Афанагор шагал к гостинице Баррицоне. Рядом, держа его под руку, шла Медь. Бриса и Бертиля они оставили в галерее: те не пожелали покидать ее до тех пор, пока полностью не очистят огромный зал, обнаруженный несколько дней назад. Машины работали без остановки, постоянно открывая новые коридоры и залы, связанные между собой колоннадами. Они натыкались повсюду на разные находки: заколки для волос, фибулы из кованой бронзы, статуэтки-обетницы с прикрепленными к ним урнами или без них, а также целую кучу горшков. Молоток Афы не скучал без работы. Однако археологу требовалось передохнуть и подумать о чем-нибудь другом, а Медь пошла с ним.

Они поднимались и спускались по покатым склонам, а солнце поливало их золотом. С вершины дюны, откуда была видна вся строительная площадка, они увидели фасад гостиницы и красные цветы. Исполнительный персонал суетился у горы рельсов и шпал, а Медь различила хрупкие фигурки Дидиша и Оливии, игравших у кучи деревянных брусьев. Не задерживаясь в пути, они вскоре зашли в бар.

— Привет, Пип! — сказал Афанагор.

— Бон джорно! — ответил Пиппо.— Какой черт шесть утра?

— Не надо,— сказал Афанагор.

— Проклятый ночь, святой Бенедетто!..— воскликнул Пиппо.— Вам не совестно, патрон?

— Нет,— сказал Афанагор.— Как идут дела?

— Полный завал,— ответил Пиппо.— От этого сходишь с ума. Нужно было видеть меня, когда я в Спа был бригадиром землекопов!.. А здесь!.. Они порросятины!..

— Кто? — спросила Медь.

— Порросятины! Свиньи!

— Дай нам чего-нибудь выпить,— попросил археолог.

— Влепить бы им такую деликатную оплеуху, чтобы они докатились до Варшавы! — сказал Пиппо.

Он сопроводил эту угрозу соответствующим жестом, состоявшим из вытянутой вперед руки с загнутым мизинцем.

Афанагор улыбнулся.

— Дай нам два стакана "Тюрени".

— Пожалуйста, патрон,— сказал Пиппо.

— Что они вам сделали? — спросила Медь.

— Они хотят развалить мою халупу, вот что! — сказал Пиппо.— Конечно, она пропала.

Он запел.

— Красивая песня,— сказал Афанагор.

— Где-то я уже это слышал,— сказал археолог.

Медь зааплодировала. Пиппо пытался теноризировать остатками своего осипшего голоса. Послышались глухие удары в потолок.

— Что это такое? — поинтересовался археолог.

— А это еще одна порросятина! — воскликнул Пиппо. У него был, как всегда, злобно-веселый вид. Он пояснил: — Амаполис Дуду. Ему не нравится, когда я пою.

— Амадис,— поправила его Медь.

— Да мне плевать: Амадис, Амаполис или Амаду...

— А что это за история с халупой? — спросил Афа.

— Это история дипломатии с Амадисом,— сказал Пиппо.— Они хотят экстерроризировать меня... Черт возьми, только эти слова на языке, порросятины!.. Он говорит, что прежде об этом не думал, порросятина такая!..

— Экспроприировать твой ресторан? — переспросил Афанагор.

— Именно так,— ответил Пиппо.

— Тебе больше не придется работать,— сказал Афа.

— А что мне делать с их вонючим отпуском? — спросил Пиппо.

— Пить вместе с нами,— сказал Афа.

— Спасибо, патрон.

— Неужели гостиница помешала этой вонючей железной дороге? — спросила Медь.

— Вот именно! — сказал Пиппо.— Их вонючей железной дороге. Чин-чин!

— Чин-чин! — повторила Медь, и они втроем осушили стаканы.

— Ангел здесь? — спросил Афа.

— Думаю, он в своей комнате,— ответил Пиппо.— Но не уверен. Только думаю так. Он, наверное, чертит.— Он нажал на кнопку звонка под стойкой бара.— Думаю, если он у себя, то сейчас спустится.

— Спасибо,— сказал археолог.

— Этот Амаполис — настоящая порросятина! — заключил Пиппо.

И, протирая стаканы, он опять принялся напевать.

— Сколько я должен? — спросил археолог, видя, что Ангел не спускается.

— Тридцать франков,— сказал Пиппо.— Это сущая нищета!

— Получи,— сказал археолог.— Пойдем с нами, посмотрим на стройку. Похоже, Ангела нет дома.

— Я не могу,— сказал Пиппо.— Они все, как мухи, вертятся вокруг меня, и если я выйду, они все выпьют.

Медь кокетливо ему улыбнулась, от чего Пиппо начал заикаться, а затем вышла вслед за Афой, и они вместе направились на стройку.

В воздухе пахло цветами и хвоей. По обе стороны от проложенной грейдерами дороги кучами валялась зверски скошенная зеленая трава, из стеблей которой в желтый песок стекали стекловидные пахучие капли. Путь проходил по трассе, проложенной машинами точно по указаниям Амадиса. С чувством грусти Медь и Афанагор смотрели на опустошенные склоны дюн, на груды травы, валявшиеся вдоль обочины. Они поднялись на дюну, спустились, опять поднялись и наконец увидели место строительства.

Раздевшись до пояса, Карло и Моряк под палящим солнцем орудовали большими отбойными молотками. Воздух содрогали их сухой стук и шипение стоявшего неподалеку компрессора. Рабочие трудились, не останавливаясь, их слепил разлетавшийся во все стороны песок, кроме того, он налипал на их взмокшую кожу. Один отрезок пути уже был подготовлен, по обе стороны траншеи резко вздымались остроконечные насыпи. Траншея прорезала дюну и проходила по среднему уровню почвы пустыни, предварительно высчитанному Ангелом и Анной по топографическим данным, уровень этот оказался намного ниже поверхности, по которой они обычно ходили. Здесь и проходила траншея, по обе стороны ее нагромоздились горы песка.

Афанагор нахмурился.

— Приятно же это будет выглядеть!..— проворчал он.

Медь ничего не ответила. Они подошли к работавшим.

— Здравствуйте! — сказал археолог.

Карло поднял голову. Это был большой светловолосый человек, а его налитые кровью голубые глаза, казалось, не видели собеседника.

— Привет!..— буркнул он.

— Дело продвигается...— заметила Медь.

— Тяжело,— сказал Карло.— Почва твердая. Как камень. Только верхний слой состоит из песка.

— Так и должно быть,— объяснил Афанагор.— Здесь никогда не бывает ветра, вот песок и спрессовался в камень.

— Тогда почему на поверхности он остался песком?

— На том уровне, где его прогревает солнце, не происходит окаменения,— пояснил археолог.

— Ясно,— сказал Карло.

Моряк тоже остановился.

— Если мы будем делать перерывы в работе, на наши задницы наживем неприятностей от этого негодяя Арлана.

Карло опять застучал отбойным молотком.

— Вы все это делаете только вдвоем? — спросил Афанагор.

Чтобы перекрыть грохот молотка, он вынужден был кричать.

— Только вдвоем...— ответил Моряк.— Остальные ищут балласт.

— На трех грузовиках? — прокричал Афанагор.

— Да,— таким же способом ответил Моряк.

На груди у него спутались коричневые волосы, а лицо было похоже на лицо изможденного ребенка. Он перевел взгляд с археолога на девушку.

— Кто это? — спросил он Афанагора, отключив молоток.

— Меня зовут Медь,— ответила она, подавая ему руку.— Мы делаем точно такую же работу, что и вы, но только под землей.

Моряк улыбнулся и слегка сжал ее нежные пальцы в своей сухой растрескавшейся ладони.

— Привет...— сказал он.

Карло продолжал работу. Моряк с сожалением поглядел на Медь.

— Из-за Арлана мы не можем оставить работу, а то пропустили бы по стаканчику.

— А жена?..— крикнул Карло.

Медь рассмеялась.

— Она что, такая ревнивая?

— Совсем нет,— ответил Моряк,— она знает, что я человек серьезный.

— Нелегко же тебе придется! — сказал Карло.— В этом уголке нет особого выбора...

— В воскресенье увидимся,— пообещала Медь.

— После службы в церкви повеселимся,— сказал Моряк.

— Здесь нет церкви.

— Здесь есть один отшельник,— сказал Афанагор.— По воскресеньям мы должны его посещать.

— Кто это такое мог придумать? — возразил Моряк.— Лично я предпочел бы выпить стаканчик с этой малышкой.

— Это вам объяснит аббат,— сказал археолог.

— Ох, черт, не люблю я священников,— заявил Моряк.

— А чем еще ты станешь заниматься? — заметил Карло.— Гулять с женой и детьми?

— Я тоже не люблю священников, но этот совсем не такой, как остальные,— сказал Афанагор.

— Знаю,— сказал Моряк.— Но все же на нем сутана, как и на остальных.

— С ним весело,— сказала Медь.

— Значит, он самый опасный из них.

— Шевелись, Моряк! — сказал Карло.— Иначе этот негодяй Арлан нам шеи намылит.

— За работу!..— прохрипел тот.

Отбойные молотки загрохотали, и из-под них посыпался песок.

— До свидания, ребята! — сказал Афанагор.— Можете выпить у Баррицоне и записать это на мой счет.

Он зашагал прочь. Медь помахала рукой Карло и Моряку.

— До воскресенья! — крикнул Моряк.

— Заткнись! — осадил его Карло.— Она не про тебя.

— А он — старый козел! — сказал Моряк.

— Нет,— возразил Карло.— Он — отличный мужик.

— Он — отличный старый козел,— сказал Моряк.— Такие тоже бывают.

— Ты затрахал нас! — буркнул Карло.

Тыльной стороной ладони он отер лицо. Под давлением их рук отваливались огромные глыбы земли, а разбрасываемый при этом песок обжигал им горло. Они привыкли к грохоту отбойных молотков, и теперь разговаривали, не повышая голоса. Обычно, дабы облегчить свой труд, они переговаривались во время работы, и сейчас Карло принялся мечтать вслух.

— Когда мы закончим...

— Этому никогда не будет конца.

— И у пустыни есть конец...

— Найдется другая работа.

— Мы сможем немного полежать...

— И не работать...

— У нас будет покой...

— И еще будет земля, вода, деревья и красивые девушки.

— Перестать бы копать землю...

— Этого никогда не будет.

— И еще этот негодяй Арлан...

— Он ничего не делает, а зарабатывает больше нас.

— Ничего такого никогда не будет.

— Может, эта пустыня тянется до бесконечности?

Их твердые руки сжимали рукоятки молотков, в жилах стыла кровь, слова превратились в неразборчивое бормотание, в бесконечный стон, исходящий из опаленных губ, теряющийся на покрытом потом лице и заглушаемый грохотом молотков. Под их загорелой кожей слаженно играли круглые бицепсы.

Глаза Карло были полуприкрыты; он ощущал каждое движение молотка и работал им совершенно инстинктивно.

За ними простиралась темная прорытая траншея с грубо выровненным дном, а они все глубже вклинивались в окаменевшую дюну. Их головы склонились и находились на уровне земли, но снова подняв их, рабочие заметили на другой дюне удалявшиеся крошечные силуэты археолога и оранжевой девушки. Вслед за этим посыпались новые комья земли. Вскоре им пришлось остановиться для расчистки траншеи от породы: ведь грузовики еще не вернулись. Постоянные удары молотков и свист вырывающегося воздуха оглушительным грохотом наполняли траншею, но ни Карло, ни Моряк этого не слышали. В их воображении на зеленой траве лежали нагие крепкие девушки и поджидали их.