Предварительное слушание дела миссис Миртл Фарго по обвинению в убийстве мужа не привлекло особого внимания публики.

Секретари судебной канцелярии, давно уже следившие за стремительной и успешной карьерой Перри Мейсона, подозревали, что кульминацией этого процесса должен стать перекрестный допрос миссис Ньютон Мейнард, так что стоило посмотреть, смогут ли коварные вопросы адвоката сбить ее с толку. Но те из них, кто беседовал с заместителями окружного прокурора, были готовы биться об заклад, что изложенная ею история вряд ли может быть серьезным образом опровергнута. Миссис Мейнард производила впечатление уверенной, бойкой и острой на язычок особы, способной дать отпор любому адвокату.

Непосвященная публика почти не сомневалась в виновности миссис Фарго. Эта дамочка попыталась обзавестись фальшивым алиби и была поймана с поличным. Дело казалось совершенно ясным и не стоило того, чтобы тратить на него время.

По этой причине Мейсон впервые за свою карьеру обнаружил, что выступает перед полупустым залом.

Все это весьма раздражало Гамильтона Бергера, окружного прокурора, изъявшего дело миссис Фарго из рук своих помощников и решившего вести его самолично. Посвященные в дела канцелярии знали, что Бергер поступил так не из-за особой важности дела, а лишь в надежде порадовать себя давно желанным поражением Перри Мейсона.

Предвкушение триумфа тешило сердце окружного прокурора, и посему он старался тянуть опрос свидетелей как можно дольше.

Он добросовестно вызывал свидетелей одного за другим, однако следил за тем, чтобы те не говорили лишнего.

Бергер представил суду план помещения, где было совершено убийство, а также фотографии остальных комнат дома. Судмедэксперт, производивший вскрытие, дал заключение о причине смерти. Орудие убийства было найдено и предъявлено в качестве улики. Им оказался кухонный нож, заостренный и хорошо заточенный, покрытый зловещими подтеками, но без отпечатков пальцев.

Бергер даже отыскал свидетеля, который сообщил, что накануне убийства он уплатил Артману Фарго пятьсот долларов наличными и что Фарго в его присутствии положил деньги в сейф, выдав свидетелю расписку. Свидетелю был задан вопрос о достоинствах купюр. Купюры, пояснил он, были по пятьдесят долларов, десять штук. Он сообщил также, что взял эти деньги в банке в тот же день.

Затем Бергер предъявил присяжным фотографию открытого сейфа, содержимое которого было свалено в кучу на полу. В довершение всего полицейский, производивший арест миссис Фарго, засвидетельствовал, что в момент ареста из ее сумочки были изъяты десять пятидесятидолларовых купюр.

После этого последовала самая драматическая часть процедуры – опрос свидетелей, которые должны были показать, как развивались события. Бергер вызвал Перси Р. Дэнверса, служащего автостоянки у «Юнион терминал». Дэнверс показал, что около одиннадцати часов утра в день убийства какая-то женщина оставила свой автомобиль в его секции. Она оплатила стоянку и получила квитанцию. Корешок квитанции он засунул под «дворники» на лобовом стекле. Свидетель ушел с дежурства часа за два до того, как полицейские обнаружили этот автомобиль.

Свидетель назвал номер машины, номер мотора и имя, указанное в регистрационном удостоверении, – Миртл Ингрем Фарго.

Затем последовал решающий вопрос:

– Вы можете опознать женщину, оставившую вам машину?

– Да, сэр, могу.

– Вы видели ее после этого?

– Да, сэр.

– Где?

– В управлении полиции.

– Сколько женщин там находилось?

– Пять.

– Одинакового роста, телосложения и возраста?

– Да.

– И вы опознали среди них ту, что ставила машину на стоянку?

– Да, сэр.

– И кто же она?

Свидетель торжественно указал пальцем.

– Это обвиняемая, миссис Фарго, – произнес он.

– Приступайте к вашим вопросам, – победоносно провозгласил Бергер.

Мейсон ободряюще улыбнулся свидетелю:

– Мистер Дэнверс, у вас это вышло довольно наивно.

– Что вы имеете в виду?

– То, как вы показали пальцем.

– О!

– Почему вы указали пальцем именно на обвиняемую, когда производили опознание?

– Потому что именно ее я и видел.

– Но зачем вам было показывать на нее пальцем? Вы могли бы просто сказать, что женщина, которую вы тогда видели, и есть обвиняемая.

– Но… я боялся ошибиться, вот и показал.

– А кто посоветовал вам это сделать? – не отставал Мейсон.

Свидетель смутился.

– Смелее, смелее, мистер Дэнверс, – подбодрил его Мейсон. – Вряд ли вы сделали это непроизвольно. Ваш жест выглядел заученным, словно вы заранее отрепетировали его. Помните, вы находитесь под присягой. Советовал ли вам кто-либо показать пальцем, когда вас попросят опознать свидетельницу?

– Да.

– Кто?

– О, ваша честь! – обратился к судье Гамильтон Бергер, всем своим видом стараясь показать, что его терпение находится на пределе. – К чему все эти мелкие, не имеющие прямого отношения к делу вопросы? Свидетель опознал эту женщину. Вопрос стоял, та самая это женщина или нет, и разве имеет значение, кто попросил свидетеля показать на нее пальцем? Я готов признать, что именно я посоветовал свидетелю, когда мы обсуждали с ним это дело, что, если он опознает женщину, которую видел на стоянке, показать на нее пальцем, дабы избежать ошибки. Я беру на себя ответственность за это. – И Бергер одарил всех собравшихся лучезарной улыбкой, словно говоря: «Видите, бомба, которую заготовил Перри Мейсон, не сработала».

– Благодарю вас, – сказал Мейсон, обращаясь к Бергеру. – Я нисколько в этом не сомневался, как, впрочем, и в том, что ваша отчаянная попытка придать этому вид случайности никого не одурачила.

Мейсон снова повернулся к свидетелю.

– Значит, окружной прокурор советовал вам, что делать при даче показаний? Он советовал вам, что именно вы должны говорить?

– Ваша честь! – выкрикнул Гамильтон Бергер. – Это же полное нарушение процедурных правил! Это не относится к делу, защитник не имеет права задавать столь несущественные вопросы.

– Возражение отклоняется. Отвечайте на вопрос, – изрек судья Кейт.

– Ну, он сказал, чтобы я опознал эту женщину и показал на нее пальцем.

Физиономия Гамильтона Бергера вспыхнула до ушей, он медленно опустился на край стула, всем своим видом демонстрируя, что в любой момент готов вскочить и отстаивать права человека, а также достоинство и честь окружного прокурора.

– А какого цвета были чулки на этой женщине? – спросил Мейсон.

– Я не знаю. Я не обратил внимания на то, как она была одета.

– А какая юбка?

– Я же сказал вам, что не обратил на это внимания… Вроде как темная….

– А туфли?

– Не знаю.

– На ней была шляпа?

– Да, вроде была.

– А какого цвета?

– Не помню.

– Похоже, что вы не слишком хорошо ее разглядели, а?

– Видите ли, я не заметил, во что она была одета, но я запомнил ее лицо. Она оставила машину на стоянке, потом решила взять такси. Это показалось мне довольно странным, поэтому я ее и запомнил. Обычно, оставляя машину на стоянке, человек направляется прямо на автобусную станцию.

– А вы знаете, какое количество людей оставляет машины на вашей стоянке, а потом берут такси, а?

– Нет. Я лишь знаю, что эта женщина попросила найти ей такси.

– А разве вы не знаете, что очень многие люди, которые не любят ездить по городу при оживленном движении, предпочитают оставлять машины у «Юнион терминал», а потом пересаживаются в такси, чтобы ехать по городу дальше?

– Может, и так.

– Разве вы этого не знаете?

– Возможно, я их не спрашивал…

– Значит, когда женщина спросила вас о такси, это вызвало у вас удивление?

– Верно, вызвало.

– И тогда вы впервые разглядели эту женщину, в которой впоследствии опознали обвиняемую?

– Да, сэр.

– Ту, что вышла со стоянки?

– Да, сэр.

– И много автомобилей въезжало в тот день на стоянку?

– Порядком.

– Мистер Дэнверс, – сказал Мейсон, – если я вас правильно понял, то ваши клиенты сначала подъезжают к воротам, вы даете им квитанцию, корешок которой прикрепляете к ветровому стеклу, затем получаете деньги, после чего клиент въезжает на территорию стоянки, находит свободное место, запирает машину и выходит обратно.

– Совершенно верно.

– Значит, между тем, как клиент получает квитанцию и покидает стоянку, проходит какое-то время?

– Минута или две.

– Иногда и чуть больше.

– Бывает и так.

– Получается, что эту женщину, которую вы опознали, вы увидели в первый раз, когда она, уходя со стоянки, спросила вас о такси? Правильно?

– Да, сэр.

– И тогда вы обратили на нее внимание и запомнили?

– Не настолько хорошо, чтобы сказать, во что она была одета, но достаточно хорошо, чтобы быть почти уверенным, что обвиняемая и есть та самая женщина.

– Вы почти уверены?

– Да, сэр.

– Вы совершенно уверены?

– Думаю, что да.

– Так почему вы так и не сказали? Почему вы сказали, что почти уверены?

– Потому что я почти уверен, сэр.

– Но не совершенно?

– Пожалуй, что совершенно.

– Так почти или совершенно?

– Думаю, что совершенно.

– Значит, вы думаете, что совершенно?

– Я в этом уверен.

– Тогда почему вы сказали, что вы почти уверены?

– Ну… на тот случай, если возникнут сомнения…

– Так, значит, могут возникнуть сомнения?

– Ну… я же не сказал, что у меня были сомнения. Я сказал, на тот случай, если насчет обвиняемой возникнут сомнения.

– Какие сомнения?

– Ну, всякие.

– Тогда, насколько я вас понял, у вас все же имелись сомнения, и поэтому вы решили оставить их в пользу обвиняемой, поэтому и сказали, что почти уверены? Верно?

– Ну в общем… да.

– В таком случае, – заявил Мейсон, – если вы лишь почти уверены, что обвиняемая – та самая женщина, которая покинула вашу стоянку, и если вы только тогда впервые обратили на нее внимание, вы не можете быть абсолютно уверены, что именно эта женщина приехала в автомобиле Фарго на стоянку, я прав?

– Судя по всему, это была она.

– Я не спрашиваю вас о ваших суждениях, – возразил Мейсон. – Я спрашиваю вас, знаете ли вы это наверняка?

– Мне кажется, что это была она.

– Но точно вы этого не знаете?

– Нет, точно не знаю.

– Вы не уверены?

– Не уверен до конца.

– Вы почти уверены?

– Я исходил из того, что…

– Я знаю, из чего вы исходили, – прервал его Мейсон. – Вы исходили из предположения, что эта женщина должна была поставить машину на парковку, но вы не рассмотрели, кто именно сидел за рулем, когда машина въехала на стоянку, так ведь?

– Да, не рассмотрел…

– Вы, как всегда, протянули водителю квитанцию, получили деньги и оставили корешок на ветровом стекле под «дворниками», так?

– Да.

– Ведь вы обычно не обращаете особого внимания на водителей, верно?

– Почему, иногда обращаю.

– Прекрасно, мистер Дэнверс, – сказал Мейсон, – тогда опишите нам водителей двух машин, которые приехали непосредственно перед обвиняемой.

– Теперь я их уже не вспомню.

– Вы даже не помните, были это мужчины или женщины, верно?

– Да.

– Но ведь у вас не было особых причин обращать внимание на эту женщину, поскольку она не сказала и не сделала ничего такого, что показалось бы вам странным, не так ли?

– Да.

– Она пробыла на стоянке несколько минут. За это время подъезжали другие машины?

– Думаю, что да.

– Но вы этого не помните?

– Нет.

– Тогда вы видели не одну женщину, выходившую со стоянки и спрашивавшую вас о такси?

– Вы правы.

– Однако окружной прокурор сказал вам, что, когда вас вызовут на опознание, вы должны указать на обвиняемую и сказать: «Это та самая женщина».

– Да, – произнес свидетель, прежде чем Бергер успел заявить протест.

– Ваша честь! – обратился к судье прокурор. – Я прошу, чтобы этот ответ был изъят из протокола, поскольку это всего лишь предположение, а не факт. Это искажение прежних показаний свидетеля.

– Свидетель уже дал ответ, – возразил Мейсон.

– А я прошу вычеркнуть его и призываю суд принять во внимание мой протест.

– Свидетель сказал «да», – возразил Мейсон. – Он сказал это, находясь под присягой. Вы заявляете, что его ответ не является правдивым?

– Я заявляю, что требую вычеркнуть этот ответ из протокола на том основании, что это всего лишь предположение, а не факт.

– Я не вижу нарушения правил со стороны защиты, – объявил судья. – Ответ остается в протоколе.

– Но он не соответствует действительности, – запротестовал Гамильтон Бергер. – Это не…

– Гамильтон Бергер может принять присягу и дать показания, если он хочет опровергнуть показания собственного свидетеля, – заявил Мейсон.

– Ну, в конце концов, это не столь уж важно, – с недовольной гримасой отступился Бергер, опускаясь на свое место.

Тон Мейсона перестал быть формальным, снова перейдя в задушевный.

– А скажите, – как бы вскользь спросил он свидетеля, – сначала к вам пришли полицейские и попросили описать женщину, верно?

– Верно.

– И вы дали им ее описание?

– Да, все, что смог вспомнить тогда.

– А потом они показали вам несколько фотографий обвиняемой?

– Да.

– Вы их внимательно рассмотрели?

– Да.

– Не просто так проглядели?

– Нет, я их внимательно рассмотрел.

– И вы сказали им, что это фотографии той самой женщины, которая ставила у вас машину?

– Я сказал, что ее лицо кажется мне знакомым.

– Что еще?

– Я сказал: вполне возможно, что это была она.

– Но вы не сказали им, что совершенно уверены в том, что это она?

– Нет.

– А позже, когда вам показали ее рядом с другими женщинами в ряд, вы сразу узнали ее по тем фотографиям, не так ли?

– Да, сэр.

– Вот как?

– Она показалась мне знакомой.

– Разумеется, но даже тогда вы не могли бы с полной уверенностью сказать, что это она?

– Хм, я сказал, что она похожа на женщину, которую я видел раньше.

Мейсон улыбнулся свидетелю.

– У меня все, – объявил он.

– Еще есть вопросы у обвинения? – спросил судья.

– Относительно нашей с вами беседы, – обратился Бергер к свидетелю, – вы подтверждаете тот факт, что я не советовал вам ничего другого, кроме как указать пальцем на обвиняемую, когда вас попросят опознать ее?

– Да.

– У меня все.

– Одну минуту, – произнес Мейсон, когда свидетель повернулся, чтобы уйти. – У меня есть еще пара вопросов.

Свидетель остановился.

– Сколько времени вы пробыли в кабинете Гамильтона Бергера, когда он посоветовал вам указать пальцем на обвиняемую?

– Где-то с полчаса.

– О чем вы говорили?

– Минуточку, ваша честь, – подскочил со своего места Бергер. – Я протестую. Этот вопрос несущественен и не имеет прямого отношения к делу. Моя беседа со свидетелем не подлежит оглашению.

– Ваша честь! – обратился к судье Мейсон. – Только что Гамильтон Бергер спрашивал свидетеля о том, что он говорил ему во время беседы. Это был повторный допрос обвинения. В соответствии с правилами, если обвинение задает вопрос, касающийся части беседы, то противная сторона имеет право спросить о всей беседе. Опираясь на данное правило, я хочу знать все, что было сказано свидетелю во время этой беседы.

Физиономия Бергера побагровела.

– Ваша честь! – взорвался он. – Я категорически протестую против подобного вмешательства в конфиденциальную беседу! Как окружной прокурор, я имею право задавать любые вопросы, касающиеся дела, и я…

– Но вы задали вопрос, – произнес судья Кейт, – касающийся части беседы. К тому же этот человек не является вашим клиентом, а всего лишь свидетелем. Протест отклонен.

– Продолжим, – сказал Мейсон, – так о чем вы тогда говорили?

– Ну, мы говорили о моих показаниях.

– И что вы сказали?

– Ну, я сказал мистеру Бергеру то же самое, что и здесь.

– А что мистер Бергер сказал вам?

– Он сказал, чтобы я показал на обвиняемую пальцем, и больше ничего.

– Припомните, – сказал ему Мейсон, – а не говорил ли он вам, что не стоит упоминать о чем-либо, если только вас не станут расспрашивать об этом особо?

– М-м… да.

– И о чем же?

– О том, что у этой женщины не было при себе багажа.

– Понятно, – протянул Мейсон. – Когда эта женщина покинула стоянку, у нее в руках ничего не было?

– Нет, сэр.

– Совсем ничего?

– Ничего, кроме маленькой дамской сумочки.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– И Гамильтон Бергер просил вас не упоминать об этом, так?

– Да, если только об этом не станут спрашивать.

– Благодарю вас, мистер Дэнверс, – с сарказмом произнес Мейсон. – У меня все.

– У меня нет вопросов, – пробормотал Гамильтон Бергер, пытаясь прикрыть свое поражение поспешным вызовом очередного свидетеля.

Следующим свидетелем оказался пилот, который заявил, что его нанял некий мужчина для того, чтобы доставить в Бейкерсфилд женщину. Ему сказали, что этой даме необходимо поспеть на автобусную станцию «Пасифик Грейхаунд» в Бейкерсфилде к часу дня. Он согласился и доставил пассажирку в указанное место, как и обещал. Лицо дамы скрывала густая вуаль, однако он хорошо запомнил, как она была одета. Он обратил на это внимание главным образом из-за вуали. Он также запомнил ее фигуру и внешний облик.

– Не видите ли вы в этом зале женщину, чья фигура и внешний облик походили бы на ту женщину, которую вы доставили в Бейкерсфилд? – спросил его Гамильтон Бергер.

– Да, сэр.

– Где она?

– Если мистер Бергер советовал вам указать на нее пальцем, то вы не смущайтесь, показывайте, – подсказал с ухмылкой Мейсон.

– Он мне этого не советовал, – возразил свидетель, – он лишь велел сказать: «Это обвиняемая».

В зале раздался взрыв смеха.

– Но ведь вы видели ее до этого на опознании и заявили мне, что она похожа на ту женщину, которую вы перевозили! Разве это не так? – с возмущением воскликнул Бергер.

– Минуточку, – вмешался Мейсон, – я протестую, поскольку подобный вопрос окружного прокурора к своему свидетелю может навести его на определенный ответ.

– Возражение принято, – объявил судья Кейт. – Это можно также рассматривать как попытку оказать давление на своего свидетеля. Однако возражение принимается на основании того, что вопрос прокурора может быть наводящим.

– Итак, вы видели эту женщину раньше?

– Да.

– Это обвиняемая?

– Она на нее похожа.

– Задавайте ваши вопросы, – резко объявил Мейсону Бергер.

– Сколько раз вы видели обвиняемую до сегодняшнего дня в суде?

– Всего раз.

– Это все. Спасибо.

– Одну минуточку! – выкрикнул Бергер. – Свидетель не понял вашего вопроса. Он имел в виду, что видел ее один раз, при опознании. На самом деле он видел ее дважды. Один раз на опознании, а второй – когда доставлял ее самолетом. Вы со мной согласны? – обратился к свидетелю Бергер.

Невозмутимость Мейсона составляла резкий контраст с возбужденным состоянием прокурора.

– Я возражаю, ваша честь, – заявил адвокат. – Это явная попытка выдать предположение за факт, к тому же это явная попытка со стороны окружного прокурора подсказать свидетелю, как ему отвечать на его вопрос.

– Окружной прокурор, будьте любезны ограничиваться прямыми вопросами, обращенными к свидетелю, – произнес Кейт.

– Хорошо, – едва сдерживая себя, процедил Бергер. Он повернулся к свидетелю: – Когда вы показали, что видели эту женщину только раз, вы имели в виду… э… скажите, что вы имели в виду?

– О, – протянул Мейсон, – свидетель не столь глуп, чтобы не понять, как ему следует отвечать на этот вопрос после подсказки прокурора. Я исхожу из того, что он имел в виду, что видел эту женщину всего раз, на опознании.

– Ну да, я так и хотел сказать, – сказал свидетель.

– У меня все, – произнес Бергер.

– Одну минутку, – задержал Мейсон свидетеля. – Прежде чем вы покинете зал, мне хотелось бы кое-что выяснить о мужчине, который договаривался с вами о найме самолета. Вы смогли бы его узнать, если бы увидели снова?

– Да.

– Вы видели его после этого?

– Нет.

– Вы могли бы описать его поподробнее?

– Ну, ему лет шестьдесят, и он как-то неуверенно двигался. Он… я даже подумал, не пьян ли он, но я не почувствовал запаха спиртного. Может, он принял наркотик или еще что. Он двигался так, словно искал дорогу на ощупь и… одним словом, я запомнил, как он двигался и как выглядел.

– Он был высокий?

– Нет, низенький и толстоватый. Лет эдак шестидесяти… я к нему особо не приглядывался. Я почему-то сразу решил, что он отец женщины.

– Теперь об опознании. Вам показывали обвиняемую вместе с другими женщинами?

– Нет, одну.

– И мистер Бергер указал вам на нее?

– Отвечайте лишь «да» или «нет», – вмешался Бергер.

– Нет.

– Тогда это сделали полицейские?

– Не совсем так.

– Как вас понимать?

– В общем, они сказали, что им нужно опознать одну женщину. Они отвели меня в комнату, в которой, кроме надзирательницы, была только эта женщина.

– Вот как! – воскликнул Мейсон. – А не сказали ли они вам, что эта женщина, без всяких сомнений, ваша пассажирка, которую вы перевозили в Бейкерсфилд? И что вам остается лишь подтвердить это?

– Что-то в этом роде. Они сказали мне, чтобы я держался уверенно и не разводил бодягу, не то какой-нибудь дотошный адвокат вытянет из меня все кишки, когда я предстану перед судом с показаниями.

– Так вы сказали, что вы уверены?

– Нет, я этого не говорил. Я не был уверен. Я сказал, что она на нее похожа. И только на следующий день я почувствовал, что совершенно уверен.

– И все это время полицейские продолжали обрабатывать вас?

– Ну, в общем, да.

– У меня все, – провозгласил Мейсон.

– У обвинения вопросов нет, – объявил Бергер и пригласил следующего свидетеля.

Следующим свидетелем был водитель такси из Бейкерсфилда, который доставил женщину в густой вуали к автобусной станции «Пасифик Грейхаунд». Он признался, однако, что не может опознать женщину, поскольку та была в густой вуали и он не видел ее лица и не заметил, как именно она была одета. Он только запомнил, что это была стройная женщина лет тридцати – тридцати пяти.

– Вы слышали голос обвиняемой, Миртл Ингрем Фарго? – спросил его Гамильтон Бергер.

– Да, сэр.

– Вам не показалось, что голос миссис Фарго, обвиняемой, чем-то отличается от голоса вашей клиентки, которую вы доставили на автобусную станцию в Бейкерсфилде?

– Нет, сэр, мне этого не показалось.

– Можете приступать к допросу, – сказал Бергер Мейсону.

– Значит, вы не почувствовали никакой разницы?

– Нет, сэр.

– А в чем они схожи?

– Ну, они звучат примерно одинаково.

– Но вы не можете утверждать, что у обвиняемой и вашей пассажирки один и тот же голос, не так ли?

– Нет, наверняка не могу.

– Одним словом, вы не можете опознать ту женщину по голосу?

– Хм… я уже сказал, что не заметил в их голосах особой разницы.

– Я вижу, – сказал Мейсон, – что Гамильтон Бергер проводил беседу и с вами, я прав?

– Ну да, я рассказал ему все, что мне известно.

– И он спросил вас, не смогли бы вы опознать обвиняемую по ее голосу? И вы ответили, что нет, верно?

– В общем, да.

– И тогда он сказал вам: «Я вызову вас в качестве свидетеля и спрошу, чем отличаются голоса этих женщин, а вы мне ответите, что не находите особой разницы». Так ведь все было, да?

– Я… точно не помню.

– Это Гамильтон Бергер предложил вам сказать, что вы не находите разницы между голосами, верно?

– Да.

– Вопросов больше нет, – объявил Мейсон.

– И у меня тоже все, – сказал Гамильтон Бергер. – Моя следующая свидетельница – миссис Ньютон Мейнард, и я надеюсь, мистер Мейсон, что вы опросите ее столь же тщательно.

– Никаких посторонних комментариев не должно быть, – вмешался судья.

Мейсон улыбнулся, глядя на выражение физиономии Бергера.

Когда миссис Мейнард вышла вперед, все обратили внимание, что левый глаз свидетельницы был закрыт повязкой. Она подняла правую руку и поудобнее устроилась на свидетельском месте.

Гамильтон Бергер задал ей несколько предварительных вопросов, после чего осведомился:

– Где вы были двадцать второго сентября сего года?

– Я была в Лос-Анджелесе, потом в Сакраменто; в обоих местах в один и тот же день.

– Понятно, миссис Мейнард. А как вы добирались от Лос-Анджелеса до Сакраменто?

– Я ехала автобусом «Пасифик Грейхаунд».

– Вы помните, в котором часу вы выехали из Лос-Анджелеса?

– Да, сэр. Я выехала из Лос-Анджелеса в восемь тридцать утра.

– А в котором часу вы прибыли в Сакраменто?

– Около десяти минут одиннадцатого того же вечера. Согласно расписанию мы должны были прибыть в Сакраменто в десять ноль пять, но автобус на пять минут опоздал.

– Во время вашей поездки вы разговаривали с обвиняемой, миссис Миртл Ингрем Фарго?

– Да, сэр, разговаривала.

– Когда вы увидели ее в первый раз?

– Первый раз я увидела ее, когда она вышла из такси в Бейкерсфилде.

– Вы видели ее до этого?

– Нет, сэр.

– Вы находились в автобусе на протяжении всего пути от Лос-Анджелеса до Бейкерсфилда?

– Совершенно верно, сэр.

– Была ли обвиняемая в автобусе на этом отрезке пути?

– Нет, сэр, ее тогда не было.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена, сэр.

– Если бы она находилась в автобусе, вы бы ее запомнили?

– Я непременно запомнила бы ее. Этой женщины не было в автобусе, пока он ехал от Лос-Анджелеса до Бейкерсфилда. Она появилась в густой черной вуали на автобусной остановке в Бейкерсфилде, куда приехала на такси. Такси вел шофер, который только что давал свидетельские показания.

Миссис Мейнард поджала губы с видом непорочной добродетели и взглянула на Мейсона, словно говоря: «Ну что, съел? Теперь попробуй-ка опровергнуть мои показания».

– Вы вступали в беседу с обвиняемой? – спросил ее Бергер.

– Да, сэр, я с ней беседовала.

– Долго?

– Да, сэр.

– Не могли бы вы рассказать суду, при каких обстоятельствах это произошло?

– Видите ли, я довольно любопытна по природе. Характер у меня общительный. Когда я куда-нибудь еду, мне всегда хочется узнать что-то новое, так сказать, расширить свой кругозор. А этого не получится, если сидеть надувшись и ни с кем не разговаривать…

– Нам это и так понятно, – прервал ее окружной прокурор. – Пожалуйста, не уклоняйтесь от предмета разговора, миссис Мейнард. Расскажите, пожалуйста, как вы заговорили…

– Так я вам это и рассказываю. Пожалуйста, не сбивайте меня, – недовольно огрызнулась свидетельница.

В зале послышался смех, а судья широко улыбнулся.

– Продолжайте, – смутился Гамильтон Бергер, – только постарайтесь говорить коротко и по существу.

– Мы были бы ближе к делу, если бы вы сами не перебивали меня, – резко заявила она. – Итак, на чем это я остановилась? Ах да. Я рассказывала вам, что увидела даму, которая выходила из такси и была в темной вуали, чем возбудила мое любопытство. Я увидела, как она прошла в дамскую комнату и потом обратно, но уже без вуали. Когда мы садились в автобус, я постаралась оказаться к ней поближе и заговорила с ней, а после того, как несколько пассажиров сошли во Фресно, у меня появилась возможность сесть с ней рядом. Я так и поступила и завязала с ней беседу. Не стану скрывать, что мне хотелось узнать побольше об этой особе. Прежде всего меня интересовало, почему она была в вуали.

– Вы ее об этом спросили? – поинтересовался Гамильтон Бергер.

– Я хотела, но не успела. Когда я стала задавать наводящие вопросы, она не моргнув глазом заявила, что едет в этом автобусе от самого Лос-Анджелеса. И тогда я подумала про себя: «Ах ты лгунья. Ты…»

– Неважно, что вы подумали, – прервал ее Бергер, однако в его голосе прозвучали триумфальные нотки. – Сообщите лишь то, что она сказала вам.

– Я это и пытаюсь сделать. Я стала расспрашивать ее о поездке и попыталась выведать, по какой причине она была в вуали и почему так торопилась добраться до автобусной станции и…

– Прошу вас, постарайтесь вспомнить как можно точнее, о чем у вас шла беседа? – прервал ее снова Гамильтон Бергер.

– Насколько я помню, я сказала ей, что надеюсь, что она не подумает, будто я пытаюсь лезть в ее личные дела, просто я по натуре любопытна… и она заверила меня, что ничуть не возражает, что она рада поговорить с кем-нибудь и что до этого она сидела рядом с мужчиной из Лос-Анджелеса, от которого так здорово разило спиртным, что ее едва не стошнило.

– Вы спрашивали о чем-то еще?

– Да, сэр. Я решила закинуть удочку. Я спросила: «А куда подевался тот мужчина? Я его что-то не заметила». А она стала крутить головой по сторонам и заявила: «Видимо, он сошел в Бейкерсфилде». Как бы не так! – фыркнула миссис Мейнард. – Его в автобусе не было. Я это знаю наверняка. Я все это время находилась в автобусе и никаких пьяных мужчин не видела точно так же, как и ее саму.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена.

– Что еще произошло во время поездки?

– Мы сидели рядом и разговаривали на протяжении всего пути от Фресно до Стоктона, там она сошла, и в автобус сели двое мужчин. Один из них пытался узнать у меня, ехала ли эта женщина в автобусе от самого Лос-Анджелеса. Я сразу смекнула, что здесь что-то нечисто…

– Оставьте при себе ваши догадки, – сказал Гамильтон Бергер, – нас не интересуют разговоры, которые велись в отсутствие обвиняемой. Забудьте пока об этих мужчинах. Возможно, вас спросят о них немного позже, меня интересует, сколько времени вы провели в автобусе рядом с обвиняемой.

– Всю дорогу от Фресно до Стоктона. Разумеется, иногда мы выходили на остановках, остановки были то короткими, то длинными, но на протяжении всего пути от Фресно мы сидели рядом и разговаривали.

– Вы запомнили, как она была одета?

– Я запомнила все, что касается этой женщины, – заявила миссис Мейнард с категоричностью абсолютно уверенного в себе человека.

– И как же она была одета?

– Довольно скромно, как и я. Помнится, я заметила ей, что мы одеты похоже, и она ответила, что всегда скромно, но со вкусом одевается в дорогу, потом она сделала пару комплиментов насчет моего костюма. Я точно не помню, что она сказала, кроме того, что она похвалила мой вкус, однако эта дама намекнула, что я ее старше, а мне это не понравилось. Если я и старше ее, то на год или два, к тому же все говорят, что выгляжу я гораздо моложе, и я…

– Никто в этом не сомневается, – оборвал ее Гамильтон Бергер, затем повернулся к Мейсону и с насмешливым поклоном сказал: – Не хотите ли задать несколько вопросов, мистер Мейсон?

– О да, благодарю вас, – откликнулся Мейсон, поднимаясь со своего места, и, обойдя стол, с приветливой улыбкой приблизился к свидетельнице. – Вы и в самом деле выглядите намного моложе, миссис Мейнард, – сказал он.

– А вы откуда это знаете? – ощетинилась она. – Я вам не говорила, сколько мне лет.

– Да, конечно, – улыбнулся Мейсон, – но сколько бы вам ни было, вы выглядите гораздо моложе.

– Меня это не сильно волнует, – отрезала миссис Мейнард. – Меня этим не пронять.

– О, я имел в виду совсем другое, – заверил ее Мейсон. – Я заметил, что у вас что-то случилось с глазом, миссис Мейнард?

– Да, сэр, мне в глаз что-то попало, и началось воспаление. Теперь я вынуждена носить тугую повязку.

– Почему тугую?

– Чтобы можно было надеть очки, – пояснила миссис Мейнард. – Если повязка была бы слабой, я не смогла бы носить очки.

– О, – протянул Мейсон, – так вы вынуждены носить очки?

– Я не вынуждена, сэр. Я их ношу.

– Так вы носите очки?

– Да, сэр, ношу.

– И как давно?

– Думаю, уже лет десять.

– Вы носите их постоянно?

– Нет, сэр.

– Нет?

– Нет.

– И когда вы их снимаете?

– Когда сплю и умываюсь, сэр.

В зале суда послышался смех.

Мейсон подождал, пока смех затихнет.

– Вы считаете, что в очках вы лучше видите? – спросил он.

– А по-вашему, я ношу их для красоты? – огрызнулась свидетельница.

Судья Кейт постучал молотком.

– Свидетельница, отвечайте по существу, – предупредил он, – и оставьте при себе ваше остроумие.

– Тогда пускай и он спрашивает по существу, ваша честь, – сердито парировала та.

– Продолжайте, мистер Мейсон, – сказал судья, слегка улыбнувшись.

– Вы хорошо видите в очках, миссис Мейнард?

– Конечно.

– А без очков?

– Естественно, хуже.

– Какие неудобства причиняет вам ваше слабое зрение? – спросил Мейсон.

– Никаких. Просто без очков я хуже ориентируюсь.

– Возьмем, к примеру, часы на противоположной стене зала. Вы можете сказать, который теперь час?

– Конечно.

– А теперь снимите очки и посмотрите на эти часы. Вы видите стрелки?

– Одну минуту, – вмешался Гамильтон Бергер. – Ваша честь, мне кажется, высокому суду ясно, к чему клонит господин адвокат, но у него нет оснований задавать подобные вопросы. Прежде чем проводить подобные эксперименты, необходимо доказать, что в тот период времени, о котором свидетельница дает свидетельские показания, на ней не было очков.

– Но я была в очках, – заявила миссис Мейнард. – Я не снимала их ни на минуту, и я…

– Я прошу высокий суд, – обратился к судье Мейсон, – предоставить мне право получить от свидетельницы ответ на заданный мною вопрос. Я считаю крайне важным установить, насколько хорошо видит свидетельница без очков.

Судья Кейт помедлил, затем спросил:

– Миссис Мейнард, вы не согласитесь ненадолго снять очки?

– Почему бы нет.

Она сняла очки и, держа их в руках, взглянула на судью.

– Ну а теперь, – сказал Мейсон, – не могли бы вы сказать, который час показывают стрелки на часах, что висят на противоположной стене?

Свидетельница моргнула здоровым глазом.

– Ну что ж, если хотите знать, то без очков я слепа как сова. Постойте. Я ведь дала присягу. Я не имела в виду, что я и в самом деле слепа, я только хотела сказать, что без очков я вижу очень плохо. Но, уверяю вас, все то время, что я находилась в автобусе по дороге от Лос-Анджелеса до Сакраменто, я была в очках. Я не снимала их ни на минуту.

– Понятно, – сказал Мейсон. – Наденьте, пожалуйста, ваши очки, миссис Мейнард. Поскольку вы без них как без рук, полагаю, что у вас имеется еще одна пара?

– Что вы хотите этим сказать?

– Что вы держите запасные очки в сумочке, которая сейчас лежит у вас на коленях, на тот случай, если очки разобьются.

– А с чего они должны разбиться? – удивилась свидетельница. – Очки ведь не шины. Они не имеют привычки лопаться на вас. Никто не носит с собой запасных очков.

– Так вы хотите сказать, что у вас только одна пара?

– Ну да. Мне их вполне хватает. Если нацепить сразу две пары, то вряд ли вы станете лучше видеть. По-моему, как раз наоборот.

– Но разве ваши очки ни разу не разбивались и не ломались?

– Нет.

– Значит, двадцать второго сентября ваши очки были в полном порядке?

– Да.

– И это были те же самые очки, что и сейчас?

Свидетельница смутилась.

– Так это те же самые?

– А с чего вы взяли, что это другие?

– Ни с чего, – ответил Мейсон. – Я спрашиваю вас, миссис Мейнард, те ли это очки?

– Да.

– Тогда скажите, – небрежным тоном спросил Мейсон, – как могло случиться, что двадцатого числа вы относили эти очки в починку в мастерскую к Карлтону Б. Рэдклиффу, чтобы заменить в них стекла?

На мгновение показалось, что свидетельница не могла бы удивиться сильнее, даже если бы Мейсон неожиданно ударил ее.

– Ну, – подстегнул ее Мейсон, – отвечайте на вопрос.

Миссис Мейнард осмотрелась вокруг, словно хотела незаметно скрыться со свидетельского места. Потом облизнула губы и сказала:

– Я относила в починку другие очки.

– Вот как, – сказал Мейсон, – но раз у вас нет запасных, то какие же очки тогда вы относили в починку?

– Одну минуту, – вмешался Гамильтон Бергер, давая возможность свидетельнице взять себя в руки. – Я считаю этот вопрос не относящимся к делу. В конце концов, в деле ничего не сказано об очках миссис Мейнард и…

– Возражение отклоняется, – перебил его судья, не сводя внимательного взгляда со свидетельницы и жестом прося окружного прокурора сесть. – Давайте посмотрим, что на это скажет свидетельница. Миссис Мейнард, вы можете ответить на заданный вопрос?

– Почему же нет?

– Тогда, пожалуйста, ответьте.

– Видите ли… я полагаю, что не обязана отчитываться во всех своих поступках.

– Вам задали вопрос, – сказал судья Кейт, – какие очки вы относили в починку, если у вас нет запасных?

– Это были очки моего друга.

– Что это за друг?

– Я… я… Это вас не касается.

– Так вы будете отвечать на мой вопрос?

Гамильтон Бергер вскочил со своего места.

– Ваша честь! – заявил он. – Я протестую. Это уводит нас в сторону. Свидетельница вполне определенно заявила, что на ней были очки весь тот период времени, о котором она дает показания. Но господин адвокат пытался продемонстрировать нам, что случилось бы, если бы очков на ней не было. А теперь он намерен увести нас еще дальше в сторону.

– Я пытаюсь доказать, – сказал Мейсон, – что в интересующий нас период времени свидетельница была без очков.

– Ну что ж, – постановил судья, – полагаю, что у адвоката свой резон. И если у него есть доказательства, что свидетельница была в автобусе без очков, он имеет право их предъявить.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Гамильтон Бергер. – Но свидетельница сообщила ему все, что могло иметь отношение к делу.

– Я не считаю, что должен принять возражение в отношении этого предмета, – подытожил судья Кейт. – Нам понятно, к чему вы клоните, мистер Мейсон, и если у вас имеются доказательства того, что в интересующий нас период, но никак не в любое другое время, свидетельница не носила очков или по какой-то причине не могла их носить, то они будут сочтены уместными.

– Я хочу лишь одного: высказать недоверие показаниям свидетельницы, – объявил Мейсон.

– Тогда вам придется высказать недоверие в отношении значительной части показаний свидетельницы – итак, вопрос в том, была или не была она в очках в интересующее нас время, и никак не позже. Приступайте.

– Когда вы впервые увидели обвиняемую, – обратился Мейсон к свидетельнице, – на ней была надета густая вуаль?

– Да, сэр.

– Вуаль не давала вам возможности разглядеть ее лицо?

– Нет, сэр. Для этого она и предназначена. Поэтому дама и надела вуаль.

– Но когда она вышла из туалетной комнаты на автобусной станции в Бейкерсфилде, вуали на ней уже не было?

– Совершенно верно.

– Тогда почему вы решили, что особа, которую вы потом видели, была той самой женщиной в вуали, которая вошла в туалетную комнату?

– Ну… вероятно, я определила это по ее одежде.

– Вы могли бы описать ее одежду?

– Подробно я не помню… Но я уверена, что это была та самая женщина, вот и все.

– Но ведь вы не можете сказать, сколько женщин находилось тогда в туалетной комнате?

– Н-нет.

– Вы просто увидели женщину в вуали, которая вошла внутрь, а потом увидели обвиняемую, которая вышла из туалетной комнаты, и по каким-то одной вам понятным причинам определили, что это одна и та же персона?

– Я знаю, это была одна и та же женщина.

– Откуда?

– Я ее узнала.

– Как?

– По одежде.

– И как она была одета?

– Видите ли, сейчас я уже не припомню, как именно она была одета тогда, могу сказать только приблизительно. Но я точно знаю, во что была одета я, и мне запомнилось, что ее одежда походила на мою. Мы об этом говорили, когда…

– Вы уже рассказывали об этом прокурору, – напомнил ей Мейсон, – но можете вы точно описать, во что была одета обвиняемая?

– Только благодаря тому, что я помню, что ее одежда была того же самого цвета, что и моя, и мы говорили с ней об этом, и потому что я знаю, как была одета я…

– Я вас спрашиваю, – перебил ее Мейсон, – можете ли вы по памяти описать, как именно была одета обвиняемая?

– Но если я опишу вам ее одежду, вы захотите узнать, помню ли я, во что именно была одета женщина, сидевшая впереди меня, а потом – во что была одета женщина, сидевшая позади меня, и, когда я не смогу вам на это ответить, вы выставите меня круглой идиоткой, да?

Зал разразился взрывом хохота.

Судья Кейт постучал молотком по столу, требуя тишины, однако он не смог скрыть улыбки, когда обратился к Мейсону и сказал:

– Продолжайте.

– Значит, вы не помните, во что была одета обвиняемая?

– Я лишь помню, что мы с ней говорили о том, что наша одежда схожего цвета. И если вы хотите знать, во что была одета я, то я…

– Нет, я не хочу, – перебил ее Мейсон, – я просто пытаюсь установить факт, помните ли вы, во что была одета обвиняемая.

– Я этого не помню.

– Тогда как вы можете быть уверены, что та женщина под темной вуалью, что вошла в туалетную комнату, и есть наша обвиняемая?

– Она, а кто же еще? Она и вышла… я не могу вспомнить, во что именно она была одета, но я знаю, что та женщина, что вышла из туалетной комнаты без вуали, и была той самой особой, что вошла туда под вуалью. Я могу в этом поклясться.

– Ну а если вы ошибаетесь и очков на вас тогда не было, то тогда вы не могли бы точно определить это, не так ли?

– Я была в очках.

– Но если бы вы были без очков, то вы бы этого не смогли определить?

– Не смогла бы.

– Благодарю вас, – сказал Мейсон. – У меня все.

– У обвинения больше нет свидетелей, – объявил Гамильтон Бергер.

Судья Кейт и многие служащие судебной канцелярии, забежавшие в зал суда, чтобы послушать, как Мейсон будет допрашивать миссис Мейнард, были явно разочарованы заявлением прокурора.

– Суд объявляет десятиминутный перерыв, – произнес судья Кейт, – после чего начнется допрос свидетелей защиты.

– Боже мой, Перри, – тихо сказал Пол Дрейк адвокату во время перерыва, – разве можно устраивать цирк из слушания дела об убийстве?

– Еще как можно, – сказал Мейсон. – У окружного прокурора достаточно улик, чтобы обвинить мою клиентку в преднамеренном убийстве, если не будет защиты. И теперь мы находимся перед дилеммой – вызывать нам миссис Фарго в качестве свидетельницы или нет.

– И то и другое плохо?

– Просто ужасно, – сказал Мейсон. – Если мы не вызовем ее как свидетельницу, то это сделает судья. Если мы вызовем ее, то она попытается изменить свое алиби и окончательно утопит себя. Единственный ее шанс – рассказать все как на духу. Но по непонятной мне причине именно об этом она и избегает говорить.

– А что, собственно, произошло?

– Она намеревалась ехать этим самым автобусом, чтобы повидаться с матерью, однако перед самым отъездом разругалась с мужем. Он присвоил часть ее личных денег, которые она унаследовала после смерти своего богатого дядюшки, и, полагаю, этот Фарго плутовал со счетами, в результате чего присвоил порядка двадцати пяти – тридцати тысяч долларов. Я думаю, миссис Фарго поймала его с поличным и, вероятно, пригрозила рассказать все полиции. И тогда Фарго запер ее в спальне и держал там все то время, что я находился в доме, делая вид, будто собираюсь купить его. Я думаю, что Фарго решил навострить лыжи и смыться.

– А потом, ты полагаешь, между ними произошла драка? – спросил Пол Дрейк.

– Потом, я полагаю, Фарго открыл дверь спальни и, видимо, попытался задушить жену, а она, вероятно, схватила нож и заколола его, не намеренно, а ударив вслепую в целях самозащиты. Она ударила Фарго ножом в шею, перерезала артерию, опомнилась и в ужасе бросилась вниз по лестнице, вскочила в машину и помчалась, думая, что если успеет на этот автобус, то тем самым обеспечит себе алиби. Я полагаю, что она действительно хотела вначале лететь на самолете шестичасовым рейсом, но поездка автобусом, как она считала, давала ей больше шансов для алиби. Я думаю, она позвонила матери, чтобы подтвердить версию с автобусом.

– А вдруг, если ты вызовешь ее в качестве свидетельницы, она станет излагать твою версию? – сказал Дрейк. – Это будет квалифицировано как факт самозащиты и…

– И тот факт, что она пыталась обеспечить себя фальшивым алиби и дала письменные показания, чтобы подкрепить его, безнадежно восстановит против нее публику. Существует какая-то причина, по которой она не желает говорить правду. Если бы только я знал, что это за причина, и заставил ее давать показания, у меня бы появился шанс.

– Может, она пыталась защитить сына?

– Нет. Какое-то время я тоже так считал, но теперь понял, что причина в другом. Тут что-то кроется.

– А ты не можешь заставить ее рассказать тебе всю правду?

– Нет.

– А почему бы тебе самому не рассказать судье, как ты представляешь себе все случившееся?

– Если бы я знал причину, по которой она отказывается говорить правду, я мог бы это сделать. А так я могу лишь утопить ее еще глубже. Публика решит, что я сочинил для нее складную историю, а на самом деле это она пришила мужа, чтобы получить страховку.

– Большая страховка?

– Двадцать пять тысяч долларов. Ровно столько, сколько присвоил ее муженек.

– Страховка составлена в ее пользу? Она получит проценты или всю сумму?

– Всю сумму.

– Тебе есть над чем поломать голову, Перри! – посочувствовал Пол Дрейк.

– Еще как! – согласился Мейсон. – Единственное утешение, что это всего лишь предварительное слушание. Если я смогу бросить тень на показания этой чертовой куклы Мейнард, я буду знать, как мне действовать перед судом.

– Ты хочешь попытаться освободить свою клиентку на предварительном следствии?

– Нет, – покачал головой Мейсон. – Я хочу позволить судье заставить ее давать показания. Я не решусь вызвать ее в качестве свидетельницы; я не решусь ни на что, пока она не расскажет мне, что именно произошло.

– А ты убежден, что ее алиби фальшивое?

– На все сто, – сказал Мейсон. – Окружной прокурор высказал резкое замечание насчет этого. Однако я постараюсь дискредитировать показания мадам Мейнард после того, как мы выведаем всю подноготную о ее очках. Заметь, у нее нет запасных очков, так что мы можем задействовать это. Я собираюсь вызвать на скамью свидетелей мистера Рэдклиффа и посмотреть, что он скажет.

Делла Стрит подошла к Мейсону и сказала:

– Шеф, я могу добавить к делу еще одну улику.

– Что?

– Миссис Ингрем пользуется теми же духами, что и ее дочь.

Мейсон переварил информацию.

– Не думаю, что нам это поможет, но все равно факт любопытный. Однако Кларк Селлерс утверждает, что конверт, в котором лежали деньги, был надписан рукой Миртл Фарго. Однако та божится, что не надписывала конверт и не посылала мне денег и… А вот и судья.

Судья Кейт занял свое место и обратился к адвокату:

– Есть свидетели со стороны защиты?

– Да, ваша честь. Я хочу вызвать одного свидетеля.

Физиономия окружного прокурора просияла от предвкушения перекрестного допроса миссис Фарго, однако Мейсон сказал:

– Мистер Карлтон Б. Рэдклифф, владелец оптической мастерской, вызванный повесткой в суд со стороны защиты, будьте любезны занять свое место.

Сдавленный, хриплый крик разорвал тишину.

Все находящиеся в зале повернулись к тому месту, где находилась миссис Мейнард, резко вскочившая на ноги.

– Вы не посмеете! – выкрикнула она. – Вы не смеете соваться в мою личную жизнь и вытаскивать…

Судья Кейт постучал молотком.

– Тихо! – потребовал он. – Соблюдайте порядок в зале! Зрителей попрошу сохранять тишину. Права всех сторон будут соблюдены надлежащим образом.

Миссис Мейнард покачнулась и, судорожно закашлявшись, тяжело опустилась на стул.

Нахмурившись, Мейсон задал мистеру Рэдклиффу несколько предварительных вопросов, затем спросил:

– Вы являетесь дипломированным и квалифицированным оптиком, сэр?

– Совершенно верно!

– И вы знакомы с миссис Мейнард, свидетельницей, которая только что давала показания по этому делу?

– Да, сэр, знаком.

– Скажите, пожалуйста, вы видели миссис Мейнард двадцать первого сентября сего года?

– Нет, сэр, не видел.

– Значит, не видели? – переспросил Мейсон. – А двадцатого?

– Тоже нет.

– А разве она не отдавала вам в починку свои очки?

– Да сэр, отдавала.

– И когда же?

– Двадцать второго сентября.

– Двадцать второго! – удивился Мейсон.

Мейсон повернулся к судье:

– Я прошу суд принять во внимание некоторые обстоятельства. Несмотря на то что свидетель не выказал явной враждебности к следствию, он отказался дать показания на том основании, что обязан соблюдать интересы своих клиентов, и заявил, что будет отвечать только на прямые вопросы и только в том случае, если его вызовут в суд.

– Очень хорошо, – сказал судья Кейт, заинтересованно подавшись вперед.

– Так в котором часу вы видели миссис Мейнард двадцать второго сентября? – продолжил допрос оптика Мейсон.

– Примерно в восемь утра.

– Ваш магазин был открыт в восемь утра?

– Нет, сэр, но я живу прямо над магазином в том же доме. Миссис Мейнард позвонила мне в восемь утра и сказала, что у нее срочный заказ и что она хотела бы знать, как скоро я смогу выточить пару линз.

– И что вы ей ответили?

– Я ответил, что вряд ли успею до завтрашнего дня, и она попросила меня доставить ей очки, как только я починю их.

– И это было в восемь утра?

– Да, плюс-минус пара минут. Я как раз сел завтракать. Я всегда завтракаю в восемь часов.

– После чего она сама принесла вам очки?

– Нет. Их доставил посыльный спустя несколько минут.

– Кто был этот посыльный?

– Какой-то паренек. Я его раньше не видел. Очки были завернуты в бумагу.

– А когда вы отослали миссис Мейнард очки с новыми линзами?

– Двадцать третьего, как и обещал.

– Если я вас правильно понял, – торжественно начал Мейсон, – миссис Мейнард отослала вам свои очки в начале девятого утра двадцать второго сентября и получила их обратно только на следующий день. Следовательно, если у нее нет запасных очков, то двадцать второго сентября она была без очков. Я полагаю, вы можете задавать свои вопросы, мистер Бергер.

– Одну минуту, – возразил свидетель. – Но двадцать второго сентября ничто не мешало миссис Мейнард быть в очках. Очки, которые она отдала мне в починку, принадлежали не ей!

– Не ей! – воскликнул Мейсон, пытаясь скрыть разочарование.

Окружной прокурор просиял победоносной улыбкой.

– Нет, сэр, – подтвердил Рэдклифф, – это были совсем другие очки.

– Вы в этом уверены?

– Разумеется, уверен. Эти очки принадлежали человеку значительно более старшего возраста. Они изготовлены совсем по другому рецепту, чем очки миссис Мейнард.

– Вы хотите сказать, – спросил Мейсон, – что знаете рецепт очков миссис Мейнард?

– Нет, но мне достаточно одного взгляда на ее глаза, чтобы определить, что это были не ее очки. У миссис Мейнард большие зрачки и чистый глазной белок, что характерно для близорукости, или миопии. А те очки были от дальнозоркости и принадлежали человеку лет эдак шестидесяти.

– Вы можете определить возраст человека по его очкам?

– Разумеется. По очкам можно многое узнать об их владельце. Эти очки, вероятно, принадлежали человеку славянского происхождения. Я бы сказал, что, скорее всего, это был мужчина, судя по размерам носа. Нос у него, можно сказать, картошкой…

– Не могли бы вы просветить нас, – сказал Мейсон, явно раздраженный тем, что триумф, который, казалось, уже был у него в руках, вдруг начал ускользать, – как вы могли определить, что очки принадлежали человеку славянской наружности, лишь взглянув на них?

– Видите ли, я же не сказал, что я в этом уверен. Я сказал «вероятно», – возразил свидетель. – Кроме диоптрий линз, существуют еще форма, стиль и конструкция оправы. Например, ширина переносицы у тех очков указывала на картофелеобразную форму носа, а поддерживающие оправу на ушах короткие дужки – приблизительно трех с половиной дюймов – свидетельствовали о том, что владелец очков обладает типом черепа, характерным для славян. У прочих типов расстояние от ушей до глаз больше. Средняя длина дужки составляет четыре – четыре с половиной или даже пять дюймов. Вдобавок могу сказать, что левое ухо у этого человека примерно на полдюйма выше, чем правое. Более того, на наружной поверхности стекла имелись параллельные царапины, что говорит о том, что их владелец довольно часто снимал очки и клал их стеклами вниз на стол. Обычные частицы пыли не оставляют царапин на оптическом стекле, но если очки класть на твердую поверхность, на которой лежит пыль и, возможно, частицы песка, то поверхность стекол почти наверняка окажется поцарапанной. Это прежде всего касается таких очков, как эти, которые имеют внутреннюю кривизну в десять диоптрий и поэтому слишком выпуклы, так что, если их класть стеклами вниз на стол, они непременно поцарапаются. Средняя внутренняя кривизна линз составляет шесть диоптрий.

– И вы определили все это по одним только очкам?

– Да, сэр. По очкам и оправе.

– А почему они вас так заинтересовали? – спросил Мейсон.

– Потому что в этом состоит моя профессия.

– И что вы сделали с этими очками?

– Заменил линзы и отправил с посыльным утром двадцать третьего миссис Мейнард по ее лос-анджелесскому адресу.

– Полагаю, у меня все, – произнес Мейсон.

– На этом и закончим, – объявил окружной прокурор, широко улыбаясь. – У меня тоже нет вопросов.

– Есть у вас другие свидетели? – спросил судья у Мейсона.

Мейсон покачал головой:

– При данных обстоятельствах, ваша честь, мы, возможно, не станем вызывать других свидетелей защиты. Мы не станем возражать, если суд примет решение допросить обвиняемую. Но поскольку близится время перерыва, я бы предпочел, чтобы слушание этого дела было отложено до завтра.

Окружной прокурор подскочил словно ужаленный.

– Мы возражаем против переноса слушания дела на завтра…

– Возможно, завтра я вызову обвиняемую давать свидетельские показания, – прервал его Мейсон.

Бергер откашлялся.

– В таком случае я беру назад свое возражение, – произнес он. – Мы не возражаем против переноса слушания дела на завтрашнее утро.

– Вот и прекрасно. Значит, завтра в десять, – провозгласил судья Кейт. – Суд объявляет перерыв.