежнему такой же острый. Он подошел к зеркальцу, всмотрелся в себя пристальнее. Черты лица не показались ему столь неприятными, как в первый раз. Раскрыв рот, он с удовлетворением констатировал, что небо его все такого же красивого черного цвета, потом убедился, что он по-прежнему может шевелить ушами, быть может, несколько длинными и волосатыми для человека. Но благородный овал лица, матовая кожа и ослепительно белые зубы позволят ему, пожалуй, занять среди людей достойное место — все-таки он видел их в лесу немало и мог теперь сравнивать. Оставалось в конце концов лишь извлечь из неизбежного пользу и приобрести в результате опыт на будущее. Однако он все-таки прихватил перед уходом, предосторожности ради, черные очки, с помощью которых можно было, если что, погасить рубиновый блеск его довольно подозрительных зенок. Взял с собой и плащ. Повесив его на руку, он уверенным шагом направился к двери. И уже через несколько мгновений стоял на обочине с чемоданчиком в руке, втягивая носом утренний воздух, казавшийся ему теперь почти лишенным запахов. Увидев первый же автомобиль, Дени спокойно вскинул руку. Он выбрал парижское направление, ибо знал из опыта, что машины редко тормозят при подъеме и гораздо охотнее — на спуске, так как сила тяготения позволяла в этом случае легко тронуться с места.

Элегантность Дени быстро расположила к нему не слишком спешившего водителя, и, удобно усевшись справа от него, оборотень стал широко раскрытыми любопытными глазами изучать незнакомый огромный мир. Через двадцать минут Дени вышел на площади Оперы. Погода стояла ясная, прохладная, уличное движение не выходило за рамки приличий. Дени смело двинулся по пешеходной дорожке, затем прошел по бульвару до отеля "Писака", где снял номер с ванной и гостиной. Оставив чемоданчик у коридорного, он сразу же вышел купить велосипед.

Утро прошло словно во сне: растерянный Дени не знал, куда податься. В глубине души он чувствовал сильное желание отыскать какого-нибудь волка, чтобы тотчас же его покусать, но понимая, что найти жертву тут не так уж и просто, держал себя в руках, дабы избежать слишком большого на себя влияния прочитанных трактатов. Оборотень не сомневался, что если ему немного повезет, он сможет добраться до зоопарка, но оставлял эту возможность на самый крайний случай. Внимание его было поглощено новеньким велосипедом. Никелированный красавец привел его в восхищение — несомненно, он пригодится при возвращении в пещеру.

В полдень Дени поставил велосипед у отеля. Швейцар был немало этим удивлен, но элегантность Дени и особенно рубиновые глаза, казалось, отбивали у людей охоту делать ему какие-либо замечания. С легким сердцем он отправился на поиски ресторана и выбрал из попавшихся ему по дороге довольно приличный с виду, но скромный: многолюдье все еще смущало оборотня, он боялся, что несмотря на его высокую общую культуру, манеры его отдают легким провинциализмом. Он выбрал столик немного в стороне и попросил обслужить его побыстрее.

Но откуда ему было знать, что в таком спокойном на первый взгляд ресторанчике именно в этот день состоится ежемесячное собрание любителей голавля по-рамболитански. В самый разгар его трапезы в зал ввалилась веселая гурьба розовощеких мужчин, и вся эта огромная компания с веселым шумом моментально заняла семь столиков на четыре персоны каждый. Столь внезапный наплыв посетителей заставил Дени насупиться; вскоре, как он и ожидал, к его столику учтиво подошел метрдотель.

— Простите, пожалуйста, мсье,— обратился к Дени этот гладко выбритый, довольный собой человек,— но не были бы вы столь любезны разделить ваш столик с девушкой?

Дени бросил на соплячку короткий взгляд и перестал хмуриться.

— Буду весьма польщен,— ответил он, привстав.

— Благодарю, мсье,— протянуло создание музыкальным голоском. Голосом музыкальной пилы, если быть более точным.

— Если благодарите вы,— продолжил Дени,— то что остается мне? Конечно же, поблагодарить вас.

— Это судьба, не иначе,— снова подала голос красотка и тут же выронила сумочку, которую Дени подхватил на лету.

— О! — воскликнула девица.— У вас замечательная реакция!

— Д-да,— не стал возражать Дени.

— И глаза у вас какие-то удивительные,— сказала она минут через пять.— Сразу вспоминаешь о... о...

— Ну что вы,— засмущался Дени.

— О гранатах,— закончила девица.

— Что поделаешь, война,— сказал Дени.

— Я вас не совсем понимаю...

— Я полагал,— уточнил Дени,— что, глядя на мои глаза, вы найдете их похожими на рубины, а поскольку у вас появилась ассоциация всего лишь с гранатами, то я сразу же подумал о строгих ограничениях в потреблении, которые приносит война: неизбежное соотношение причины и следствия.

— Вы окончили Высшую школу политических наук? — спросила черноглазая лань.

— Чтобы никогда больше к ним не возвращаться.

— А вы парень интересный,— сделала плоский комплимент девица, которая, между нами говоря, при знакомстве с каждым новым мужчиной прикидывалась девственницей.

— Я охотно сказал бы то же самое и о вас, в женском роде, разумеется,— вежливо ответил Дени.

Они вместе вышли из ресторана, и плутовка доверительно призналась волкочеловеку, что снимает неподалеку, в отеле "Деньговыжималка", шикарную комнатку.

— Пойдем посмотрим мои японские эстампики,— прошептала она на ухо Дени.

— А удобно ли? — забеспокоился Дени.— Ваш муж, брат или кто-нибудь из родных не будет против?

— Я, можно сказать, сирота,— всхлипнула крошка, вытирая слезу кончиком тонюсенького пальчика.

— Как прискорбно! — учтиво посочувствовал ей галантный кавалер.

Войдя в отель, Дени заметил, что швейцара здесь почему-то не было и что обилие потертого красного плюша сильно отличало гостиницу от той, где поселился он. Поднимаясь по лестнице, оборотень увидел верх чулок, а затем и голые ляжки красотки: желая просветиться, он позволил ей опередить себя на шесть ступенек. Просветившись, он ускорил шаг.

Идея предаться блуду с женщиной сначала смущала, казалась слишком смелой, но воспоминания об увиденных в лесу ситуациях отогнали сомнения, и вскоре он уже на практике применял знания, приобретенные визуально. Красотка притворно постанывала, взвывала, однако неискушенный дебютант не заметил искусственности этой невероятной страсти.

Дени еще находился в полубессознательном состоянии — ничего подобного до сих пор ему испытывать не приходилось,— как вдруг услышал бой часов. Бледный, задыхающийся, он привстал и тут же замер в тупом оцепенении: девица, наклонившись и повернувшись к своему кавалеру, извините, задом, проворно шарила рукой в кармане его пиджака.

— Вы хотите найти мое фото? — воскликнул он, польщенный, полагая, что угадал.

Однако по тому, как дернулись полушария искательницы, он тут же понял ошибочность своего предположения.

— Ну да... дорогой,— ответила душенька, не понимая, смеется он или издевается.

Дени нахмурился, встал с кровати, прошел к девице и проверил содержимое своего кошелька.

— Так, значит, вы одна из тех бабенок, о чьих гнусностях можно прочитать в романах господина Мориака! — заключил Дени.— Шлюха в некотором роде.

Девица собралась было сказать, да еще как, что она плевать на него хотела, хрен ему в задницу, что она не лезет в постель с такими фраерами ради удовольствия, но от вспышки в глазах очеловеченного волка онемела. Зрачки Дени пронзили его глазные яблоки маленькими красными пучками ярости — мошенницу словно парализовало.

— Извольте одеться — и мотайте отсюда! — рявкнул Дени.

Вдруг ему пришла мысль завыть для большего эффекта — никогда раньше он не чувствовал такого желания. Вой получился поистине жуткий, несмотря на отсутствие опыта.

Охваченная ужасом девица оделась, ни слова не говоря, в мгновение ока. Оставшись один, Дени рассмеялся. Он испытывал какое-то порочное, возбуждающее чувство.

— Это вкус мести,— предположил он вслух.

Он привел себя в порядок и вышел. Было уже темно, сверкали огни бульвара.

Не продвинулся он и на два метра, как к нему подошли трое мужчин. Одеты они были несколько броско: слишком светлые костюмы, слишком новые шляпы, слишком усердно начищенные ботинки.

— Поговорим? — произнес самый плюгавый из троих, смуглый, с тщательно подстриженными усиками.

— О чем? — удивился Дени.

— Не придуривайся! — процедил сквозь зубы второй, красномордый и квадратный.

— Зайдем сюда...— предложил смуглый, когда они проходили мимо бара.

Дени вошел. Он испытывал некоторое любопытство: приключение казалось ему забавным.

— Вы играете в бридж? — спросил он.

— По зубам схлопотать хочешь? — мрачно ответил красномордый.

— Милок,— сказал смуглый,— только что вы не очень учтиво обошлись с девушкой.

Дени расхохотался.

— Он еще смеется, козел! — набычился квадратный.— Скоро ты у нас перестанешь смеяться.

— Видишь ли,— продолжал смуглый,— мы имеем к этой девчонке некоторое отношение.

Тут Дени осенило.

— А, понимаю,— сказал он.— Вы — коты[36].

Все трое чуть зубами не заскрежетали.

— Ты смотри, не нарывайся! — пригрозил квадратный.

Дени вгляделся в троицу.

— Сейчас я рассержусь,— спокойно заявил он.— Такое со мной впервые, но теоретически мне известно это ощущение. В книгах читал.

Молодчики, что называется, не врубились.

— Ты что, придурок, напугать нас думаешь? — сказал красномордый.

Третий тип разговорчивостью не отличался. Он сжал кулак и замахнулся, нацелившись в подбородок Дени, но тот обернулся, схватил нападавшего за запястье и сжал его. Кость хрустнула.

Кто-то из двоих ударил Дени по голове бутылкой. Оборотень моргнул и отступил.

— Сейчас ты у нас поскачешь! — сказал смуглый.

Дени перепрыгнул через стол и красномордого. Ошарашенный, тот раскрыл рот, однако успел-таки вцепиться в замшевый ботинок лесного отшельника.

Произошла короткая схватка, по окончании которой Дени поглядел на себя в зеркало. Воротник был разорван, щека — расцарапана, под глазом светился фонарь. Дени проворно оттянул три бесчувственных тела под скамейки. Привел в порядок одежду. Сердце выскакивало из груди. Взгляд его упал на стенные часы. Одиннадцать!

— Черт возьми,— вслух подумал он,— пора сматываться.

Торопливо надев черные очки, оборотень побежал к отелю. Душу его переполняла ненависть, но мыслил он ясно.

Дени расплатился за номер, взял чемоданчик, вскочил на велосипед и рванул с места со скоростью профессионального велогонщика.

* * *

Он уже подъезжал к мосту Сен-Клу, как вдруг его остановил полицейский, ничем не примечательный человечек.

— У вас что, фары нет? — спросил он у Дени.

— Фары? — удивился в свою очередь оборотень.— А зачем она мне? Я и так вижу.

— Фара включается не для того, чтобы вы видели,— пояснил полицейский,— а чтобы видели вас. А если случится авария? Что тогда?

— Авария? — переспросил Дени.— Да, в самом деле. Но как она включается, эта фара?

— Вы что, смеетесь? — спросил легавый.

— Послушайте,— сказал Дени,— я очень спешу. Правда. Мне некогда смеяться.

— А штраф заплатить не хотите? — не оставлял его в покое занудливый страж порядка.

— Ну и приставучий же вы! — ответил волк-велосипедист.

— Ну что ж, тогда получайте,— сказал кровосос и полез в карман за блокнотом и ручкой.

— Фамилия? — спросил он, поднимая голову.

И тут же сунул в губы свисток: Дени уже торопился на штурм моста.

Оборотень изо всех сил жал на педали. Ошеломленный асфальт не выдерживал такого яростного натиска. Вскоре мост был преодолен. Затем Дени пересек ту часть города, что тянется вдоль Монтрету[37] — тонкий намек на наготу сатиров из сен-клудского парка,— и повернул налево к Пон-Нуар[38] и Виль д'Авре. Вынырнув из этой благороднейшей столицы перед рестораном "Кабассюд", он почувствовал за спиной погоню. Дени прибавил скорость — и стрелою вылетел на лесную дорогу. Время поджимало. И тут где-то вдалеке башенные часы пробили полночь.

С первым же их ударом Дени понял: дела неважные. Он уже с трудом доставал до педалей, ноги его, как показалось, укоротились. Какое-то время он еще по инерции мчался по залитой лунным светом дороге, как вдруг заметил свою тень: длиннющая морда, уши торчком. И тут же упал — волк не может удержать равновесие на велосипеде.

Едва коснувшись земли, он бросился в чащу. И тут послышался скрежет: мотоцикл легавого раздавил велосипед. В результате столкновения полицейский потерял одно яичко и острота его слуха уменьшилась таким образом на тридцать девять процентов.

Едва лишь Дени вновь стал волком и затрусил по направлению к своему логову, как тотчас же с удивлением начал вспоминать о том странном чувстве неистовства, которое охватило его, когда он пребывал в человечьей шкуре. Ведь у него, такого доброго, тихого волка, исчезли вдруг черт знает куда все моральные принципы, все привычное благодушие. Откуда взялась в нем та невероятная ярость, жертвами которой стали три несчастных "кота" — один из них, правда, поспешим сказать это в оправдание всем остальным, настоящим сутенерам, был платным агентом полиции и фигурировал в ведомостях по борьбе с проституцией. Да что там: воспоминание о содеянном, непостижимом до сих пор волновало его! Он покачал головой. Что за несчастье — этот укус Сиамского Мага! Хорошо еще, подумал Дени, что его тягостные превращения будут происходить лишь в дни полнолуния.

И все-таки что-то от пережитого осталось в нем. Эта непонятная злость, засевшая глубоко в душе, и задремавшая в нем жажда мести не давали ему покоя.