1

Владик долго стоял у платана. Было пусто и тихо. Ветер не залетал во двор, только по траве неслись тени облаков. Капли на листе высохли. Владик уронил его.

«Вот как умирают гномы, – думал Владик. – Раз – и растаял… Наверно, поэтому ученые ничего не знают про гномов. Живые они скрываются, а мертвые исчезают. Как их изучишь?»

Он думал об этом как бы со стороны. Будто не он, не Владик, а кто-то другой. А в нем, во Владике, застывшим ледяным комом сидело горе. Такое, что ни заплакать, ни закричать.

Потому что зачем кричать? Гоши все равно нет и не будет…

…А почему нет?

…А почему не будет?

Ведь он исчез так невероятно, так необъяснимо. Вдруг он просто сделался невидимкой? Или растаял, а потом появится вновь! Может быть, он уже в башне, возится с чайником и поглядывает на дверь: скоро ли прибежит Владик?

Нет, наверно, он лежит на койке. Все-таки он здорово расшибся. И чайником займется Владик. А потом сделает Гоше компресс, побежит в аптеку, в поликлинику, узнает, нет ли специального врача для гномов.

А когда Гоша поправится, пусть он в самом деле налупит его, Владьку, или оттаскает за уши как следует! За этот дурацкий фокус на балконе… Нет, Гоша не будет. Но тогда Владик станет приходить к нему и стоять носом в углу, как глупый, напроказивший дошкольник. Каждый день по два часа целый месяц подряд. Или больше. Пока Гоша не простит его до конца…

Лишь бы Гоша поправился!

Владик помчался наверх, в башенку. Дверь толкнул…

– Гоша!

Нет Гоши. Распахнута балконная дверца, выбито стекло, сломаны перила. Ветер гуляет в Гошиной каюте, листает раскрытую тетрадь. На включенной плитке сипит выкипевший чайник…

Владик рванул электрошнур и сел на койку.

Ждать Гошу.

Потому что Гоша все равно придет. Потому что, если он не придет, как тогда жить? Не бывает так…

Владик очень долго сидел. Хотя кто знает? Время застыло, как на сломанных корабельных часах – они висели над столом и всегда показывали без пяти минут шесть. Владик ждал. И знал, что будет сидеть так и ждать хоть тысячу лет. Ему просто ничего другого не оставалось.

…И вот заскрипела лестница под тяжелыми, под такими знакомыми шагами, когда со ступеньки на ступеньку топают коротенькие толстые ноги. Вот приоткрылась дверь…

Владик не вскочил, не дрогнул. Он только медленно повернул голову. «Ну, входи же, скорее…» В приоткрывшейся двери показалась борода.

– Гоша!

Это был не Гоша. Это был совсем другой гном. В клетчатом пиджаке до пят, в черной шапочке вроде тех, что носят академики. И борода его в отличие от Гошиной была аккуратно расчесана. А нос прямой, тонкий, и на носу маленькое блестящее пенсне.

– Я прошу прощения, – сказал гном. – Я хотел узнать, дома ли Георгий Лангустович?

– Кто? – прошептал Владик. Теперь он стоял и растерянно смотрел на гостя.

– Хозяин этой квартиры. Я, собственно, по делу. Думал занять щепотку чая для заварки… А вы, как я понимаю, его приятель? Позвольте представиться: доктор книговедческих наук, здешний гном из книгохранилища, да-с. Рептилий Казимирович.

Владик молчал.

Гном деликатно переступил громадными вязаными шлепанцами и поинтересовался:

– Георгий Лангустович скоро придут-с?

– Он не придет… – сказал Владик. Он вдруг с жуткой ясностью понял, что Гоша и правда не придет. Совсем. И он бросился на койку лицом в колючее одеяло. Очки слетели.

Вместе с отчаянным плачем рванулись из Владика слова, крик о том, что Гоши больше нет. Потому что Гоша сорвался с балкона. Из-за него, из-за Владьки! Упал! Разбился и растаял! И теперь как же быть?!

Когда Владик немного затих, он заметил, что Рептилий Казимирович сидит рядышком на койке. Он положил Владику на спину ладонь. Такую же широкую и мягкую, как у Гоши. И сказал голосом, похожим на Гошин:

– Ай-яй-яй…

Потом он еще сказал:

– Выходит, Георгий Лангустович в какой-то степени… как говорится, помер.

– Из-за меня! – опять вздрогнул от рыдания Владик.

– Ну, что вы, что вы… Здесь просто стечение обстоятельств. Гномам не следует жить так высоко. Особенно если они не чердачные гномы… Я ему говорил…

– Что же теперь делать? – всхлипнул Владик.

Рептилий Казимирович вздохнул и развел руками.

– Делать нечего, раз уж так вышло. Мы, гномы, конечно, долгожители, но и нам приходится когда-нибудь покидать грешную землю… Хотя…

– Что?! – Владик стремительно сел.

– Хотя… – Рептилий Казимирович согнутым пальцем поскреб темя под шапочкой. – Если разбираться строго, по науке, мы, гномы, не умираем, как люди. Гном – это ведь что? Это часть окружающей вас, людей, природы. Поэтому, когда жизнь у гнома кончается, он просто растворяется в природе. Словно капелька воды превращается в туман. По крайней мере, так утверждает специалист по гномоведению профессор Корневищев-Перебродский. У него есть на эту тему капитальный труд… Да-с. И при определенных условиях…

– Что? – опять спросил Владик. Теперь очень тихо, с замиранием.

– При определенных условиях гном, который растаял, может появиться опять. Как снежинка, которая кристаллизуется из тумана. Это, разумеется, грубое сравнение, но…

– А что за условия?! – быстро прошептал Владик. – Вы знаете, да? Пожалуйста…

– Видите ли… Были случаи, когда библиотечные гномы возникали повторно, если на одной полке выстраивались их любимые книги. А что касается гномов корабельных, то я, право же… Логично было бы спросить у них самих. Во избежание неточностей.

– Но я же никого из корабельных гномов не знаю! – отчаянно сказал Владик. – Где же их искать?!

– Право, не могу придумать, как вам помочь… Хотя… Георгий Лангустович как-то упоминал в беседе про Синекаменную бухту. Да, совершенно верно! В этой бухте стоит старый пароход, который служит корабельным гномам гостиницей. Тем, кто уже на пенсии… Георгия Лангустовича тоже хотели там поселить, но он, как вы знаете, пароходы не жаловал…

– А эта бухта где? – У Владика все жилки стонали от горестного нетерпения. И от надежды. Скорее бежать, скорее что-то делать, чтобы спасти Гошу!

Доктор книговедческих наук опять развел большущими ладонями:

– Здесь я, к моему глубочайшему сожалению, бессилен вам помочь. Надо спрашивать моряков, а я, сами видите, житель сухопутный. Да-с… Так я с вашего позволения возьму щепоточку чая? Георгию Лангустовичу он теперь… гм… все равно ни к чему…

Полдня Владик искал Синекаменную бухту…

Полуостров, на котором лежит город, сильно вытянут к западу. Его северный берег, если посмотреть на карту, напоминает пилу с неровными зубьями. Это врезаются в каменную сушу большие и маленькие бухты: Песчаная, Крабья, Пушечная, Фрегатная, Крепостная, Рыбачья… Все и не вспомнить сразу, особенно те, что поменьше. Про Синекаменную бухту Владик раньше не слыхал…

Вдоль берега, огибая оконечности бухт, идет шоссейная дорога. От города до Острого мыса, на котором стоит высокий маяк. По дороге ходят автобусы и троллейбусы. Владик выскакивал из них на каждой остановке, продирался через заросли дрока, лазил по обрывам и остаткам старинных бастионов. Он проникал через колючую проволоку и заборы на территории канатных мастерских, катерных стоянок и рыбозавода, бродил в узких белых переулках Якорной слободы, где звонко кричали петухи, а над черепичными крышами захлебывались от ветра пестрые деревянные вертушки…

Он спрашивал мальчишек и взрослых: где Синекаменная бухта?

Никто не знал. И про старый пароход никто не слыхал.

«Может, совсем незаметная, маленькая бухточка? – думал Владик. – Поэтому и название никто не помнит… Может, и пароход совсем небольшой, похожий на старую баржу, которых немало на здешних берегах?» И опять он ехал, бежал, продирался, карабкался. Останавливал ребят, рыбаков, матросов, спрашивал…

Не отыскал он Синекаменную бухту. И на троллейбусе номер пять вернулся в город.

Когда Владик сошел на своей остановке (а вернее, измученно вывалился из троллейбусной двери), он сразу увидел маму. И мама сразу увидела Владика. Она схватила его за плечи.

– Где ты был? Ты сведешь меня в гроб! Я обегала весь город…

Но тут она разглядела, какой он исцарапанный, растерзанный и какие у него несчастные, мокрые от слез глаза. И молча быстрым шагом повела его домой. Там она умыла его, уложила в постель, накрыла ему лоб мокрым полотенцем.

– Я же говорила, что ты еще болен! Теперь будешь лежать в кровати несколько дней! Господи, и врача-то из поликлиники в воскресенье не вызвать…

Владик не спорил. Постель была прохладная, полотенце тоже. Колючий жар в голове угас, боль в разбитых ногах приутихла. Усталость уже не ломала кости, а растекалась по телу мягко и спокойно. Владик закрыл глаза. С минуту еще мелькали перед ним ноздреватые камни обрывов, колючки татарника и заросли дрока, белые заборы, чьи-то лица, синие вспышки волн. Потом потемнело все и навалился сон – совершенно глухой и черный.

2

Проснулся Владик, когда за окном было совсем темно. Он услышал, как мама в коридоре говорит Игнатии Львовне:

– Ума не приложу, что делать. Он какой-то шальной стал – то ли от простуды, то ли от чего-то еще. Убегает куда-то, глаза сумасшедшие… Хотела с отцом посоветоваться, а он прислал с матросом записку, что будет ночевать в части: допоздна репетиция, а завтра с утра смотр…

Владик приподнялся в постели. Он четко помнил все, что случилось. Но теперь казалось, что было это давно: и Гошина гибель, и поиски Синекаменной бухты. Может быть, поэтому Владик теперь не чувствовал ни отчаяния, ни беспомощности. Правда, слегка болели ноги, но усталости не было. И Владик четко знал, что делать: ни минуты не ждать, а продолжать поиски парохода, в котором живут гномы.

Как? Очень просто. Разыскать дядю Мишу, капитана «Тавриды». У них в клубе наверняка есть самые подробные морские карты. Уж на таких-то картах обозначена каждая бухточка!

Любой здравомыслящий человек сказал бы Владику, что надо отложить дело до утра. Но Владик не мог ждать. Все равно спать ночью он не будет, а будет мучиться мыслями о Гоше.

Владик понимал, что без хитрости из дому не выбраться. Ладно! Хитрости так хитрости! Чтобы вернуть Гошу, он будет, если надо, притворяться здоровым, когда болеет, и больным, когда здоров. Будет, если придется, прогуливать школу, выпрыгивать из окон, рассказывать небылицы. Пусть! Потом он за все ответит, пожалуйста! А сейчас надо думать не о себе, а о Гоше. Только о Гоше.

Владик вышел в коридор и рассеянно пошел на кухню мимо мамы и соседки.

– Ты куда? – нервно спросила мама.

– Водички попить…

– А как ты себя чувствуешь?

– Ничего… Только слабость какая-то и спать очень хочется.

– Немедленно ложись и спи!

– Угу…

Владик глотнул воды и побрел к себе с видом человека, который думает только о постели.

Потом он, опасливо оглядываясь на дверь, оделся. Запихал под одеяло кучу книг, школьную сумку и волейбольный мяч. На подушку уложил игрушечного пса Бимса. У Бимса была светлая длинная шерсть. Очень похожая на Владькины волосы. Теперь, если глянуть от двери, сразу было видно: спит человек, уткнувшись носом в подушку, а из-под одеяла торчит его затылок с разлохмаченными прядками.

Владик бесшумно отворил окно. Он жил на втором этаже, но путь из окна во двор был простым: сперва на карниз, потом на толстую ветку кизилового дерева и по стволу вниз.

Обратно – тоже раз чихнуть. Только бы мама не узнала…

Ровно шумели под теплым ветром акации и каштаны, иногда летели с них листья. На протянутых поперек улиц проволоках качались разноцветные фонарики. На площадке Приморского бульвара играл оркестр. По крутым ракушечным лестницам к бульвару спускались отпущенные в увольнение матросы. Воротники у них за плечами хлопали, как сигнальные флаги.

Сквозь музыку оркестра доносилось тяжелое уханье волн – они били о скалы под парапетом набережной.

В темной, неразличимой дали моря переливались красные и белые огоньки. Над крепостью, где был яхт-клуб, загорался и угасал зеленый маячок.

К яхт-клубу вел с горки переулок, спрятанный между высоких каменных заборов. Ветер сюда не залетал, было тихо, только заливисто стрекотали цикады. Владик прыгал по неровным ступенькам и думал, что, наверно, все зря. Едва ли дядя Миша и его друзья сидят в яхт-клубе допоздна. Но попытаться все равно необходимо. Ждать до завтра нет сил.

Переулок привел к стене с бойницами. В ней были полукруглые ворота. У ворот светилась окошечком и открытой дверью фанерная будка. На пороге сидел вахтенный. Владик узнал вчерашнего усатого дядьку, которому попало от дяди Миши за ротозейство.

– Здрасте, – нерешительно сказал Владик.

Дядька встал. Он, кажется, обрадовался.

– Здравствуй, летун! Владик Арешкин, да? Проходи. Велено пускать в любое время дня и ночи.

– А дядя Миша… он еще здесь?

– А куда он денется? Он со своим экипажем в клубе днюет и ночует!

В каземате с корабельным имуществом были все трое. Дядя Миша у столика под ярким фонарем листал большую книгу (наверно, вахтенный журнал). Зуриф сидел на ящике и заплетал конец толстого троса. Лариса чистила подвешенный к ржавому крюку небольшой корабельный колокол. И напевала:

Но видно было, что никакая тоска ее не берет, а наоборот, настроение прекрасное.

– А, птичка вечерняя! – сказала она.

Зуриф сказал:

– Привет, дорогой! Привет, спаситель!

Дядя Миша поднял голову от журнала.

– Владик? Здравствуй… Ты с зонтиком или без? Как жизнь?

– Здравствуйте. Зонтик в мастерской, поэтому я без… – ответил Владик. – А так… жизнь ничего.

Это были хорошие люди, добрые люди, но рассказывать им печальную историю Владик не хотел. Во-первых, он боялся опять расплакаться. Во-вторых… по правде говоря, было стыдно. Ведь Гоша погиб из-за него. Из-за его легкомыслия и глупости. Признаваться в этом было мучительно… Да и разговор мог затянуться, а Владик хотел только одного: скорее узнать про таинственную бухту.

– Я по делу, – сказал он. – Мы с ребятами поспорили: есть на нашем берегу бухта Синекаменная или нет? Один… мальчишка говорит, что есть, а больше никто не слыхал. А вы про нее случайно не знаете?

Дядя Миша улыбнулся:

– Случайно знаем. Слышали… Лариса, приготовь гостю чайку, да и нам заодно… Слышать-то слышали, да только ведь это легенда… Ты садись.

Владик послушно сел на стопку спасательных кругов, провалился в нее, как в большой бублик, выбрался, сел на край и встревоженно спросил:

– Какая легенда? Почему?

– Да вот так… Она пошла еще со времен знаменитых Парусных Адмиралов. Говорят, эту бухту нельзя увидеть ни с суши, ни с моря. А попасть к ней можно только по старинным подземным ходам…

– Но все-таки можно? – с надеждой перебил Владик.

– Это же сказка… Говорят, что давным-давно, когда город осаждали англичане и французы, наши солдаты пробирались по этим ходам в тыл противнику. А в бухте прятался парусный тендер лейтенанта Новосильцева. Он по ночам подкрадывался к вражеским транспортам и стрелял по ним в упор. Его звали «Невидимый тендер»…

– Про Новосильцева я не слыхал, а насчет ходов точно, – заговорил Зуриф, любуясь заплетенным тросом. – Мы, когда пацанами были, эти ходы много раз искали, только они все засыпанные или ведут не туда, не к бухте… А между прочим, имеются сведения, что из нашего порохового погреба тоже ход есть. Как раз до Синекаменной…

Владик вздрогнул и опять провалился в круги. И замер так, с коленками выше головы. И услышал голос Ларисы:

– Ты, Зуриф, не дури мальчику голову.

– Ай, разве я что говорю? В погреб все равно не попасть.

– Да не погреб там, а просто кладовка, – сказал Владик из кругов. С хитрой мыслью сказал, нарочно. Потому что был он сейчас как разведчик.

– Ну почему же? Самый настоящий пороховой погреб там был, – подал голос дядя Миша. – В старину, конечно. Там и дверь старинная, кованая.

– Разве? – будто бы удивился Владик. – Я и не заметил… А можно посмотреть?

Дядя Миша покряхтел и поднялся из-за стола.

– Ну, уж если так хочется… Зуриф, дай фонарик. – Он вынул Владика из кругов, и они пошли в соседний каземат.

Дядя Миша включил свет. Владик опять увидел железную дверцу, вросшую нижним краем в бетон. На двери были кованые петли, могучие заклепки и тяжелое кольцо.

– Видишь? – сказал дядя Миша. – Это же старина. И мощь какая… Там раньше хранились заряды и ядра.

– Ага… – прошептал Владик. – А можно я туда загляну?

– Попробуй. Только все равно ничего не разглядишь.

– Попробую…

Владик взял фонарик. Щель между дверью и железным косяком была большая. Даже не щель, а промежуток шириною в две ладони. Владик просунул в него руку с фонариком. Луч забегал по замшелым, грубо отесанным камням, по ступенькам и плитам… Владик толкнулся глубже. Продвинул плечо.

– Не застрянь, – сказал дядя Миша.

– Не-е…

Владик толкнул в щель голову. Железо сильно ободрало уши, но голова пролезла. Владик не хуже других мальчишек знал: если в лазейку прошла голова, пройдет и все тело. Он выдохнул воздух и рванулся. И оказался на крутых, убегающих вниз ступеньках.

– Эй, Владик! – встревоженно крикнул дядя Миша.

– Ничего, ничего… Все в порядке.

И правда, все было в порядке, только рубашка порвалась на спине и на груди.

– Как ты туда просочился? Вылазь немедленно!

– Сейчас, сейчас! Я только посмотрю!

Владик сбежал на бугристые плиты пола. Опять зашарил фонариком по стенам. Камни, паутина, обрывок ржавой цепи, разбитый бочонок…

– Вла-дик!!

– Да-да, сейчас!

…Рядом с бочонком луч провалился в темный узкий четырехугольник.

Проход? Куда?

– Я сейчас! Я только посмотрю!

Это коридор. Сандалии застучали по плитам. Коридор круто повернул, превратился в тесный сводчатый туннель и полого повел под уклон. Сзади искаженно и глухо опять прозвучал голос дяди Миши.

– Не бойтесь, я скоро! – крикнул Владик.

Крикнул так, для очистки совести. Он не знал, скоро ли вернется. Знал только, что подземный ход есть.

Значит, и Синекаменная бухта есть!

Значит, вперед!

Скоро туннель стал тесным и низким до жути. Свод царапает макушку, стены почти касаются локтей. Из грубых, неодинаковых камней стены. Между ними корни торчат, сверху тоже – как голые хвосты каких-то отвратительных зверей…

Опять поворот и… решетка! Сверху донизу! Но прутья тонкие и, кажется, совсем проржавевшие. Владик ударил по ним ногой – прогнулись. Еще раз! Еще! Проломились. Владик раскачал и выломал два прута. И дальше!

Ход сделался пошире, но дышать стало труднее. Воздух сырой и холодный, как в остывшей бане. Зябко, а все равно весь в поту. Бежать уже нет сил, можно только еле-еле шагать. Кажется, что к лицу липнет мокрая густая паутина. Забивает рот. И усталость липкая тоже… И страх липкий…

Он подкрался неизвестно откуда, этот противный, унизительный страх. Кажется, что кто-то сзади догоняет. Кажется, что кто-то впереди караулит. Выключить фонарик? А как идти в темноте?.. Ой, кто это? Чудовище?.. Нет, фонарик высветил под сводом светлый корявый камень, похожий на лошадиный череп. Таких камней много наверху, на диких пляжах под скалами…

…Наверху – это где? Сколько метров земляной и каменной толщи до верха? До травы? До простора, над которым видно небо? А если толща эта осядет, надавит, сожмет? Вот она ниже, ниже, нельзя идти даже согнувшись…

Владик, сдавленно дыша, встал на четвереньки. Все равно надо вперед. Хоть на коленках. Хоть ползком, по-змеиному. Трудно? Так и должно быть. «А ты что думал? – сказал он себе. – Что Гошу так легко вернуть? Что он придет, снимет колпачок: здрасте, вот он я? Сам собой? Ишь чего захотел!..»

На животе так на животе. Зато легче дышать: потянуло навстречу свежестью, запахом травы и моря. Засветилась впереди зеленая лунная щель. Уже слышно, как шумят волны. Ну, давай, Владька! Еще рывок!

…Он выкатился в заросли татарника и белоцвета из расщелины среди приземистых глыб.

3

Несколько минут Владик лежал и ни о чем не думал. Просто он был счастлив, что выбрался из-под каменной толщи на волю, под открытое небо.

Небо это было по-прежнему в мелких, клочковатых облаках. Между облаками мчалась луна, похожая на котенка, за которым гонятся мохнатые собаки. Иногда она с размаху прыгала за облако, но тут же выскакивала и мчалась дальше…

Владик встал. Он увидел небольшую полукруглую бухту с плоским берегом. Волны в бухте были небольшие, и на них прыгали лунные блики, словно кто-то просыпал над водой сто мешков золотистой стружки.

На мерцающей воде Владик увидел силуэт большого парохода.

Пароход был старинный, похожий на парусник – с высокими мачтами, опутанными густым такелажем. Над бортами горбились кожухи громадных гребных колес, а между мачтами торчали высоченные наклонные трубы.

Владик обрадовался, но не удивился. Все шло как полагается. Иначе и быть не могло! Зря он разве столько времени пробирался по жуткому ходу?

Пароход стоял у самого берега: видимо, он давным-давно врос днищем в отмель. Владик стряхнул с рубашки и волос мусор, помотал головой, чтобы прогнать усталость и страхи, и пошел к черному пароходу.

С борта на песок был перекинут узенький трап – две доски, сбитые поперечниками. Доски закачались, когда Владик ступил на них. Он пошел осторожно. С парохода навстречу Владику вышел большой пес. Владик остановился на середине трапа. Кто его, этого пса, знает? Вон какой громадный. Пес подошел и внимательно посмотрел на Владика. В собачьих глазах отражалась двумя кружочками луна. Пес обнюхал Владику сандалии и колени. Владик зажмурился. И услышал:

– Пиллерс, иди сюда… А там кто еще такой? Тут посторонним не положено.

Владик открыл глаза. На борту, у фонаря, стоял высокий сгорбленный дядька в зимней шапке. Наверно, сторож.

– Я по делу, – сказал Владик.

– Какое такое дело среди ночи?.. Ладно, ступай сюда… Пиллерс!

Лохматый Пиллерс осторожно повернулся и пошел на пароход. Оглянулся на Владика, махнул хвостом: не бойся, мол. Владик пошел следом.

У дядьки под щетинистыми усами горел огонек сигареты. Как маленький стоп-сигнал. Владик остановился на палубе.

– Ну, что за дело-то? – хрипло поинтересовался сторож. – Если опять корабельное имущество растаскивать для всяких своих школьных музеев, дак я не дам. Пока судно на слом не пошло, я за него отвечаю, вот так…

– Нет, я не за имуществом, – робко объяснил Владик. – Тут у вас, говорят, гномы живут.

– Чего-чего?

– Ну, гномы корабельные… Разве нет?

– Да есть, есть, – с досадой сказал сторож и бросил за борт цигарку. – Одна морока с ними… Появились неизвестно откудова, а как я могу охранять плавсредство, если на ём неизвестно кто и неизвестно сколько? Ходят, шебуршатся в трюмах. Не то люди, не то нечистая сила какая-то!.. А гнать их начальство не велит…

«Значит, есть!» – возликовал в душе Владик. Но открыто обрадоваться не посмел. Тихо спросил:

– А где они?

– А я знаю?.. Вон один с берега ковыляет, с самоволки возвращается.

Бородатый коротышка в джемпере до пят поднялся по прогнувшемуся трапу. Луна отражалась в его обширной лысине. Гном покладисто сказал сторожу:

– Ты, Федор Иннокентьич, посуди: какая самоволка? Я тебе не юнга, не матрос срочной службы, а уволенный пенсионер…

– А я, по-твоему, знать не должон, кто на берег сходит, кто обратно идет? Выходит, я на судне вроде кофель-нагеля безмозглого торчу? А у меня тут должность уставом определенная, за которую мне зарплата идет…

– Никак тебе старуха с утра похмелиться не дала… – заметил лысый гном.

– Ты мою старуху не трожь! – тонким голосом сказал Федор Иннокентьевич. – Мне она не капитан, не боцман! Похмелиться… Да я которую неделю капли в рот не беру. А у тебя, промежду прочим, бутылка за пазухой, у меня на их глаз точный. А проносить напитки на судно…

– Чего говоришь-то! – возвысил голос гном. – Напитки! Да корабельные гномы, кроме соленой воды, сроду ничего не употребляли! А это вот, гляди!

Он вытащил из-за пазухи пузатую бутылку. На ней заиграли зеленые лунные искры. Гном поднял бутылку над головой. На фоне светлого неба сквозь стекло Владик разглядел силуэт кораблика с тремя мачтами…

– Ух ты… – машинально сказал Владик. Он и раньше видел бутылки с моделями внутри. В Корабельком музее. Он знал, что такие хитрые сувениры любят мастерить старые моряки.

– С выставки несу, – сказал гном. – Эта вещь там три недели… как это говорят… экс-по-нировалась. Между прочим, премию обещают. А ты – «напитки»…

– Дак я чего… Если премия, оно конечно…

– Внука бы постыдился, – сурово добавил гном.

– А кабы это внук… – сердито возразил Федор Иннокентьевич (обрадовался, что можно о другом, но виду не подал). Сроду у меня таких внуков, которые по ночам гуляют, не было. Это вроде к тебе…

– Да?.. А… – Лысый гном сразу засмущался. Лысина потемнела (видимо, покраснела, но под луной и фонарем не разобрать). – Вы в самом деле ко мне? Я как-то… не очень…

– Нам бы поговорить, – тихо сказал Владик. – Один на один…

– А… ну, если вы настаиваете… А вот, давайте туда…

Гном засеменил от фонаря на носовую палубу. Там он присел на высокую крышку грузового люка, покрытую истлевшим брезентом.

Владик нерешительно сел рядом.

Один на один не получилось. Пришел следом пес Пиллерс, положил на колени Владику добрую морду. Владик погладил его по лохматым ушам.

– Хорошая, знаете ли, собака, – деликатно начал разговор лысый гном. – Удивительно благородный характер. Не то что у хозяина… А, если не секрет, какое же у вас дело? Видите ли, в человеческих делах я разбираюсь крайне слабо и боюсь, что…

– У меня не человеческое, – прошептал Владик, и ему захотелось заплакать. – У меня гномье… то есть гномовое…. Вы корабельного гнома Гошу знали? То есть Георгия Лангустовича…

– Гошу? С «Кефали»? Ну как же! Правда, не очень близко, но… А… простите… Почему вы говорите «знали»? Разве он…

Владик всхлипнул и все рассказал. Лысый гном слушал молча и совсем как Гоша дергал бороду. И Пиллерс слушал. И черные мачты, которые поднимались в высокое небо среди путаницы тросов и канатов. И луна…

И перед всеми Владик чувствовал себя виноватым.

Но лысый гном, которого звали Митя, повздыхал и сказал:

– Ну, при чем здесь вы… Эх, Гоша, Гоша. Знаете, его погубила страсть к стихам. Все к звездам стремился, повыше… Вот и… Нет, я его не осуждаю, что вы! У каждого свой характер. Но, когда гномы начинают мечтать о заоблачных сферах, это чаще всего кончается печально. Такое уже не раз бывало…

– Но Рептилий Казимирович говорил, что Гоша может вернуться!

Митя покивал блестящей лысиной.

– Это конечно… Только ведь нужны это… Как говорится, благоприятные условия.

– Какие?

– Надо ведь что… Чтобы построили корабль с тем же названием, как у того, на котором этот гном раньше плавал…

– Он на многих плавал…

– Тогда с названием самого любимого его корабля… Я знаю, он все про «Кречет» свой вспоминал. Только теперь таких названий и не дают. Все больше «Иртышлес» какой-нибудь, или, скажем, «Пионер Ашхабада», или знаменитое имя чье-нибудь. Это, конечно, хорошо, да только Гоше-то не легче. Да и не пойдет он на судно, если оно без парусов, он ведь романтик был…

– А если с парусами – пойдет? – с непонятной надеждой спросил Владик.

– Ну, тогда… отчего же не пойти?

– Спасибо! – сказал Владик. Он понятия не имел, где можно взять парусник с названием «Кречет». Но все-таки стало легче: значит, Гоша и правда не совсем умер.

Возвращаться через подземелье очень не хотелось. Владик спросил у Мити, нельзя ли добраться до города по берегу. Оказалось, что очень просто. Надо пройти по тропинке через поросший белоцветом пустырь, вон за те старые дома. А там по шоссе ходит автобус номер восемь.

Пиллерс проводил Владика до остановки…

4

Ночные похождения Владика кончились благополучно. Мама дремала в своей комнате и ничего не заметила. Через окно Владик пробрался к себе.

Понедельник ему пришлось провести в постели. Мама решила, что сын еще не совсем здоров, отпросилась на работе и целый день поила Владика отвратительной настойкой, которую ей дала Игнатия Львовна. Владик послушно глотал эту гадость и думал: «Что же делать дальше? Где взять новое судно с именем „Кречет“?»

Во вторник после школы Владик прибежал к воротам яхт-клуба. Стоял безоблачный день, и желтые стены форта отражали солнечное тепло. Шторм утих, и только слабый ветерок полоскал на сигнальной вышке пестрые флаги.

– Здрасте, – бодро сказал Владик знакомому сторожу в морской фуражке. И хотел проскользнуть в ворота. Но сторож глянул неласково.

– Куда? Нечего делать.

– Вы меня, наверно, забыли, – сказал Владик. – Я…

– Никого я не забыл. А делать нечего. Так и приказано: Арешкина не пускать.

– Почему? – испугался и расстроился Владик. – Я к дяде Мише…

– А хоть к кому… Вон твой дядя Миша идет, спроси сам.

Бородатый капитан «Тавриды» шагал через мощеный двор недалеко от ворот.

– Дядя Миша! – отчаянно крикнул Владик.

Тот оглянулся. Насупился. Медленно подошел.

– Почему меня не пускают? – чуть не со слезами спросил Владик.

Дядя Миша хмуро усмехнулся:

– А ты не знаешь?

– Откуда же я знаю?

– Тогда извини, но ты… голова твоя совсем пустая! Тебя что, гладить по этой голове за тот фокус с подземным ходом? Нырнул за дверь – и концы в воду!

Владькина голова повисла будто не на шее, а на шнурке. В самом деле – пустая башка. Почему сама про все это не сообразила?

Чтобы хоть как-то оправдаться, Владик прошептал:

– Но со мной же ничего не случилось…

– С тобой ничего. Но мы-то откуда это знали? Герой… Мы подняли на ноги массу народа. Зуриф искал среди ночи знакомых газорезчиков, чтобы расширили дверь! Потом он целый час лез по этому дурацкому ходу и лишь под утро узнал у сторожа на каком-то ржавом корыте, что был там мальчик в очках и уехал домой… Целая ночь нервотрепки из-за того, что мальчику Владику захотелось приключений!

Владик сдернул очки, вытер глаза рукавом, надел очки снова и посмотрел на дядю Мишу.

– Я не хотел приключений! Вы же не знаете… Там совсем другое дело. Потому что Гоша погиб… – Владик в одну секунду ослеп от новых слез.

Дядя Миша чуть нагнулся.

– Кто погиб?

– Я расскажу, – прошептал Владик. – Только вы, наверно, не поверите… Но я правду расскажу, честное слово… Если хотите…

Дядя Миша оглянулся на сторожа, взял Владика за плечи и повел вдоль крепостной стены. Недалеко от ворот лежал в зарослях сурепки ствол старинной корабельной пушки. Дядя Миша сел на него и кивнул Владику: садись рядом. Потом потребовал:

– Ну, говори.

И Владик стал говорить. Про все по порядку. Сначала сквозь слезы и сбивчиво, потом поспокойнее. А когда рассказывал про сторожа Федора Иннокентьевича и гнома Митю, даже чуточку улыбнулся. Но сразу опять насупился.

Дядя Миша сказал:

– История странная, конечно, но я верю. Про корабельных гномов я слыхал, тут все понятно. Не пойму другое…

– Что?

– Почему ты из Синекаменной бухты не вернулся в яхт-клуб? Если не подземным ходом, так на автобусе. Хотя бы на минутку! Мы же там с ума сходили от беспокойства.

– Я не подумал, – прошептал Владик.

– Вот именно!

– Я боялся, что мама увидит, что меня нет. И будет волноваться…

– А по-моему, ты боялся другого, – усмехнулся дядя Миша. – Что тебе крепко достанется от мамы… Хотя, может быть, и не боялся. Человек ты храбрый. Но легкомысленный. Много думаешь о себе и мало о других. Поэтому и храбрость твоя глупая. Начал фокусничать на балконе, а кончилось вон чем… Потом полез в подземный ход, а в клубе – ЧП.

Владик опять опустил голову до самых колен.

Дядя Миша продолжал:

– Теперь я думаю: наверно, ты и «Тавриду» спасал, только чтобы показать, какой ты герой…

Владик быстро встал. Потому что эти слова были совершенно несправедливые.

– Никакой я не герой! – со звоном сказал он. – Я боялся! А спасал, потому что надо было спасать! А вы… Если бы я от вас награду просил, а я же не за этим пришел. Я думал, что вы мне поможете. То есть не мне, а Гоше…

Дядя Миша смотрел своими синими глазами внимательно и несердито.

– Чем же теперь Гоше поможешь? – тихо спросил он.

– Но ведь можно построить новый «Кречет»! Пускай не клипер, а просто яхту большую. Только чтобы трюм был для Гоши.

Дядя Миша покачал головой.

– Что ты, мальчик. У нас тут спортивная организация, а не судоверфь…

– Но бывает же, что яхтсмены строят парусники!

– Бывает… Но тогда название готово гораздо раньше яхты. Потому что такая яхта – мечта. У каждого своя. Никто не захочет менять свое название на чужое.

– А если очень попросить…

Дядя Миша поднялся с пушки.

– Бесполезно просить. Если кто и согласится, не разрешит начальство.

– Почему? – удивился Владик. – Хорошее название!

– Хорошее, да не то, что нужно. Получится нарушение грамматических правил. Клипер плавал давным-давно, тогда все слова, которые кончаются на согласные, писали с твердым знаком на конце. Наверно, сам видел в старых книжках. А сейчас так не пишут, правила не те… Без твердого знака название будет выглядеть уже по-другому. Гоша его не узнает и на это судно не пойдет…

Дядя Миша замолчал. Владик тоже молчал. То, что он услышал, понять было нелегко. Он помусолил палец и на пыльной крышке своей коричневой сумки медленно вывел:

КРЕЧЕТЪ

Потом сердито стер надпись и сказал:

– Чепуха какая! Из-за одной буковки…

– Буковка не чепуха, – возразил дядя Миша. – Их в русском языке всего-то тридцать три. Ни одну из слова не выкинешь и зря не вставишь. Правила – штука серьезная.

Владик думал минуты две. Мысли его были грустные, но не беспомощные. Не глядя больше на дядю Мишу, он медленно и упрямо сказал:

– Ладно. Тогда я сам построю корабль. И напишу название так, чтобы узнал Гоша.

Дядя Миша вздохнул:

– Зря ты обиделся. Я ведь в самом деле не знаю, как помочь.

– Я не обиделся. Просто…

Просто не о чем было больше говорить. Не имело смысла. Владик рассеянно сказал «до свидания» и пошел от форта.

Он шел и думал, что для постройки корабля нужно время и нужны помощники. А откуда эти помощники возьмутся?

Конечно, проще всего рассказать о «Кречете» ребятам в классе.

Проще-то проще, а что получится?

Сегодня на классном часе, когда его ругали за субботний прогул, Владик пытался рассказать, что его унесло штормом. Кое-кто сперва поверил, но звеньевая Люська Башбицкая сморщилась и сказала:

– У Арешкина всегда фантазии.

И все захихикали.

Расскажешь про Гошу, а они опять захихикают. Да и легко ли рассказывать трем десяткам человек, как из-за твоей глупости сгинул корабельный гном?

А кроме того, корабль строить – не металлолом собирать. Нужна не толпа, а несколько надежных и упорных людей. Для начала хотя бы один верный друг. Тот, кто все поймет, поможет советом и делами.

Но бывший друг Витька – он и есть бывший. Сегодня на классном часе встал и высказался:

– Хоть Арешкин и не считает меня другом, но я его считаю и потому скажу правду в глаза: ты нам городишь всякие небылицы, потому что не уважаешь товарищей. Ты зазнался. А зазнался ты потому, что у тебя в «Пионерской правде» напечатали фотографию…

А Владик и думать-то забыл про эту фотографию! Разве теперь до нее?..

Витька просто бестолочь непрозрачная… Это Тилька так ругается. Кого это он так назвал? А, ту девчонку с рогаткой, Нику. Такая вредная девчонка… В драку полезла ни с того ни с сего… Хотя потом вроде бы сама пожалела…

И пошла с Владькой.

И говорит: «Скажу родителям, что зонтик я сломала. Чтобы тебе не влетело…» Значит, честная.

И смелая. Глаза у нее решительные.

Раз пошла заступаться, значит, не такая уж вредная.

Может быть, даже добрая?

Зачем-то приснилась в позапрошлую ночь. Ха, жених и невеста! Невеста ни при чем, а помочь ему в деле она, пожалуй, смогла бы. По крайней мере, толку от нее было бы в тыщу раз больше, чем от Витьки Руконогова.

На этот раз Владик отыскал площадь с водокачкой быстро. И сразу увидел знакомых – рыжего Костика в мешковатых штанах и юркого белобрысого Матвейку. И еще нескольких мальчишек. И сердитых женщин, которые за мальчишками гонялись.

Короче говоря, на маленькой заросшей площади разгорался скандал. Женщины отчаянно кричали и пытались помешать ребятам, которые отвязывали от врытых столбов бельевые веревки.

– Хулиганы! – голосили женщины.

– Не ваша площадка! Мы тут играем! – вопили в ответ мальчишки. Справиться с ними было трудно. Их было больше. Пока грузные тетушки бежали к одному столбу, мальчишки успевали сбросить веревки с двух других.

Наконец могучая тетя в клеенчатом переднике ухватила рыжего Костика за лямку. И обрадованно поволокла на расправу.

– Не уйдешь, паршивец!

Но Костик ушел. Скинул лямку с плеча и выскочил из штанов, как заяц из мешка. И помчался по цветам сурепки. В красной просторной футболке и красных трусиках он был похож на летящий флажок для морской семафорной азбуки.

– Эй! – окликнул Владик.

«Флажок» подлетел.

– Что тут у вас? – озадаченно спросил Владик.

– Бой с веревочницами! – В глазах у Костика сверкали отблески битвы.

Тетка в клеенчатом переднике бежать не могла – запыхалась. Она только сипло вскрикивала и размахивала взятыми в плен штанами. Потом швырнула их и принялась яростно топтать.

– Она же их в клочья раздерет! – воскликнул Владик.

– Ага, – злорадно сказал Костик. – У меня там в кармане разрывные снаряды. Смотри сейчас…

Он не договорил. Из-под тетки рванулся клуб зеленого дыма. Ее отнесло в сторону. Мальчишки захохотали. Веревочницы гневно заголосили и начали сами срывать веревки. Видно, поняли, что пора отступать. Веревки со столбов слетали с такой скоростью, что длинные тени не успевали за ними и оставались качаться на цветах и листьях сурепки. Но на это никто пока не обращал внимания.

– Ура! Наша победа! – орали мальчишки. Похожий на флажок рыжий Костик тоже орал и прыгал.

– А где Ника? – спросил Владик.

– Она в Канатном переулке, в засаде. Но теперь засада не нужна. Позвать?

– Ага… – сказал Владик.

Костик опять кинулся через площадь. За что-то запнулся, полетел в траву, но тут же вскочил и помчался дальше.

Веревочницы исчезли. Взъерошенные мальчишки-победители обступили Владика и с молчаливым любопытством поглядывали на него. Они были маленькие, но их было много.

– Я Нику жду, – на всякий случай сказал Владик.

– Вон она идет, – сказал Матвейка.

Ника подошла вместе с Костиком. Наклонила голову. Хлестнула по траве распущенной рогаткой. Спросила не очень приветливо, но и не сердито:

– Чего надо-то?

– Дело есть, – сказал Владик. – Долгий разговор… – Он глянул на мальчишек. – Отойдем в сторонку.

– Секрет, что ли?

– Вроде…

Ника подумала. Мальчишки открыли рты и развесили уши – ждали секрета.

Ника вздохнула:

– Здесь не поговорить. Подожди меня две минуты.

Она скрылась за ближней калиткой и скоро появилась совсем другая. Не в наряде маленькой разбойницы, а в белом платьице и новых туфельках из серебристых ремешков. И даже с крошечными голубыми сережками в ушах. Только свежая ссадина у левого локтя говорила о недавнем боевом прошлом.

Мальчишки примолкли. Ника прикусила губу, мельком глянула на Владика и быстро сказала:

– Пошли куда-нибудь.

– Куда?

– Ну хотя бы на Приморский бульвар… – Потом она хмуро посмотрела на своих подчиненных: – А вы оставайтесь в карауле. А то веревочницы опять захватят территорию.

Мальчишки недовольно зашептались, но следом за Никой и Владиком не пошли.

5

Печальную историю Ника выслушала серьезно. Не перебила ни словечком. Они сидели на бульваре, на скамейке позади киоска с мороженым, и Владик говорил, а Ника медленно кивала и осторожно трогала свои сережки. Над скамейкой рос большой каштан. С него иногда падали и лопались колючие шарики. Ника не обращала внимания. Владик тоже.

Когда Владик закончил рассказ, Ника покачала головой и проговорила:

– Дядя Миша правду тебе сказал: ты очень легкомысленный.

– Хватит уж об этом, – насупился Владик.

– Ничего не хватит. Ну, полез на балкон, потому что не подумал. А почему ничего не сделал, когда Гоша упал?

– А что я мог сделать? Я же не знал, как помочь!.. Разве я виноват? Вот когда Тилька разбился, я сразу побежал! Потому что знал, как его спасать…

– А как? – спросила Ника.

Владик рассказал про стекольного мастера.

– Сплошные сказки, – задумчиво сказала Ника.

– Значит, не веришь… – вздохнул Владик.

– Почему? Я верю. Честное железное-якорное слово. Я сказки люблю… Только я не могу тебе помочь.

– Не хочешь?

– Хочу, но как? Я не знаю… Корабль нам ни за что не построить.

– А если совсем небольшой? Только чтобы трюм для Гоши был… А?

– Небольшой – это все равно настоящий. Мастера даже маленькие модели годами делают.

– Ну уж… – сказал Владик.

– Вот тебе и «ну уж». Спроси своего знакомого.

– Какого?

– Ну, того гнома на пароходе. С моделью в бутылке…

– Так мы же не в бутылке будем строить!

– Да! И не модель, а громадину! А мы умеем? А из чего строить? А где чертежи?.. А… почему не в бутылке?

– Что? – сказал Владик.

– Сейчас, – сказала Ника, морща лоб. – У меня мысль…

– У меня тоже… – прошептал Владик.

– Если в бутылке… кораблик…

– Маленький «Кречет»…

– А бутылку попросить у стекольного мастера… Да, Владик?

– Да! Как ту, в которой Тилька… Ника!

– Что?

– Как здорово, что я догадался тебя разыскать! – восторженно сказал Владик.

Она улыбнулась и опять потрогала свои сережки. Но тут же сказала:

– Подожди, подожди. Здесь еще столько непонятного…

– Чего?

– А вдруг эти бутылки корабли не увеличивают? Может, они только для стеклянных человечков.

Владик приуныл:

– Тогда все пропало…

– Да подожди… Что ты за нытик, честное слово! Надо все выяснить. Надо пойти к стекольному мастеру и про все расспросить.

– Так он тебе и скажет, – вздохнул Владик. – Начнет кричать, какие мы ужасные дети…

– Все равно без мастера не обойтись.

– Конечно. Только зачем лишний раз рисковать? Давай лучше спросим Тильку! Он про эти волшебные бутылки, наверно, тоже знает.

Но Тильку надо было еще найти!

День стоял сухой, луж не было, и где могли прятаться стеклянные музыканты, Владик и Ника понятия не имели. Они обошли полгорода и успели два раза поругаться. Потому что один раз Владик сказал, что все бесполезно, а Ника снова назвала его нытиком. А второй раз у Инки выпала из уха сережка, и ее долго пришлось искать в траве в Историческом парке, и Владик говорил, что все девчонки воображалы и модницы. Приходится терять столько времени из-за ерунды!

Но зато здесь же, в Историческом парке, где плескался фонтан с маленькими водопадами на зеленых ступенях, Владик заметил среди струй крошечных прозрачных плясунов со скрипками и флейтами.

Конечно, это мог быть совсем другой оркестр. Но Владик пригляделся и позвал:

– Тиль!

И стеклянный барабанщик прыгнул ему на ладонь.

Увидев Нику, Тилька сердито прозвенел:

– А з-зачем она здесь? Прогони!

– Подожди, Тилька…

– Не хочу ждать! Она сказала, что я сосулька!

– Я больше не буду, – торопливо пообещала Ника.

– Мало ли что «не буду»! Ты уже сказала!

– Я не подумала… Разве «сосулька» – это обидно? Сосульки такие прозрачные и красивые, в них солнышко блестит.

– Но они ледяные, а я живой!

Ника вздохнула и поджала губы. Целую минуту она усмиряла свою гордость. Потом сказала:

– Ты меня прости. Я очень виновата.

– Динь-да? Тогда ладно, – согласился Тилька. – Только больше не дразнись.

– Ни в коем случае не буду! – поклялась Ника и глазами напомнила Владику: «Спрашивай».

– Тилька! У стекольного мастера есть еще такие бутылки, в какой он тебя отремонтировал?

Тилька гордо сказал:

– У него тыщи всяких бутылок. А если нет, он динь – и сделал. Он же волшебный мастер.

– А если мы очень попросим, нам он сделает?

– Зачем?

Владик вздохнул и опять рассказал историю про Гошу. За сегодняшний день – третий раз. Тилька слушал, и капельки стекали с него Владику на ладонь.

– Тилька! Если сделать в бутылке кораблик, а потом бутылку о пол?! Что будет? – Владик смотрел жалобно и нетерпеливо.

Тилька важно подумал. Потом спросил:

– А из чего кораблик?

– Ну… из бумаги, из лучинок. Из картона…

– Будет куча дров, – уверенно сказал Тилька.

– Почему? – разом спросили Владик и Ника.

– Какие динь-бестолковые! Бутылка увеличивает только настоящее! От меня, от настоящего, был кусочек, из него мастер сделал человечка. И я снова вырос – как из семечка! У вас есть кусочек от настоящего «Кречета»?

Ника посмотрела на Владика испуганно и беспомощно. Владик тоже растерялся. Но только на несколько секунд. Потом сразу сказал:

– Есть!

Дверь в башенку была не заперта. И все в Гошиной комнатке оказалось как прежде. Видимо, никто в домоуправлении не знал еще, что Гоши уже нет. Даже на сломанные перила никто не обратил внимания.

В открытую балконную дверцу влетал ветерок. Переворачивал листы тетради с Гошиными стихами. Владик подумал и положил тетрадку в сумку.

Владик был здесь один: Ника с Тилькой ждали на улице. Он посидел на Гошиной койке, погладил колючее одеяло. Поправил на гвозде потертый Гошин бушлат. Потом взял с полки гладкую коричневую табакерку.

Крышка табакерки открывалась легко. Чтобы она не отскакивала сама собой, на табакерку было надето резиновое колечко. Владик спрятал его в карман. Затем он вышел на балкон, открыл табакерку, зажмурился и сильно дунул, чтобы улетел табак.

Табачная пыль взвилась желтым облачком. И облачко полетело вместе с легким ветром. Через полчаса оно оказалось у окна старого дома с облезлой штукатуркой. За окном, в неуютной комнате третьего этажа, шло экстренное заседание ТКВ. Веревочницы обсуждали сегодняшний бой на площади в Боцманской слободке.

Окно было плотно закрыто, но мелкая табачная пыль проникла в незаметные щели.

Председательница клуба веревочниц говорила:

– Эти события – крупное поражение для нас. Если дальше так пойдет дело, нам, уважаемые дамы, придется закрыть клуб… – Она вдруг сморщила нос и закатила глаза. – А-а… а-а-апчхи!

– Будьте здоровы… По-моему, у нас есть еще надежда, – сказала ее заместительница. – Ведь от веревок остаются на земле… А-а-апчхи! Ой…

– Будьте здор… а-апчхи! – разом сказали две дамы.

И члены клуба веревочниц стали чихать без перерыва. Это продолжалось около часа и было признано дурной приметой.

6

– Нет, вы посмотрите на этого ребенка! – кричал стекольный мастер. – Мальчику нужна волшебная бутылка, ни больше ни меньше! Может быть, мальчик думает, что сделать такую бутылку – это все равно что выдуть склянку для рыбьего жира?!

– Нет, я так не думаю, – робко подал голос Владик, а Ника вообще молчала и старалась держаться поближе к наружным дверям мастерской.

Мастер сел на скрипучий стул и печально подпер кулаками щетинистый подбородок.

– Но ведь, если не будет бутылки, Гоша никогда не вернется, – тихо сказал Владик.

– Но при чем здесь я?! – опять закричал мастер. – Гоша – корабельный гном, а я – специалист по неразгаданным свойствам стекла! Это совсем другой отдел волшебного ведомства: не морской, а стекольный!

– Вот поэтому мы к вам и пришли, – сказала от дверей Ника. – Кроме вас никто-никто не сделает эту работу.

– Да? – грустно спросил мастер. – А что я получаю с такой работы? Одни несправедливости да еще всякие болезни и нервные переживания. Мне говорят: ах, вы артист в своем деле, вы имеете в вашей работе радость творчества. А что мне с той радости, когда начальство топает на меня ногами и кричит, что лишит меня премии, потому что мастерская не выполняет план по выпуску аптечных пузырьков!

– Мы вам соберем целую тысячу пузырьков! – пообещала Ника. – Я всех знакомых ребят на это дело подниму, мы все свалки облазим.

– Ну, конечно! – воскликнул мастер. – Лазить по свалкам – это они могут! По помойкам, по пустырям, по лужам! Там не надо думать про уроки или чтобы помочь бедным родителям, которые из-за таких детей раньше срока начинают глотать сердечные капли!..

Тилька сидел среди склянок, на краю фаянсового блюдца. Он поманил мастера прозрачной ручкой. Но тот опять закричал:

– Не буду я тебя слушать, не подлизывайся!.. Детям нужна бутылка! Ха! А дети спросили, из какого стекла делаются такие бутылки? Они делаются из чистейшего хрусталя, который у меня кончился еще до летнего солнцестояния! А к тому же надо увеличивать не стеклянного шалопая, а корабль! Значит, в хрусталь необходимо добавить оптическое стекло от подзорных труб и биноклей, в которых отражались морские просторы и волны! Может быть, у вас есть такие бинокли? Может быть, у детей хранятся дома трубы капитанов Крузенштерна и Лаперуза? У меня – нет! У меня не хранятся!

Владик и Ника беспомощно переглянулись.

Мастер нервно стучал волосатыми пальцами по столу.

– А может быть… – начал Владик.

– Что? – сердито спросил мастер.

– У меня есть аппарат «Зенит», а в нем хороший объектив. Тоже оптическое стекло. В нем тоже отражались волны и просторы, потому что я делал альбом с морскими снимками.

– Ну… допустим, – недовольно сказал стекольный мастер. – А хрусталь?

– Мы подумаем… – сказал Владик.

– Мы поищем, – сказала Ника. – Владька, пошли.

– Я с вами! – крикнул Тилька.

– Имейте в виду, что стеклянное волшебство действует лишь в теплую половину года, – ворчливо предупредил мастер. – Этот срок заканчивается в день осеннего равноденствия, двадцать первого сентября. У вас осталась неделя.

На улице Ника сказала:

– А где возьмем хрусталь?

– Понятия не имею, – отозвался Владик. – У бабушки есть люстра с хрустальными подвесками, но бабушка в Калуге. И люстра тоже.

– За подвески тебе оторвали бы голову.

– Какая разница? Мне все равно оторвут ее за объектив.

Ника задумчиво проговорила:

– У детей ужасно несправедливая жизнь. Все время за что-нибудь попадает.

– А тебе-то за что? – поинтересовался Владик.

– Мало ли… Например, за рогатку.

– Ну… а зачем тебе рогатка… – неуверенно сказал Владик. – Ты все же девочка. Да и вообще это свинство – по птицам стрелять. Сейчас везде борьба за охрану природы.

– А кто стреляет по птицам?! – взвинтилась Ника. – Балда ты! Не знаешь, а говоришь!

– Опять ругаются… – подал голос Тилька. Он сидел на ухе у Ники и держался за прядку волос.

– А чего он зря болтает! – сказала Ника. – Мы не с птицами воюем, а с веревочницами. Рогатки – это чтобы веревки перешибать!

– Из рогатки веревку не перешибешь, – сказал Владик.

– Если камушком, то не перешибешь. А если специальным разрывным снарядом…

– А! Как у Костика? – вспомнил Владик. – Когда тетка на его штанах взорвалась?

– Ага… Только мы их еще не до конца изобрели, они не всегда срабатывают, – призналась Ника.

Владику захотелось узнать, какой в этих снарядах состав.

– Вообще-то это военная тайна, – сказала Ника. – Ну ладно, ты ведь тоже против веревочниц… Там сера от спичек, ржавчина от старинной пушки и семена белоцвета.

– А при чем здесь белоцвет?

– Разве ты не видел, как у него головки лопаются? В них очень сильная взрывчатая сила. Качается, качается такая головка, а потом – пух! – распушилась белыми семенами. И полетели они…

– Все равно… – с сомнением проговорил Владик. – Что камень, что снаряд, из рогатки им трудно попасть по веревке.

– Пфы! «Трудно»!.. На Боцманке любой первоклассник это может. Мы знаешь как тренируемся? Перегоревшие лампочки подбрасываем и на лету их – дзынь!

Тилька перебрался к Владику. Ника с ними попрощалась и отправилась домой. С Владиком договорилась, что они встретятся завтра, а сегодня будут думать, где добыть хрусталь.

Владик озабоченно сказал Тильке:

– Хрусталь хрусталем, а у меня еще одна задача. Надо искать дорогу в Синекаменную бухту.

– Ты же говорил: на автобусе номер восемь.

– Это оттуда на автобусе. А туда никакие автобусы не ходят. А через подземный ход нельзя, меня теперь к яхт-клубу и близко не пустят… Да и ход, наверно, замуровали.

– Одного не пойму, – сказал Тилька. – Зачем тебе эта бухта?

– А кто будет делать кораблик в бутылке? Я хотел попросить гнома Митю. Это же такая работа…

– Подумаешь, динь-работа! Вы с Никой сделайте отдельные детальки, а я залезу в бутылку и там их соберу!

– Ой, Тиль… А у тебя получится?

– Думаешь, если я стеклянный, значит, совсем неумелый?

– Нет, что ты! Ты умелый…

– Главное – достать хрусталь, – сказал Тилька.

– Будем думать, – сказал Владик.

Но за целые сутки он ничего не придумал. Может быть, Ника нашла выход?

После обеда Владик поспешил в Исторический парк – там они с Никой договорились встретиться. Но Ника не пришла. Владик подождал полчаса, оставил Тильку в фонтане, а сам побежал в Боцманскую слободку.

По площади бродили мальчишки. Они шарили в траве какими-то приспособлениями на палках – будто самодельными миноискателями.

– Костик! Матвейка!

Те бросили палки и подбежали.

– Что делаете? – спросил Владик.

– Тени от веревок убираем, – разъяснил Костик. – Тетки их тут наоставляли, все запинаются…

На прожженных штанах Костика пестрела громадная заплата из клетчатого ситца.

– А Нику дома засадили, – сказал Матвейка.

– За что? За рогатку? – с пониманием спросил Владик.

– Нет. Она стеклянное блюдо грохнула. Бабушкино. Из хрусталя. Ну вот…

– Понятно, – сказал Владик и обрадованно подумал, что Ника, несмотря на вредность, человек деловой и надежный. Потом спросил: – А скоро ее отпустят?

– Кто знает, – серьезно сказал Костик. – За само блюдо ей не очень попало, только от бабушки веником по шее. Потому что, если разбито, все равно не вернешь. Только Ника еще скандал устроила. Бабушка все осколки в мусорный бак выбросила, а бак машина увезла. Ника пришла из школы и давай кричать: «Что вы наделали! С ума сошли, что ли?!» Вот за это ее… Мы ей скоро передачу понесем. От тебя что передать?

– Горячий привет, – печально сказал Владик. А что еще было говорить? Последняя надежда лопнула.

Владик брел к дому и думал: что еще можно сделать? Накопить денег и купить хрустальную вазу в магазине? Сколько времени пройдет, пока накопишь! Продать фотоаппарат? Но кто его купит у мальчишки? И к тому же без объектива… Рассказать все маме и папе? Но мама в сказки не верит, а папа на репетициях. Да и все равно денег дома совсем мало, а зарплата у родителей не скоро…

Владик шел, повесив голову, и наткнулся на прохожего. Не глядя сказал «простите» и хотел обойти. Но тот взял его за плечо. Оказалось – дядя Миша.

– Опять встретились, – задумчиво сказал дядя Миша. – Почему ты такой угрюмый, Владик Арешкин?

Владик шевельнул плечом и промолчал. Зашагал дальше. Дядя Миша пошел рядом.

– Ты все еще сердишься, что тебя не пустили в клуб? Я тут ни при чем, это распорядился главный начальник… Да, в конце концов, ты же сам виноват.

– Я про клуб и не думаю, – отозвался Владик.

– А! Не думаешь, – слегка обиделся дядя Миша. – И совесть тебя не мучает. Она у тебя чистая, прозрачная, хрустальная…

Владик сердито сказал:

– Если бы она была хрустальная, я бы ее вынул и отдал на переплавку.

– Даже так?

– Потому что выхода нет, – сумрачно ответил Владик.

– А что опять случилось?

– Это не опять. Это все та же история про Гошу, – вздохнул Владик.

– Ну-ка объясни.

Владик нехотя объяснил про бутылку. Он ни на что не надеялся, просто неловко было отмалчиваться.

– Ну-ка пойдем, – сказал дядя Миша.

– Куда?

– Ко мне.

Дядя Миша жил недалеко, почти напротив библиотеки с Гошиной башенкой. Владик оказался в комнате, где на полках стояли модели яхт и разноцветные кубки, а на стенах, на ярких сигнальных флагах, блестели спортивные медали.

Дядя Миша вынул из шкафа граненый сверкающий кубок, от которого сразу разлетелись радужные зайчики. На кубке была крышка с прозрачным корабликом.

– Я выиграл его в гонках одиночек по Южному заливу, – сказал дядя Миша. – Штормовое было дело… Хрусталь чистейший. Возьми.

Владик, еще не веря в такое чудо, принял в ладони холодный кубок. Он был очень тяжелый. Владик поднял на дядю Мишу глаза.

– Ну-ну… – проворчал дядя Миша. – Отказываться не смей, это не для тебя, а для Гоши. Моряки должны помогать друг другу. И благодарить много не надо. Хватит, если один раз скажешь «спасибо».

– Спасибо, – прошептал Владик. – Знаете что… Вы крышку с корабликом оставьте себе. Все-таки память…

7

Бутылка была готова вечером в пятницу. Пузатая, с широким горлышком, очень прозрачная, из тонкого звенящего стекла. Когда мастер хмуро вручил ее Владику, она была еще теплая.

– Имей в виду: разбивать надо в полдень, – предупредил стекольный мастер. – Если опоздаешь хотя бы на минуту, никакого толку не будет, а будут неприятности.

– А если на полминуты? – осторожно спросил Владик.

– Можно. Только не больше… И еще имейте в виду: я тут совершенно ни при чем. О том, где взяли бутылку, никому ни слова! У меня и так два выговора за внеплановое волшебство.

– Честное железное-якорное слово! – поклялся Владик. – Никому!.. Большущее вам спасибо.

– Не смей говорить мне «спасибо»! Узнает начальство – меня лишат премии!.. И не забудь, что послезавтра последний срок. Двадцать первое сентября, день осеннего равноденствия.

– Мы успеем! Спа… До свидания.

Дома Владика ждала Ника: ее наконец выпустили из заточения.

– Привет, узница, – сказал Владик и гордо поставил перед ней бутылку.

Ника вздохнула:

– Зря я только блюдо грохнула. Такое было красивое…

– Все равно ты молодец, – утешил Владик.

Ника не оценила этой похвалы. Она сварливо заметила:

– Теперь-то я «молодец». А пока меня дома держали три дня, даже носу не казал.

– Откуда я знал, где ты там сидишь? Может, в темном чулане. Твоя бабушка даже Костика с передачей прогнала. Мне бы тоже влетело…

– Тебе-то за что? Это мне веником влетело…

– Веник – он мягкий, – примирительно сказал Владик.

– Балда! Рукояткой же! По шее… Тебе бы так…

– У меня все впереди, – печально сообщил Владик. – Вот узнают мама с папой про объектив…

– А ты уже заранее от страха синеешь, – буркнула Ника.

– Вы ругаться собрались или дело делать? – строго спросил Тилька. – Что за люди…

Стали делать дело. За те дни, пока мастер колдовал над бутылкой, Владик позаботился о деталях для сборки. Вырезал из табакерки корпус кораблика – остроносый и узкий, – чтобы влез в горлышко. Выстрогал лучинки-мачты, приготовил тоненькие реи и нитки для снастей. К реям заранее привязал свернутые паруса из мягкого батиста (выпросил для них у мамы платочек). Посоветовался с Тилькой.

– Ничего, что парусина не настоящая?

– Ничего, – сказал Тилька. – Главное, что корпус из корабельного дерева. Программа задана. Остальное получится само собой.

Теперь Тилька залез в бутылку и там начал собирать маленький клипер.

Корпус кораблика он прикрепил к стеклу пластилином. Работа была нелегкая. Тилька – крошечный, корпус для него – тяжелый. Это все равно что настоящему мальчишке ворочать в одиночку грузную лодку. Когда наконец «Кречет» – еще без мачт и снастей – прочно стал на место, за окнами стемнело.

– Остальное завтра доделаем, – решил Тилька. – А то я уже не длинь и не дзынь… – И он уснул прямо в бутылке.

В субботу после школы Владик, Ника и Тилька опять взялись за работу. Собственно говоря, работать мог только Тилька. Он устанавливал мачты, прицеплял к ним реи, натягивал ванты и штаги. Владику и Нике оставалось просовывать в бутылку деталь за деталью. Дело было нехитрое, поэтому им хватало времени для споров.

Владик сказал:

– Без чертежа делаем. Вдруг что-нибудь не так?

Ника фыркнула:

– Тебе же объяснили: главное, чтобы хоть немного было похоже. Задать программу, что это кораблик. Остальное само собой…

– Все равно страшно немного…

– Тебе все время страшно.

– Почему это все время?

– Потому что всегда канючишь и жалуешься…

– Я?! – возмутился Владик. – У тебя не язык, а швабра!

– А ты нытик.

– А ты язва.

Тилька высунулся наружу.

– Опять ругаетесь? Если не перестанете, не буду работать! Лезьте в бутылку сами.

– Она и так все время лезет в бутылку, – сказал Владик. – В переносном смысле.

– Я что сказ-зал! – сердито зазвенел Тилька. Он был сейчас командир.

– Не будем, не будем, – поспешно пообещала Ника. И украдкой показала Владику маленький исцарапанный кулак.

Владик показал ей язык.

Ника двинула Владика ногой.

Владик шепотом сказал:

– Навязалась ты на нашу голову.

– Я? Навязалась? А кто меня позвал?

– А кто охал: «Я так люблю сказки»?

– Если бы в этой сказке не было нытиков…

– Если бы не было таких ядовитых медуз…

– Вот как тресну по загривку. И уйду.

– Ну и без тебя справимся, – сказал Владик, хотя в душе забеспокоился.

– Интересно, как это ты справишься? – язвительно спросила Ника. – Может быть, ты умеешь стрелять из рогатки?

– На кой шут мне рогатка?

– А как ты разобьешь бутылку? Да еще точно в полдень!

– Очень просто. О камни…

– Бедный ребенок повредился в уме, – печально сказала Ника. – Ты хочешь, чтобы клипер засел на камнях?

– Ой… – прошептал Владик.

Он до сих пор об этом не думал.

– А кроме того, – продолжала Ника, – ты вообще-то представляешь, как это будет? Бутылка – трах! А на ее месте громадный кораблище. Мачты по пятьдесят метров. Тебя же пришибет или придавит, как глупую лягушку, если будешь рядом.

– Ой… – опять сказал Владик. – А как быть?

– Наконец-то головушка твоя заработала! «Как быть»… Бутылку придется забросить подальше на глубину, чтобы «Кречет» не сел на мель. А потом по ней трахнуть с берега из рогатки.

– А если промажешь? Бутылка будет на волнах прыгать…

– Не твоя забота. Я за полминуты успею пятнадцать раз выстрелить. И все разрывными… Они теперь безотказные…

– Это ты хорошо придумала, – признался Владик.

– Еще бы! Так что придется тебе, Владичек, меня терпеть. Пока не сделаешь корабль и пока не вернется Гоша… А уж потом…

– Что?

– Потом сказке конец, и ты от меня избавишься.

– Да не хочу я избавляться, – пробормотал Владик. – Просто хочу, чтобы ты не вредничала.

– А я хочу, чтобы ты не хныкал.

– А я хочу, чтобы ты…

– Опять?! – грозно спросил из бутылки Тилька.

– Нет, что ты! – хором сказали Владик и Ника.

Мама иногда заглядывала в комнату и улыбалась. Она была очень довольна, что Владик познакомился с такой славной девочкой и что они так дружно мастерят кораблик. Мама была уверена, что Владик и Ника готовят экспонат для осенней Выставки детского творчества.

Тильку мама не замечала: стеклянный барабанщик сливался со стеклом бутылочных стенок.

– Это такие динь-законы преломления света, – важно разъяснил он.

До вечера Владик и Ника успели поругаться еще несколько раз. Тилька наконец разозлился всерьез и зазвенел в бутылке, как сто сердитых колокольчиков. О том, что зря он связался с такими скан-динь-далистами и без-динь-дельниками. У него и так нет времени, скоро дождики – предвестники равноденственных бурь, все стеклянные музыканты готовятся к большим концертам, и только он торчит в этой бутылке, как горошина в глупой погремушке. Если завтра начнется дождик, пусть Владик и Ника на него, на Тильку, больше не рассчитывают!

8

Утром погода была ясная. Летняя. Никаких намеков на дождик и тем более на равноденственные бури.

Ника прибежала к Владику очень рано. Она была в школьной форме с белым фартуком. Владик удивился:

– Ты чего это как на праздник?

Ника объяснила, что, во-первых, и так праздник: не каждый день спускают на воду клипер. А во-вторых, под фартуком удобно прятать рогатку.

Они разбудили Тильку. Тот, сердито звякая, начал завязывать на снастях клипера последние узелки. Потом сказал из бутылки:

– Все динь-дон. Готово.

– Ой… – сказал Владик.

– Опять «ой»… Что? – поморщилась Ника.

– А название?

– Зачем? И так ясно, что это «Кречет».

– Все равно надо. На всякий случай, – настаивал Владик.

– Почему же заранее не написал?

– А почему ты не напомнила?

– А почему…

– Опять? – подал голос Тилька. – До чего несносные люди! Давайте я напишу!

– А ты умеешь? – удивилась Ника.

– Думаешь, если в школу не ходил, значит, совсем безграмотный?

Конечно, орудовать карандашом Тилька не мог. Это все равно что Владик взялся бы писать телеграфным столбом. Ника расщепила химический карандаш, отломила от грифеля кусочек и просунула в бутылку. Тилька начал выводить на коричневом дереве лиловые буквы.

– Кы… Ры… Че…

– Твердый знак не забудь, – сказал Владик.

– Чего ты лезешь к нему под руку, – сказала Ника.

– Это ты лезешь в разговор, когда не просят!

– Ну-ка прекратите! – велел Тилька. И протянул грифель: – Послюнявьте его как следует.

– Дай я, – предложил Владик. – У нее слюна ядовитая.

– А у тебя слюны вообще нет. Только слезы горючие.

– Скорпион с сережками, – вздохнул Владик.

– Рыданье в очках…

– Сейчас ка-ак…

– Все! – сказал Тилька.

Крупно и криво, но зато очень заметно на обоих бортах было выведено:

КРЕЧЕТЪ

Бутылка лежала на залитом солнцем подоконнике. Тилька, блестя розовой искоркой, выбрался из нее и сладко потянулся, раскинув прозрачные ручки.

– Длинь-дело сделано. Теперь только пробка нужна.

Владик и Ника переглянулись.

– А… мастер не дал, – сказал Владик.

– А он и не должен. Пробку надо не стеклянную, а простую. Из пробкового дерева.

– Где же ее взять? – забеспокоилась Ника.

– Где-где! – рассердился Тилька. – Откуда я знаю? Идите во двор, поищите! Этого добра на мусорных кучах полным-полно!

Ника и Владик помчались во двор. Никаких куч там, конечно, не было, мусор сваливали в контейнеры, а их увозила машина. Ника язвительно глянула на Владика: «Сейчас начнешь ныть?» Но Владик не начал. Он набрал воздуху и закричал:

– Андрюшка-а!!

Во двор выскочил второклассник Андрюшка Лопушков – известный всей улице рыбак-любитель и добрый человек.

– Ты вроде бы собирал пробки для поплавков… – сказал Владик.

Андрюшка сбегал домой и подарил Владику и Нике прекрасную пробку – тугую и скрипучую.

– Тилька! Во какая! – похвастался Владик, вернувшись в комнату.

Но Тильки не было. К шпингалету была привязана суровая нитка. Она уходила из окна вниз и терялась в траве. На подоконнике химическим карандашом было нацарапано:

Миня вызвали на рипитицыю

– Просто мы ему надоели, – вздохнул Владик.

– Кто это «мы»? У меня с ним были прекрасные отношения.

Владик промолчал и вставил пробку в бутылку.

За белым, похожим на пароход стадионом «Юный моряк» лежал пустырь. Он зарос вперемешку сурепкой и белоцветом – пыльной высокой травой с пушистыми головками. В траве кое-где виднелись желто-серые глыбы песчаника. Торчало несколько столбов для веревок: тетушки из тайного клуба недавно пытались захватить эту территорию, но им оказали сопротивление ребята с улицы Матроса Кошки – те, что играли здесь в разведчиков и в пряталки.

Одним краем пустырь выходил на береговой обрыв – между оконечностью Приморского бульвара и яхт-клубом. Под обрывом громоздились обломки скал, за ними, у самой воды, тянулась узкая полоса галечника. Дно здесь круто убегало на глубину. Ника и Владик решили, что это место – самое подходящее для спуска «Кречета», если ветер будет дуть от берега.

Ветер дул от берега. Мягкий и теплый. Владик отбросил газету, в которую была завернута бутылка. Газетный лист поплыл по ветру к обрыву. Он задевал головки белоцвета, и похожие на шелковистых пауков семена летели за ним.

На пустыре сейчас никого не было. Только трещали кузнечики. Их звон был похож, на звук Тилькиного барабана.

«Жалко все-таки, что Тилька убежал», – подумал Владик. Но вслух не сказал: Ника опять заявит, что он хнычет.

Владик положил бутылку на плоский камень. Потом они с Никой вышли на обрыв. Море было спокойное. У берега – темно-зеленое, дальше – очень синее. У скал плавали медузы, похожие на громадные белые пуговицы. До воды было метров пятнадцать.

– Добросишь? – строго спросила Ника. – Не грохнешь о камни?

– Не грохну, – серьезно сказал Владик – Но я боюсь: бутылка упадет слишком близко от берега.

– А что делать?

– Давай спустимся, я отплыву с бутылкой метров на тридцать и сразу вернусь… Ты попадешь с тридцати метров?

– Не волнуйся…

Ника посмотрела на часики.

– Поторапливайся, – велела она. – Пять минут осталось.

Прозевать точное время они не боялись: ровно в полдень на бастионе, у выхода из бухты, грохала старинная пушка. Но к этому моменту бутылка должна плавать в нужном месте, а Ника – стоять с рогаткой наготове.

Владик повернулся, чтобы бежать за бутылкой.

На камне бутылки не было.

Она была в руках у волосатого парня. Он сидел на велосипеде и, опираясь ногой о камень, вертел бутылку перед носом. Два других парня – тоже на велосипедах – тянули к бутылке руки.

Владик и Ника подбежали.

– Дайте, пожалуйста, это наша, – быстро и осторожно сказал Владик.

Парень приподнял над седлом обтянутый джинсами зад и обернулся. У него было круглое мясистое лицо, очень похожее на лицо Игнатии Львовны.

– Что за писк? – спросил парень и осклабился.

– Это наша, – повторил Владик.

– Кыш, мотыльки, – сказал другой парень и перехватил бутылку. – Ну-ка, ну-ка? Четой-то в ней такое? Братцы, музейная вещь! – Он приподнял черную, будто нарисованную бровь. – А что нам дадут на рынке за этот экспонат?

Он подбросил и ловко поймал бутылку за горлышко.

У Владика подскочило и упало сердце.

– Это наша! – отчаянно сказал Владик.

– А доказательства? – вкрадчиво сказал третий парень – длиннолицый и белобрысый.

Ника решительно протянула руку:

– Дайте сюда!

– Цыц, сявка-малявка, а то отшлепаю, – добродушно сказал парень с мясистой рожей. И отодвинул Нику.

Ника отлетела в стебли белоцвета и заорала:

– Отдай сейчас же, шпана проклятая!

– Такие маленькие, и так ругаются, – укоризненно сказал парень с нарисованными бровями. И опять кинул бутылку. Владик бросился к нему и отлетел от встречного толчка.

Парни оттолкнулись от камня и поехали, перебрасываясь бутылкой, как мячиком.

…Владику казалось, что это было очень долго. Что он несколько часов гонялся за парнями, то умоляя отдать бутылку, то ругаясь, то угрожая милицией. Он не стеснялся ни слез, ни своего крика. Главное – успеть. Потому что – последний день, последний срок! Неужели все погибнет из-за глупой случайности? Из-за каких-то гадов, которые захотели погоготать и поиздеваться…

Они носились между камней, терзая колесами траву и кидая бутылку из рук в руки. И каждый раз она могла грохнуться! И минуты бежали!..

Владик выдохся и встал, опустив руки. И увидел рядом Нику.

– Осталась минута, – как-то очень спокойно сказала Ника.

– Не успеть.

– Если бросить с обрыва, успеем.

– Они не отдадут…

Ника, сжав губы, размотала рогатку и взяла из кармашка сухой глиняный шарик.

– Беги к ним. Как поедут, я грохну по колесу. Из колеса будет дым.

– Нельзя. Они уронят бутылку, она разобьется.

– В траве, может, не разобьется.

Владик опять бросился к велосипедистам. Они заржали, им нравилась такая игра.

И в этот миг, растолкав теплые пласты воздуха, мягко ухнула на бастионе пушка.

– Ура-а-а! Салют! – заорал парень с мясистой рожей и швырнул бутылку высоко-высоко.

Владик видел, как она вертится в воздухе, разбрасывая искры. Потом, достигнув самой верхней точки полета, она замерла на миг…

И взорвалась!

Воздух туго ударил Владика и опрокинул в траву. Мгновенная тень накрыла пустырь. Узкое темное тело повисло над землей на высоте трехэтажного дома. И Владик увидел, что это корабельный корпус.

В те секунды, лежа в стеблях белоцвета, Владик увидел сразу очень многое. Как вскакивают на велосипеды и, пригибаясь, мчатся прочь похитители бутылки. Как Ника со сжатыми губами медленно опускает рогатку. Как длинное тело корабля, обросшее снизу слоем серых ракушек, плавно передвигается в сторону обрыва…

Владик вскочил.

Возникший в воздухе клипер не падал, не снижался. Он плыл к морю, словно понимал, что именно там его место, его жизнь.

Владик задохнулся от восторга. С полминуты он молча смотрел на это радостное чудо. С желтых реев клипера сами собой скользили, расправляясь на ветру и округло надуваясь, снежные паруса.

– Это ты выстрелила?! – крикнул Владик Нике.

У Ники были широко открыты глаза, и клипер отражался в них белыми огоньками.

– Да! – крикнула она. – Я решила: пускай лучше на земле останется, чем совсем пропадет! Пускай даже разобьется! Как-нибудь починим и спустим!

– Он не разобьется! – ликовал Владик. – Он понимает!

– Ты думаешь? – сказала Ника.

9

Клипер был уже над морем.

– Сейчас, сейчас, – прошептал Владик. – Смотри, он ищет место, где опуститься.

Но клипер не снижался. Неторопливо и ровно уходил он от берега на прежней высоте.

– Стой! Ты куда? – закричал Владик и бросился за кораблем. – Опускайся! Опускайся, «Кречет»!

Клипер не слышал. Или не понимал. Или не хотел спускаться. Он уплывал и был уже в сотне метров от кромки обрыва. И Владик понял, что скоро Гошин клипер уйдет далеко-далеко. Дальше желтого обрывистого мыса с похожим на белый карандаш маяком, дальше синих сторожевиков, которые маячат у горизонта. И растает, как тают маленькие светлые облака.

– Не надо! Подожди!! – крикнул Владик.

Но «Кречет» продолжал свой бесшумный, ровный путь.

Больше Владик не кричал. Он почувствовал, что громадному, окрыленному солнечными парусами кораблю нет никакого дела до мальчишки, который мчится где-то далеко позади и внизу. С высоты он похож на букашку.

Но Владик бежал – молчаливо и отчаянно. Потому что улетала надежда увидеть Гошу. Бежал, хотя знал, что это бесполезно. Скоро обрыв…

Если бы оказаться там, на палубе! Владик ухватился бы за штурвал… Нет, не за штурвал. Там на брашпилях есть стопора. Владик знает: надо их выбить, и тогда с грохотом ринутся вниз на цепях якоря…

Он бежал, бежал, мчался и ни на что не надеялся, но каждой клеточкой тела стремился хоть на чуточку приблизиться к кораблю!.. Если бы полететь! Рвануться вверх, ввинтиться в воздух, который упругими волнами бьет навстречу! Это же можно, если еще быстрей, если еще отчаянней вперед!..

И Владик полетел.

Он летел очень низко, издали казалось, что он все еще бежит. Но сандалии не касались земли, они чиркали по головкам белоцвета и желтым цветам сурепки.

Владик протянул руки к улетающему клиперу. Воздух рвал его рубашку, оттягивал назад волосы, остро прижимал к переносице очки. Трава хлестала по сандалиям все быстрее и жестче. Владик рванулся вверх и…

Что-то похожее на тугой резиновый шнур зацепило ему ноги.

Инерция бросила Владика вперед, в ломкие стебли, швырнула через голову, протащила плашмя по мелким камням. Владик затих в траве и сначала ничего не чувствовал. Только давила темнота и тишина, будто его завалили тяжелыми кожаными подушками. «Вот так и разбиваются насмерть», – подумал Владик. Но тут в него десятками ржавых гвоздей воткнулась боль.

Он застонал и поднялся, опираясь на руки.

– Владька, ты где? Ты что? Живой?

– Нет, – сказал он разбитыми губами. И поморгал. Залитые слезами глаза видели только размытые пятна света.

– Где очки? – простонал он.

– Очки? Не знаю… ой, вот они. Только одно растрескалось…

– Дай…

Ника нацепила на него очки и сказала:

– Вставай.

– Ага, «вставай». Тебе бы так… Где «Кречет»?

– Вон, у мыса.

Владик снова поморгал. И различил наконец правее мыса улетающий клипер. Он казался теперь совсем небольшим – как модель в Корабельном музее.

– Ушел, – сказал Владик. И заплакал от боли и от горечи.

– Наверно, он не смог опуститься, – вздохнула Ника. – Он ведь родился в воздухе, значит, и будет навсегда воздушный корабль. Волшебный.

Владик продолжал плакать.

– Ну-ка встань, – сказала Ника.

Всхлипывая, он встал.

– Здорово ты треснулся, – заметила Ника. – Ладно, перестань. Пройдет.

– Дура ты, – всхлипнул Владик. – Что пройдет? Мастер не будет делать новую бутылку. И Гоша не вернется…

– Ну… почему не вернется? – неуверенно сказала Ника. – Корабль-то есть. По-моему, Гоша уже там.

Владик забыл про боль.

– Откуда ты знаешь?

– По-моему, я видела… На корме…

– Гошу?

– Я же не знаю: Гоша там или кто. Но кто-то был…

– Врешь, – сквозь слезы сказал Владик.

Ника вскинула в салюте руку с зажатой рогаткой:

– Честное железное, надежное-якорное: видела, как мелькала на корме тельняшка.

Владик опять всхлипнул, но уже обрадованно.

– Перестань реветь, – сказала Ника. – Ох и нытик ты, честное слово…

– А ты… – сказал Владик. – А ты…

– Давай-ка спустимся к воде, – усмехнулась она. – Промоешь боевые раны.

Владик облизнул распухшие губы, потрогал ушибленное плечо, осторожно переступил побитыми ногами. Царапины набухали темной кровью. Ника взяла его за локоть. Хромая и постанывая, Владик пошел с ней к обрыву.

Медленно и осторожно они спустились по изломанной тропинке среди нависающих глыб. На узком галечном пляже Владик начал расстегивать сандалии, чтобы войти в воду.

– Не разувайся, иди так, – сказала Ника. – Здесь дракончики водятся. Наступишь на плавник – вот тогда повизжишь.

Владик сердито хмыкнул, но послушался. Прямо в сандалиях забрел по скользкой гальке в воду. Выше колен. Плеснул пригоршней в лицо, потом окунул руки до локтей. Ссадины сильно защипало, но это была уже не страшная боль: в морской воде много йода, от нее ничего, кроме пользы. Владик выпрямился. С пальцев, с подбородка и с ушей капало. Очки были в брызгах, но все-таки Владик снова разглядел в небе клипер. Тот был уже далеко и казался светлым пятнышком. На мысу, у подножия маяка, бегали и махали руками люди. Маяк вдруг замигал красными вспышками. При свете дня это было удивительно…

Когда поднялись по тропинке, Владик опять охнул и присел на плоский камень.

– Подожди, передохну. Кости трещат.

– Только не строй из себя инвалида, – сурово сказала Ника.

– Как ты мне надоела, – вздохнул Владик. – Только и знаешь воспитывать…

Он опять отыскал глазами «Кречет». Тот был еле виден – тающая белая звездочка.

– Пора домой, – тихо сказала Ника. – Сказка про воздушный корабль кончилась. Все хорошо.

– Что хорошего? – отозвался Владик. – Гоша-то не вернулся.

– Да, – кивнула Ника. – Но главное не в этом.

– А в чем?

– В том, что он все-таки ожил.

– Если бы это знать точно, – печально проговорил Владик.

Ника серьезно сказала:

– Посуди сам. Все вышло, как было задумано: бутылку сделали, деревяшку от «Кречета» нашли, корабль появился. Значит, и последнее чудо обязательно получилось, только мы не видели. Гоша наверняка на «Кречете».

– Правильно! – обрадовался Владик и вскочил. Сморщился от боли и снова сел. – Да… Но тогда, я думаю, Гоша еще прилетит.

Ника смотрела внимательно и немножко грустно.

– Может быть… – сказала она. – Только ни в одной сказке я не читала, чтобы летучие волшебные корабли возвращались.

– Потому что им незачем было возвращаться, – возразил Владик. – А на этот раз есть зачем… Гоша вернется. Спорим?

– Не буду я спорить, – вздохнула Ника. – Пусть вернется… Все равно это будет совсем другая сказка…

– Почему? Какая еще другая?

Ника сорвала головку белоцвета, дунула и, глядя, как улетают семена, сказала:

– Другая. Твоя… А до сих пор была наша с тобой, общая…

Владик моргнул. Поправил треснувшие очки, чтобы внимательней взглянуть на Нику. Но почему-то смутился и стал смотреть на прилипшую к разбитому колену паутинку. Один ее конец дрожал на ветерке. В паутинке играла крошечная искорка. Будто на плече у Тильки.

Владик сипловато спросил:

– А теперь?

– Что? – тихо отозвалась Ника.

– Сказка… Теперь уже, что ли, не общая?

Ника усмехнулась.

– Ты забыл, – сказала она снисходительно, как маленькому. – Я же обещала: кончим возню с твоим «Кречетом» – и я больше не буду надоедать. Ну, пока…

Она медленно шагнула от камня. Остановилась. Сделала еще шаг. Владик вскочил. Ойкнул от боли в колене и все же прыгнул за Никой. И крепко схватил ее за руку.

– Ты куда?

– Домой, – сказала Ника насупленно и не очень уверенно. – Ты чего? Пусти…

Владик сказал:

– Но это же… Ника! Просто свинство непрозрачное!

– Почему? – она отвернулась.

– Конечно, – пробормотал Владик. – Тут человек весь ободранный, искалеченный… а она… домой.

– Ах ты, несчастненький! – воскликнула Ника. – Ладно уж, провожу. А может, на ручках отнести?

– Обойдусь, – буркнул Владик и, морщась, пошел по тропинке к шоссе.

На шоссе мелькали разноцветные машины, их было гораздо больше, чем всегда. Среди этих машин мчались лиловые «Жигули». Конечно, Владик и Ника не знали, что это едет профессор Чайнозаварский. Он спешил в редакцию со срочной статьей, в которой говорилось, что никакого летучего корабля над городом не было. Потому что, если он был, его следует отнести к неопознанным летающим объектам (НЛО), а таких объектов не бывает. Это знают все, кто читал его книгу «Небесный бред – опасный вред»…

Ника шла рядом с Владиком. Тропинка была очень узкая, и Нике пришлось шагать по траве. Они с Владиком быстро посмотрели друг на друга. Отвернулись и прикусили губы, потому что у обоих поползли улыбки. Владик споткнулся, опять охнул и захромал сильнее.

– Может, палочку найти? – торопливо спросила Ника. То ли всерьез, то ли с подковыркой.

– Все-таки ты ужасная вредина, – вздохнул Владик.

– А ты кошмарный нытик.

– Ах ты… Ох… Наверно, у меня трещина в коленной чашечке.

– В языке у тебя трещина! – рассердилась Ника. – Давай держись за меня, мученик…

Владик подумал и легонько оперся о ее плечо. Потом вдруг взял покрепче. И сказал:

– Теперь не убежишь.

Ника растерянно мигнула. Отвернулась и хмыкнула:

– Хитрюга.

Они прошли еще с десяток метров и увидели, что из-за камня шагнул им навстречу мальчишка.

10

Мальчишке было лет семь.

У него были волосы, как стеклянное волокно, и дерзкие голубые глаза.

Он был худой, незагорелый и голый.

Ника смущенно замигала, но тут же строго сказала:

– Ты чего это так гуляешь?

– Я не гуляю, а вас жду, – сказал мальчишка звонким и немного капризным голоском.

– Ну, все равно… в таком виде.

– А в каком же мне быть виде, если я такой появился?

– Откуда ты появился? – удивилась Ника.

– Из бутылки, конечно!

Владик обалдело заморгал.

– Из какой бутылки?

– Да вы что! – закричал мальчишка. – Совсем не видите, что ли? Совсем не понимаете?

Он выхватил из высокой травы и надел через плечо большущий сверкающий барабан.

– Тилька-а… – ахнул Владик.

– А кто же еще!

– Как это ты… получился?

– Потому что я хотел стать настоящим! Я в бутылке спрятался под корабликом и ногами за руль зацепился, чтобы о стенку не длинькнуться. А когда бутылка лопнула, меня ка-ак кинет! Вон туда, в траву! Воздушной волной! Я же не знал, что бутылка в воздухе разорвется. Думал, что мне совсем длинь…

– Тут такая заваруха была… – сказал Владик.

– Я все видел, – отозвался Тилька. – И как ты о тень дзынькнулся. Думал сперва, ты совсем вдребез-з-зги.

– О какую тень? – удивился Владик.

– Ты разве ничего не понял? Тень от веревки. Она качалась на траве. А когда ты зацепился, она – динь! – и пропала.

– Чертовы веревочницы! – сказала Ника. – Завтра я объявлю им решительную войну. А пока пора домой… Владик, дай Тильке рубашку, она ему до колен будет, сойдет за весь костюм.

Владик остался в майке. Тильку обрядили. Он сказал капризно:

– Как платье. Все смотреть будут.

– Смотреть будут на твой барабан. А тебя из-за него и не видать почти, ты еще маленький, – разъяснила Ника.

– Не такой уж я маленький. Я в первый класс пойду. Должны принять, сейчас еще самое начало учебного года.

– А жить-то где будешь? – спохватился Владик.

– Как где? У стекольного мастера. Я же все-таки его ребенок!

Ника ехидно сказала:

– Теперь-то он тебя сможет воспитывать как надо.

– Динь-да? – опасливо отозвался Тилька. – Ну уж фигушки вам стеклянные…

– Пошли! – скомандовала Ника.

И они опять двинулись через пустырь. Впереди – веселый барабанщик в длинной голубой рубашке и с белым барабаном, на котором сияли хрустальные обручи. Шагах в пяти от барабанщика – Владик и Ника. Владик уже не держался за Нику, но все еще прихрамывал и морщился. Один раз охнул.

– Не стони, не стони, – сказала Ника. – Кости целы, остальное заживет.

– Ох и зануда, – сказал Владик.

Тилька оглянулся на них:

– Опять ругаетесь?

– Да нет, что ты! – по привычке сказали Ника и Владик. Посмотрели друг на друга и засмеялись. Но потом все-таки показали друг другу языки.

– Что это у тебя с языком? – удивился Владик. – Совершенно синий!

– Я же грифель мусолила. Забыл?

– Да? А я думал…

– Что ты думал?

Владик усмехнулся:

– Когда я маленький был, меня пугали: если буду ругаться или что-нибудь нехорошее говорить, язык посинеет и отвалится…

– А что я такое нехорошее сказала?

– То, что Гоша не вернется! Разве не говорила?

– Я же не точно. Просто я сомневалась, – примирительно сказала Ника.

– А теперь? – быстро спросил Владик. – Сомневаешься?

Ника подумала и осторожно призналась:

– Немножко…

– Он вернется, – тихо сказал Владик.

– Обяз-зательно, – подал голос Тилька и стукнул в барабан.

– Ну и хорошо, – отозвалась Ника.

– По-моему, он вернется… – Владик остановился. – А как же иначе? Я же ему рифму придумал.

Ника молчала, будто не решалась спросить. Но через минуту все же спросила:

– А… что за рифма?

Потом отвернулась и стала щелкать рогаткой по головкам белоцвета.

«Ни единому человеку не скажу», – вспомнил Владик разговор с Гошей.

«Ну, почему ни единому. Надежному-то можно. Если он… это самое… скажем, твой хороший друг».

Владик опять взялся за Никино плечо. И сказал:

И тогда он, и Ника, и Тилька услышали сперва летящий шелест, потом шум рвущегося воздуха и голос ветра среди надутого полотна и натянутых тросов.

И солнце закрыли вырастающие паруса.

1983 г.