Семья держалась вежливо с мсье Понтарлье – сотрудником ОПБ ООН. Пуаро оказался прав, воспользовавшись аббревиатурой. Все восприняли ОПБ ООН как нечто само собой разумеющееся и даже притворялись, что всё знают об этой организации. Люди крайне неохотно признаются в своем невежестве. Исключение составила Розамунд, которая с любопытством осведомилась:

– А что такое ОПБ ООН? Никогда об этом не слышала.

К счастью, рядом в этот момент никого не оказалось. Пуаро представил свою организацию таким образом, что все, кроме Розамунд, стыдились обнаружить свою неосведомленность о всемирно известном учреждении. Розамунд же ограничилась замечанием:

– Опять беженцы! Я так от них устала. – Таким образом она озвучила невысказанную реакцию многих, стеснявшихся выражать свои чувства столь откровенно.

В итоге Пуаро был принят как предмет иностранного декора, хотя и причиняющий некоторые неудобства. Конечно, всем казалось, что Элен следовало бы избавиться от него на этот уик-энд, но, так как он остался в доме, придется с этим смириться. К счастью, этот чудаковатый маленький иностранец вроде бы плоховато понимал по-английски, часто не мог разобрать, что ему говорят, и, казалось, полностью терялся, когда несколько человек говорили одновременно. Он как будто интересовался только беженцами и послевоенной обстановкой, поэтому его лексикон касался лишь этих тем. Обычная болтовня сбивала его с толку.

Практически всеми забытый, Эркюль Пуаро откинулся на спинку стула, потягивал кофе и наблюдал – так кот наблюдает за чирикающими птичками. Пока еще кот не был готов к прыжку.

В течение суток рыская по дому и обследуя его содержимое, наследники Ричарда Эбернети собрались заявить о своих предпочтениях и, если понадобится, отстаивать их.

Вначале темой разговора стал десертный сервиз из споудовского фарфора[578], которым собравшиеся только что воспользовались за обеденным столом.

– Я вряд ли долго протяну, – меланхолическим тоном произнес Тимоти. – И у нас с Мод нет детей. Нам едва ли стоит обременять себя бесполезными вещами. Но из чистой сентиментальности мне бы хотелось взять старый десертный сервиз, который напоминает о прошлом. Конечно, он вышел из моды, да и вообще десертные сервизы сейчас не слишком ценятся, но я готов довольствоваться им – и, возможно, булевским шкафчиком[579] из Белого будуара.

– Вы опоздали, дядя, – с самодовольной беспечностью отозвался Джордж. – Утром я попросил Элен оставить споудовский сервиз за мной.

Тимоти побагровел:

– Что значит – оставить за тобой? Еще ничего не решено. И зачем тебе десертный сервиз? Ты ведь не женат.

– Дело в том, что я коллекционирую споудовский фарфор, а это превосходный его образец. Но булевский шкафчик можете взять себе, дядя. Мне он и даром не нужен.

Тимоти отмахнулся от булевского шкафчика.

– Слушай, Джордж, не слишком ли много ты на себя берешь? Я старше тебя, и, кроме того, я – единственный брат Ричарда. Так что сервиз мой!

– Почему бы вам не взять сервиз из дрезденского фарфора, дядя? Прекрасная вещь – и наверняка навевает такие же сентиментальные воспоминания. Как бы то ни было, споудовский сервиз мой. Кто первым пришел, того первым и обслужили.

– Чушь! – рявкнул Тимоти, брызгая слюной.

– Пожалуйста, Джордж, не огорчай дядю, – резко вмешалась Мод. – Ему это вредно. Естественно, он получит сервиз, если захочет. Тимоти имеет право выбирать первым, а вам, молодежи, придется подождать. К тому же он брат Ричарда, а ты всего лишь племянник.

– Я могу кое-что добавить, молодой человек! – Тимоти кипел от бешенства. – Если бы Ричард как следует составил завещание, распоряжаться содержимым этого дома было бы поручено мне! То, что этого не произошло, я могу приписать только дурному влиянию! Повторяю – дурному влиянию! – Он сердито уставился на племянника. – Это завещание просто нелепо! – Тимоти откинулся на спинку стула, схватился за сердце и простонал: – Все это очень скверно на мне отражается. Если бы я мог выпить немного бренди…

Мисс Гилкрист выбежала из комнаты и вернулась, неся рюмку с упомянутым тонизирующим.

– Вот бренди, мистер Эбернети. Прошу вас, не волнуйтесь! Вы уверены, что вам не нужно прилечь?

– Не будьте дурой! – Тимоти залпом выпил бренди. – Прилечь! Я намерен отстаивать свои интересы!

– Право, Джордж, ты меня удивляешь, – сказала Мод. – Твой дядя говорит абсолютно верно. Его желания должны учитываться в первую очередь. Если он хочет десертный сервиз, значит, он его получит!

– Тем более что этот сервиз просто отвратителен, – добавила Сьюзен.

– Придержи язык, Сьюзен! – огрызнулся Тимоти.

Худощавый молодой человек, сидящий рядом со Сьюзен, поднял голову и произнес голосом, в котором слышались пронзительные нотки:

– Не смейте так говорить с моей женой!

Он приподнялся со стула.

– Все в порядке, Грег, – быстро сказала Сьюзен. – Я не возражаю.

– Зато я возражаю!

– Думаю, Джордж, – вмешалась Элен, – ты бы мог оказать дяде любезность и уступить ему сервиз.

– Что значит «уступить»? – взвился Тимоти.

Но Джордж кивнул Элен и сказал:

– Ваше желание – закон, тетя. Я отказываюсь от своего требования.

– Тебе ведь он все равно не нужен, верно? – спросила Элен.

Джордж бросил на нее быстрый взгляд и усмехнулся:

– Беда в том, тетя Элен, что вы слишком проницательны. Вы замечаете больше, чем хотите заметить. Не волнуйтесь, дядя Тимоти, сервиз ваш. Я просто пошутил.

– Ничего себе шутки! – с возмущением произнесла Мод Эбернети. – У твоего дяди мог начаться сердечный приступ!

– Не бойтесь, – весело отозвался Джордж. – Дядя Тимоти наверняка переживет всех нас. Знаете, как говорят, – скрипучие ворота…

– Неудивительно, – злобно фыркнул Тимоти, – что Ричард в тебе разочаровался.

– Что-что? – Добродушие исчезло с лица Джорджа.

– Ты приезжал сюда после смерти Мортимера, рассчитывая занять его место – надеясь, что Ричард сделает тебя своим наследником, не так ли? Но мой бедный брат быстро тебя раскусил. Он понял, что случится с деньгами, если ты будешь ими распоряжаться. Меня удивляет, что Ричард оставил тебе даже часть своего состояния. Он ведь прекрасно знал, на что ты ее истратишь, – на лошадей, игру, Монте-Карло и прочие иностранные казино. Возможно, это не самое худшее. Ричард подозревал тебя в нечестности, верно?

На крыльях носа Джорджа обозначились белые вмятины, но он спокойно промолвил:

– Вам не кажется, что следует быть поосторожнее в выражениях?

– Я плохо себя чувствовал и не мог приехать на похороны, – не унимался Тимоти, – но Мод рассказала мне о словах Коры. Конечно, Кора всегда была дурой – но, может, в этом что-то есть. Если так, то я знаю, кого подозревать…

– Тимоти! – Мод поднялась со стула, спокойная и несокрушимая, словно крепость. – У тебя был тяжелый вечер. Ты должен подумать о своем здоровье. Пойдем наверх. Ты примешь успокоительное и ляжешь. Мы с Тимоти, Элен, возьмем споудовский десертный сервиз и булевский шкафчик на память о Ричарде. Надеюсь, ни у кого нет возражений?

Мод окинула взглядом присутствующих. Никто не откликнулся, и она вышла из комнаты, придерживая за локоть Тимоти и отодвинув мисс Гилкрист, нерешительно мявшуюся у двери.

Джордж первым нарушил молчание.

– Femme formidable![580] – заметил он. – Сказано точно про тетю Мод. Не хотелось бы мне оказаться на пути ее триумфального шествия к цели.

Мисс Гилкрист села и смущенно пробормотала:

– Миссис Эбернети всегда так добра…

Фраза не произвела впечатления.

Майкл Шейн внезапно расхохотался.

– Знаете, – сказал он, – я всем этим просто наслаждаюсь! Прямо сцена из «Наследства Войси». Между прочим, Розамунд и я хотели бы взять малахитовый столик, который стоит в гостиной.

– Ну нет! – воскликнула Сьюзен. – Его хочу взять я.

– Снова-здорово! – усмехнулся Джордж, возведя глаза к потолку.

– Нам незачем из-за этого ссориться, – продолжала Сьюзен. – Столик нужен мне для моего салона красоты. Просто для создания колорита – я поставлю на него большой букет восковых цветов. Цветы найти достаточно легко, а вот зеленые малахитовые столики попадаются не часто.

– Но, дорогая, – возразила Розамунд, – нам нужен этот столик по той же причине – для придания колорита новой постановке. Он как раз относится к нужному периоду – а на него можно поместить восковые цветы или игрушечных колибри. Это будет великолепно смотреться!

– Я тебя понимаю, Розамунд, – сказала Сьюзен. – Но думаю, что мне столик нужнее, чем тебе. На сцене ты можешь использовать бутафорию, а мне для салона необходимы подлинные изделия.

– Как насчет спортивного решения, леди? – осведомился Джордж. – Почему бы не бросить монетку или не разыграть столик в карты? Это вполне бы соответствовало духу времени его изготовления.

Сьюзен улыбнулась.

– Мы с Розамунд поговорим об этом завтра, – ответила она.

Сьюзен, как всегда, казалась абсолютно уверенной в себе. Джордж с любопытством перевел взгляд с ее лица на лицо Розамунд, на котором застыло рассеянное, отсутствующее выражение.

– А вы кого поддержите, тетя Элен? – спросил Джордж. – По-моему, шансы равны. Сьюзен обладает решительностью, а Розамунд – поразительной целеустремленностью.

– Может, не стоит использовать колибри, – задумчиво произнесла Розамунд. – Одну из этих больших китайских ваз можно переделать в красивую лампу с золотым абажуром…

Мисс Гилкрист разразилась умиротворяющей речью:

– Дом полон таких прекрасных вещей! Я уверена, миссис Бэнкс, что зеленый столик будет прекрасно выглядеть в вашем новом салоне. Никогда не видела ничего подобного. Должно быть, он стоит кучу денег.

– Разумеется, его стоимость вычтут из моей доли наследства, – сказала Сьюзен.

– Простите… Я не имела в виду… – смущенно пролепетала мисс Гилкрист.

– Ее можно вычесть из нашей доли, – заметил Майкл. – Вместе со стоимостью восковых цветов.

– Они так великолепно смотрятся на этом столике, – пробормотала мисс Гилкрист. – Поистине эстетическое зрелище…

Но никто не обращал внимания на ее банальности, произносимые, впрочем, с наилучшими намерениями.

– Сьюзен нужен этот столик, – заявил Грег с теми же нервными, пронзительными интонациями.

Последовала неловкая пауза, как будто слова Грега сразу же изменили тональность беседы.

– А что нужно тебе, Джордж? – быстро спросила Элен. – Не считая десертного сервиза.

Джордж усмехнулся, и напряжение ослабло.

– Конечно, стыдно дразнить старика Тимоти, – сказал он. – Но его поведение просто невыносимо. Он так долго все делал по-своему, что это стремление стало патологическим.

– Нужно быть снисходительным к инвалиду, мистер Кроссфилд, – укоризненно заметила мисс Гилкрист.

– Он не инвалид, а обычный старый ипохондрик, – заявил Джордж.

– В самом деле, – подтвердила Сьюзен. – Я не верю, что он болен, а ты, Розамунд?

– Что?

– Ты веришь, что дядя Тимоти болен?

– Нет… не думаю, – рассеянно отозвалась Розамунд. – Прости, я думала, какое освещение лучше подойдет для этого столика.

– Слышите?! – воскликнул Джордж. – Целеустремленность на грани одержимости! Твоя жена опасная женщина, Майкл. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Еще как, – мрачно согласился Майкл.

– Битва за столик состоится завтра, – с явным удовольствием провозгласил Джордж. – Противники будут сражаться, соблюдая правила, но решительно. Мы должны выбрать, кого поддерживать. Я буду стоять за Розамунд, которая выглядит мягкой и покладистой, но в действительности отнюдь не такова. Мужья, очевидно, поддержат своих жен. Мисс Гилкрист наверняка примет сторону Сьюзен.

– Право, мистер Кроссфилд, я бы никогда не осмелилась…

– Тетя Элен? – продолжал Джордж, игнорируя бормотание мисс Гилкрист. – Вам принадлежит решающий голос. А, совсем забыл… Мсье Понтарлье?

– Pardon? – Эркюль Пуаро выглядел рассеянным.

Джордж хотел объяснить, в чем дело, но раздумал. Бедняга все равно не понял ни единого слова.

– Просто семейная шутка, – сказал он.

– Да-да, понимаю. – Пуаро вежливо улыбнулся.

– Итак, тетя Элен, ваш голос решающий. На чьей вы стороне?

Элен улыбнулась:

– Возможно, Джордж, столик понадобится мне самой. – Она намеренно переменила тему, обратившись к иностранному гостю: – Боюсь, все это очень скучно для вас, мсье Понтарлье.

– Вовсе нет, мадам. Я считаю привилегией быть допущенным к вашим семейным делам. – Пуаро отвесил поклон. – Я хотел бы сказать… простите, выразить свои сожаления, что этот дом переходит из ваших рук в руки посторонних. Несомненно, это большое горе.

– Мы ни о чем не сожалеем, – заверила его Сьюзен.

– Вы очень любезны, мадам. Для моих пожилых страдальцев это будет прекрасным убежищем. Здесь так мирно и спокойно! Умоляю вас помнить об этом, если когда-нибудь вами овладеют недобрые чувства. Я слышал, что дом хотела приобрести какая-то школа – не обычная, а нечто вроде монастыря, руководимая religieuses… кажется, у вас их называют «монахини». Возможно, вы предпочли бы это?

– Ничуть не бывало, – возразил Джордж.

– Ордена Святого Сердца Девы Марии, – продолжал Пуаро. – К счастью, щедрость неизвестного благотворителя позволила нам предложить более высокую цену. – Он обернулся к мисс Гилкрист: – Кажется, вам не нравятся монахини?

Мисс Гилкрист покраснела и выглядела смущенной.

– Право, мсье Понтарлье, вы не должны думать… Я имею в виду, тут нет ничего личного. Просто я не вижу смысла в том, чтобы отгораживаться от мира таким образом, – по-моему, это не нужно и даже в какой-то мере эгоистично. Я не говорю о тех монахинях, которые преподают или помогают бедным, – уверена, что это самые неэгоистичные женщины в мире и что они приносят много пользы…

– Не могу себе представить, чтобы я захотела стать монахиней, – заметила Сьюзен.

– Выглядят они очень колоритно, – промолвила Розамунд. – Помните, когда в прошлом году возобновили постановку «Чуда», Соня Уэллс смотрелась просто великолепно в костюме монахини.

– Не возьму в толк, – сказал Джордж, – почему Господу должны нравиться средневековые одеяния? Ведь монашки наряжаются именно так. Их платье громоздко, негигиенично и непрактично.

– К тому же оно делает их похожими друг на друга, не так ли? – подхватила мисс Гилкрист. – Конечно, это глупо, но я испугалась, когда жила у миссис Эбернети и туда явилась монахиня собирать пожертвования. Мне почудилось, будто это та же монахиня, которая приходила в коттедж в Литчетт-Сент-Мэри в день дознания по поводу смерти бедной миссис Ланскене. Мне показалось, что она повсюду меня преследует!

– Я думал, монахини ходят за пожертвованиями по двое, – заметил Джордж. – Кажется, на этом построен какой-то детективный роман.

– В тот раз приходила только одна, – отозвалась мисс Гилкрист. – Возможно, теперь им приходится на всем экономить. Как бы то ни было, это оказалась совсем другая монахиня, потому что та собирала деньги на орган для церкви Святого… кажется, Варнавы, а эта – на что-то связанное с детьми.

– Но черты лица у них были похожи? – заинтересованно осведомился Эркюль Пуаро.

Мисс Гилкрист обернулась к нему:

– Пожалуй, да. Та же верхняя губа – как будто там были усы. Думаю, это меня и встревожило – я вообще тогда нервничала и сразу припомнила истории из времен войны о монахинях, которые в действительности были мужчинами – людьми пятой колонны, сброшенными с парашютами. Конечно, потом я поняла, что это глупости.

– Монашеское одеяние – хорошая маскировка, – задумчиво промолвила Сьюзен. – Оно скрывает ноги.

– Все дело в том, – снова заговорил Джордж, – что люди редко смотрят друг на друга внимательно. Поэтому свидетели в суде так часто совершенно по-разному описывают одного и того же человека: высоким и низеньким, худым и толстым, блондином и брюнетом, в темном костюме и в светлом и так далее. Конечно, попадаются и надежные свидетели, но их нелегко определить.

– А иногда, – добавила Сьюзен, – смотришь на себя в зеркало и не знаешь, кто это. Выглядит вроде знакомо. Ты говоришь себе: «Это кто-то, кого я хорошо знаю», а потом внезапно понимаешь, что это ты и есть.

– Было бы куда труднее, – сказал Джордж, – если бы ты мог видеть себя какой ты есть, а не в зеркале.

– Почему? – озадаченным тоном спросила Розамунд.

– Потому что никто не видит себя так, как его видят другие. Все видят себя только в зеркальном – перевернутом отражении.

– Разве это что-то меняет?

– Конечно, – быстро ответила Сьюзен. – Ведь человеческие лица не полностью симметричны. У людей бывают неодинаковые брови, кривые рты, носы неправильной формы. Могу тебе продемонстрировать… У кого есть карандаш?

Кто-то извлек карандаш, и они начали экспериментировать, прикладывая карандаш к разным сторонам носа и со смехом подмечая различия в углах.

Атмосфера почти полностью разрядилась. Все пришли в хорошее настроение. Это уже не были наследники Ричарда Эбернети, собравшиеся для раздела имущества, – просто веселая компания, прибывшая в деревню на уик-энд.

Только Элен Эбернети сидела молча, погрузившись в раздумья.

Эркюль Пуаро со вздохом поднялся и вежливо пожелал хозяйке доброй ночи.

– Возможно, мадам, мне следует проститься. Мой поезд отбывает завтра в девять утра. Это очень рано. Поэтому позвольте поблагодарить вас сейчас за вашу доброту и гостеприимство. Дата передачи дома будет согласована с мистером Энтуислом – разумеется, с учетом ваших пожеланий.

– Мне подойдет любое время, мсье Понтарлье. Я… я уже закончила все, для чего приехала сюда.

– Вы вернетесь на свою виллу на Кипре?

– Да. – На губах Элен Эбернети мелькнула едва заметная улыбка.

– И вы не испытываете сожалений? – допытывался Пуаро.

– Покидая Англию? Или вы имеете в виду «Эндерби»?

– Я имею в виду этот дом.

– Нет. Какой смысл цепляться за прошлое? С прошлым нужно уметь расставаться.

– Да, если это возможно. – Пуаро виновато улыбнулся окружавшим его вежливым лицам. – Иногда прошлое не желает уходить в забвение. Оно стоит рядом и говорит: «Со мной еще не кончено».

Сьюзен с сомнением усмехнулась.

– Я говорю серьезно, – настаивал Пуаро.

– Вы хотите сказать, – спросил Майкл, – что ваши беженцы, прибыв сюда, не смогут полностью забыть о своих страданиях?

– Я не имею в виду моих беженцев.

– Он имеет в виду нас, дорогой, – сказала Розамунд. – Дядю Ричарда, тетю Кору, топор и все прочее. – Она обернулась к Пуаро: – Не так ли?

Пуаро внимательно посмотрел на нее:

– Почему вы так думаете, мадам?

– Потому что вы детектив и по этой причине оказались здесь. Ваша ООП… или как ее там – сплошная чушь, верно?