Потеря Нижнего Новгорода московскими князьями в начале 40-х гг. XIV в. и причины этого. Смута суздальских князей в Нижнем Новгороде в начале 60-х гг. XIV в. Споры исследователей относительно ее хронологии. Вмешательство Москвы в конфликт суздальских князей. Поездка Сергия Радонежского в Нижний Новгород. Трудности ее датировки. Устройство Сергием церковных дел в Нижнем Новгороде. Его знакомство с Дионисием Суздальским. Участие Сергия в устройстве брака великого князя Дмитрия Ивановича. Основание Георгиевской пустыни на Клязьме

После миротворческой поездки в Ростов преподобный посетил в 1365 г. Нижний Новгород. Пристальное внимание московского правительства к событиям, происходившим в этом городе, было далеко не случайным.

В отечественной историографии сложилась давняя устойчивая традиция изображать объединение русских земель как непрерывное последовательное поглощение Москвой одного за другим отдельных русских княжеств. Однако вряд ли с этим можно полностью согласиться. Процесс объединения страны был длительным и весьма сложным – на всем его протяжении московские князья не только приобретали, но подчас и теряли некоторые территории, ранее принадлежавшие им. Особенно показателен в этом плане пример с Нижним Новгородом.

В литературе считается, что этот важный в стратегическом отношении город при слиянии Оки с Волгой был присоединен к Москве лишь в 1392 г. Подтверждение этому находим в Рогожском летописце. Под этим годом помещено известие, что сын Дмитрия Донского Василий I «поиде въ Орду къ царю къ Токтамышу и нача просити Новагорода Нижняго… Безбожныи же татарове взяша и сребро многое и дары великии, и взя Нижнии Новъград златом и сребром, а не правдою».^[309]

Но из имеющихся в распоряжении исследователя источников выясняется, что этот город принадлежал московским князьям гораздо раньше. Прямое указание на это находим под 1311 г. в Софийской Первой и Новгородской Четвертой летописях: «Князь Дмитрий Михаиловичь Тферьскый собравъ воя многи, и прииде ратию на Новъгородъ Нижний на князя Юрия (Московского. – Авт.), и не благослови его митрополитъ столомъ въ Володимери, онъ же стоявъ 3 недели, възвратися въ землю свою».^[310] Таким образом, оказывается, что в 1311 г. в Нижнем Новгороде сидел князь Юрий Данилович Московский.^[311] Следующее по времени свидетельство о московских владениях в этих краях относится к 1320 г., когда летописец сообщает о смерти брата Юрия – Бориса Даниловича и его погребении в соборном храме Владимира-на-Клязьме.^[312] Сохранившаяся копия первой четверти XVIII в. с памятного листа, лежавшего на гробнице Бориса Даниловича, сообщает, что он был «в Нижнем Новъгороде на уделном своем княжении».^[313] Наконец, известно о существовании московских владений в Нижнем Новгороде в 1340 г. Рассказывая под этим годом о кончине 31 марта московского князя Ивана Даниловича Калиты и его похоронах 1 апреля, Рогожский летописец уточняет: «Сына же его князя Семена не бысть на провожении отца своего, бяше бо былъ въ то время въ Новегороде въ Нижнемъ».^[314]

Из вышеприведенных свидетельств видно, что московские князья обладали землями в Нижнем Новгороде уже в первой половине XIV в. на протяжении по крайней мере тридцати лет, вплоть до 1340 г. Но вскоре ситуация коренным образом изменилась. Уже под следующим, 1341 г. все тот же Рогожский летописец отметил: «Того же лета седе въ Новегороде въ Нижнемь на Городце на княжении на великомъ Костянтинъ Васильевичь Суждальскы».^[315] Однако вокняжение суздальского князя в Нижнем Новгороде все же не обошлось без конфликта. Под 1343 г. Рогожский летописец сообщает: «князь великии Семенъ Ивановичь сперъся съ княземъ Костянтиномъ Васильевичемъ Суждальскимъ о княжении Новагорода Нижняго и поидоша во Орду и яшася бояре новогородскыи и городечьскыи за князя Семена Ивановича, да съ нимъ и въ Орду поидоша. И бысть им въ Орде судъ крепокъ и достася княжение Новгородское князю Костянтину и выдаша ему бояръ, и приведени быша въ Новъгородъ въ хомолъстехъ и имение ихъ взя, а самехъ повеле казнити по торгу водя».^[316]

Каким образом Нижний Новгород достался в 1341 г. Константину Васильевичу Суздальскому? Это могло произойти как военным, так и мирным путем. Но первый из вариантов отпадает, так как ни одна из русских летописей не сообщает о каких-либо боевых столкновениях в это время между московскими и суздальскими князьями.

По мнению В. А. Кучкина, переход Нижнего Новгорода под власть суздальского князя был связан с тем, что Семен Гордый получил великое княжение Владимирское в урезанном виде: в 1341 г., то есть спустя год после смерти Ивана Калиты, хан выделил из него особое Нижегородское княжество, переданное князю Константину Васильевичу Суздальскому. Таким образом, по его мысли, Орда стремилась избежать чрезмерного усиления московских князей. Тем самым складывалась ситуация, аналогичная той, что была в 1328 г., когда после подавления тверского восстания 1327 г. великое княжение было поделено между Иваном Калитой и Александром Васильевичем Суздальским. А. А. Горский, в целом соглашаясь с этим предположением, все же замечает, что Рогожский летописец, хотя и говорит о посажении Константина Васильевича в Нижнем Новгороде «на княжении на великомъ»,^[317] в последующих упоминаниях этого князя эпитета «великий» по отношению к нему не употребляет.^[318]

От себя добавим, что при таком объяснении остаются невыясненными два вопроса. Что мешало хану Узбеку разделить великое княжение годом раньше, когда к нему приехал Семен Гордый после смерти отца? Что подвигло нижегородских и городецких бояр «яшася» за Семена и идти вместе с ним в Орду, если раздел великого княжения был санкционирован самим ханом (хотя к тому времени и умершим), чьи действия не подлежали даже обсуждению?

Тем самым появляется необходимость поиска иных причин того, каким образом Нижний Новгород достался суздальским князьям. Практика того времени подсказывает, что подобное положение могло сложиться вследствие брака, когда за невестой давали приданое. Это предположение заставляет обратиться к семейной жизни Семена Гордого.

Мы уже говорили, что великий князь был женат трижды. Московский летописный свод конца XV в. под 1333 г. помещает сообщение о его первом браке: «Тое же зимы жени-ся князь Семенъ Иванович на Москве, приведоша за него княжну из Литвы именемъ Аигусту, а во крещеньи нарекоша ю Анастасию, а князь Семенъ тогда бе седминатцати летъ». От этого союза у Семена Гордого родились, кроме дочери Василисы, вышедшей в 1349 г. за князя Михаила Васильевича Кашинского, двое сыновей: Василий и Константин. Первый из них родился в 1337 г., но уже на следующий год скончался. Второй сын, Константин, родился летом 1341 г., но жил еще меньше – «да того же дни и умре», – уточняет Рогожский летописец.^[319]

Спустя три с половиной года после этого, весной 1345 г., скончалась и первая супруга великого князя: «Марта 11 пре-ставися великая княгиня Настасья Семенова в черницах и въ схиме и положена бысть в церкви въ Спасе на Москве». Поскольку Семену срочно требовался наследник, летом того же 1345 г. он женился на дочери князя Федора Святославича (из смоленского княжеского дома). Но этот брак оказался бездетным, и под 1346 г. московский летописец сообщает, что «тое же зимы князь великы Семенъ отсла княгиню свою Еупраксию къ отцу ея ко князю Федору Святославичю на Волокъ». Воскресенская летопись уточняет, что позже она вышла замуж вторично: ее отец «князь же Феодоръ даде ея за князя Феодора Фоминского».^[320]

Некоторые историки полагали причиной развода великого князя с Евпраксией ее бесплодие. Однако из родословия князей Фоминских выясняется, что она все же имела детей от второго мужа. Так, Летописная редакция родословных книг, восходящая к 40-м гг. XVI в., уточняет подробности: «И за большого князя Федора за Красного князь великий Семен Иванович дал свою великую княиню Еупраксею, а родом смольнянка. И у князя Федора с тою княинею детей: князь Иван Сабака, а другой князь Борис Вепрь, а третей князь Иван Уда, а четвертой Иван Крюк». Поскольку и Семен Гордый в следующем браке имел детей, становится понятно, что причиной развода являлось не бесплодие одного из супругов, а нечто другое. Развернутый рассказ об этих событиях содержит Румянцевская редакция родословных книг, сообщающая в главе о Фоминских следующее: «А князь Федор Святославич был на вотчине на Вязьме да на Дорогобуже, а как князь великий Семион Гордой женился у князя Федора у Святославича, и князь великий его перезвал к собе, а дал ему в вотчину Волок со всем. И великую княгиню на свадьбе испортили, ляжет с великим князем, а она ся покажет великому князю мертвец, и князь великий великую княгиню отослал к отцу ее на Волок, а велел ее дати замуж. И князь Федор Святославич дал дочь свою замуж за князя Федора за Красново за Большово за Фоминского. А у князя Федора с тою княгинею были 4 сыны: 1. Михайло Крюк, 2. Иван Собака, 3. Борис Вепрь, 4. Иван Уда».^[321]

Как бы то ни было, но сразу после развода с Евпраксией московский князь в 1347 г. женился в третий раз. Московский летописный свод конца XV в. под этой датой помещает следующее сообщение: «Женися князь велики Семень Иванович во третьи, понятъ за ся княжну Марью Александровну Тферьскаго князя, а ездили по нее Андреи Кобыла да Олексеи Петрович Босоволков».^[322]

Рогожский летописец при описании этих событий добавляет одну весьма примечательную деталь, отсутствующую в московском летописании: «А женился князь великии Семенъ, оутаився митрополита Фегнаста, митрополитъ же не благослови его и церкви затвори, но олна посылали въ Царьгородъ благословениа просить».^[323] Весь парадокс этого добавления заключается в том, что митрополит Феогност не имел даже формального права запрещать великому князю жениться в третий раз: согласно церковным канонам, вступление в брак допускалось именно три раза, лишь четвертый считался незаконным. Поскольку среди исследователей русского Средневековья не все владеют достаточным знанием церковно-канонического права, покажем, как решался этот вопрос, на примере многочисленных браков царя Ивана IV. Известно, что он был женат семь раз: на Анастасии Романовне Захарьиной, Марии Темрюковне Черкасской, Марфе Васильевне Собакиной, Анне Алексеевне Колтовской, Анне Васильчиковой, Василисе Мелентьевой, Марии Федоровне Нагой. Первые три брака не встретили возражений у церковных властей, и лишь только по поводу следующего в 1572 г. собрался особый собор, разрешивший царю в виде исключения вступить в четвертый брак, но наложивший на него трехлетнюю епитимью. При этом особо оговаривалось, что из прочих людей, кто бы они ни были, никто да не дерзнет сочетаться четвертым браком, в противном случае будет предан проклятию.^[324]

И все же, несмотря на то что третий брак Церковью допускался и, судя по доступным нам материалам XVIXVII вв., не являлся редкостью на Руси, митрополит Феогност резко выступил против того, чтобы Семен Гордый женился в третий раз, и тому пришлось просить у константинопольского патриарха особого разрешения.

До самого последнего времени все предлагавшиеся объяснения^[325] представлялись малоубедительными. Определенный путь для решения этой загадки открывает обнаруженная А. В. Кузьминым запись в сборнике родословных материалов, находящихся в составе Ростовской летописи XVII в., в основу которой положен свод 1539 г. В нем находится список, возможно, с наиболее ранней редакции родословия князей Фоминских, где рассказывается об уже известном нам вторичном замужестве второй супруги Семена Гордого. Текст при переписке был немного искажен, но тем не менее сохранил ряд сведений, не встречающихся позднее: «Князь Константин Фоминский. А у князя Константина были три сыны: большой сынъ князь Феодоръ Красной, а другой князь Феодоръ Слепой, а третей князь Феодоръ Слепой же. И за того князя Феодора за Красного далъ князь великий Си-мионъ Московской свою великую княжну, а та великая княжна, суздалская княгини была. И от того князя Феодора Красного и от тое от его великие княгини родись от нею князь Иванъ Собака, а другой сынъ у них былъ Борисъ Вепрь, а третей сынъ у них былъ Иванъ Уда, а четвертый сынъ былъ у них Иванъ Кругъ…» (выделено нами. – Авт.)^[326]

Эта случайная оговорка о «суздальской княгине» позволяет выдвинуть предположение о том, что между первым и вторым браками Семена Гордого, возможно, существовал еще один – с неизвестной нам по имени суздальской княжной. Если это так, то последний по времени брак московского князя в 1347 г. с дочерью тверского князя оказывается уже не третьим, а четвертым по счету, что и объясняет столь резкую реакцию митрополита Феогноста. Правда, сразу следует заранее оговориться, что официально Семен Гордый был женат трижды. В случае с суздальской княжной речь может идти лишь об обручении. Но это сути дела не меняет – церковные правила фактически ставили знак равенства между обручением и браком, ибо свадьба в русском праве того времени распадалась на несколько самостоятельных актов.

Каждый из этих этапов сопровождался составлением особых документов: сговорной записи, в которой фиксировалось принципиальное согласие сторон и намечалась дата свадьбы; рядной грамоты, определявшей размеры и состав приданого; и венечной памяти, выдававшейся церковным начальством тому священнику, который должен был совершать таинство венчания. Судить о содержании подобных документов мы можем в основном по материалам XVI–XVII вв. Однако традиция их составления на Руси была весьма устойчивой и прослеживается на протяжении очень длительного времени – с XIII в. вплоть до 20-х гг. XX в. и, более того, возрождается уже в наши дни в форме брачных контрактов.^[327]

В нашем случае самым существенным является то, что сговорная запись помимо фиксации согласия сторон и срока свадьбы предусматривала и ответственность жениха за нарушение обещания жениться. «А не женюсь язъ, Тишина, на тотъ срокъ у Замятни да у Василья, – читаем в одном из подобных документов XVI в., – ино на мне, на Тишине, взять Замятне да Василью, по сей записи, сто рублевъ денег».^[328] Неустойка выплачивалась стороне невесты – отцу или ее братьям. Несомненно, такие же условия выставлялись и в более ранних по времени княжеских брачных соглашениях. Таким образом, можно предположить, что Нижний Новгород и Городец перешли от Семена Гордого к Константину Васильевичу Суздальскому в качестве своеобразного штрафа за то, что московский князь так и не женился на дочери последнего. По некоторым предположениям, ею была дочь Константина Васильевича Суздальского Антонида, выданная в 1350 г. замуж в Ростов за князя Андрея Федоровича.^[329] Запись Рогожского летописца о во-княжении князя Константина Васильевича в Нижнем Новгороде позволяет датировать обручение Семена Гордого на суздальской княжне 1341 г. Судя по всему, это произошло вскоре после того, как первая жена Семена Гордого Анастасия летом этого года родила сына Константина, скончавшегося в тот же день.^[330] Неудивительно, что в таких условиях московский князь, так и не дождавшийся долгожданного наследника, поневоле должен был задуматься о новом браке и продолжении рода. Что же касается дальнейшей судьбы его первой супруги, то она, очевидно, была типичной для подобных случаев – пострижение и удаление в монастырь. Думать так заставляет известие о ее кончине – она скончалась 11 марта 1345 г. «в черницахъ и въ скиме».^[331]

Еще одним косвенным свидетельством в пользу того, что сватовство и обручение Семена с суздальской княжной состоялось именно в 1341 г., служит известие о женитьбе «тое же зимы» брата Семена Гордого – Ивана Ивановича на дочери князя Дмитрия Брянского.^[332] Дело в том, что из практики последующего времени известно, что московские великие князья не давали жениться своим удельным братьям до тех пор, пока у них самих не рождался наследник (особенно характерен в этом плане пример Василия III, долго не имевшего сыновей). Вероятно, нечто подобное существовало и в XIV в. Очевидно, Иван Красный смог предпринимать какие-то шаги к своей женитьбе только после того, как к этому приступил его старший брат. Свадьба Ивана Красного состоялась, как мы знаем, зимой 1341 г. Что же касается матримониальных планов Семена, они оказались расстроенными. Нам остается лишь гадать, почему его помолвка так и не завершилась венчанием – то ли невеста не захотела выходить замуж при еще живой первой жене будущего супруга (хотя и постриженной в монахини), то ли слишком малым показалось московскому князю приданое. Как бы то ни было, сложилась ситуация, когда у великого князя все еще не было наследника, а у его брата мог вот-вот появиться долгожданный продолжатель московской династии.

Но брак удельного князя продолжался очень недолго. Уже через год летописец помещает известие о смерти жены Ивана Красного Феодосии зимой 1342 г. Стоит заметить, что это произошло после возвращения Семена Гордого из поездки в Орду.^[333] При этом укажем, что известия о смерти Феодосии нет в Московском летописном своде конца XV в., отразившем великокняжеское летописание. Все это заставляет поставить вопрос: нет ли определенной связи между смертью Феодосии, пробывшей в браке с Иваном Красным всего несколько месяцев, и отсутствием у Семена Гордого наследников мужского пола? Примечательно, что повторно Иван Красный смог вступить в брак лишь через три года, причем одновременно с великим князем, равно как и их младший брат Андрей. Под 1345 г. летописец поместил известие, что они «вси трие единаго лета женишася».^[334]

Для нас в этих рассуждениях важен итог – после долгих споров и проволочек, судебных разбирательств в Орде Семен Гордый все же вынужден был уступить несостоявшемуся тестю Нижний Новгород и Городец.

Получив Нижний Новгород, суздальский князь перенес сюда из Суздаля столицу своего княжения и начал деятельно заниматься ее обустройством. В 1350 г. он заложил здесь новый каменный Спасо-Преображенский собор, который был завершен спустя два года и для которого чуть ранее был отлит большой колокол.^[335] Прокняжив в городе 15 лет, Константин Васильевич скончался 21 ноября 1355 г.^[336] После него осталось четыре сына: Андрей, Дмитрий (в крещении Фома), Борис и еще один Дмитрий, по прозвищу Ноготь. При этом Нижний Новгород, будучи столицей княжества, пришелся на долю старшего из них – Андрея.

Переход города к нему был официально санкционирован в Орде зимой 1355/56 г., о чем известно из сообщения Рогожского летописца, что зимой, в начале 1356 г. «прииде изъ Орды князь Андреи Костянтонович и седе на княжение въ Новегороде въ Нижнемь».^[337]

Следующий раз нижегородский князь упоминается летописцем через три года. После смерти 13 ноября 1359 г. великого князя Ивана Красного встал вопрос: кто займет великокняжеский стол? В начале 1360 г. в Орду отправились «вси князи русьстии». Однако сыну Ивана Красного – новому московскому князю Дмитрию – было всего 9 лет, и тогдашний хан Наврус предпочел ему нижегородского князя Андрея. Но тот отказался от великокняжеского титула в пользу своего младшего брата Дмитрия, княжившего в Суздале, который 22 июня 1360 г. и стал великим князем Владимирским.^[338]

В литературе такой поступок Андрея Константиновича обычно объясняют тем, что он не имел склонности к государственной деятельности.^[339] Однако к истине, вероятно, все же ближе известие В. Н. Татищева, согласно которому Андрей отказался от ярлыка, зная, что хан желает «токмо дары великия ныне получить, а последи з Дмитрием (Московским. – Авт.) во вражду введет, и помня кресное целование к великому князю Иоанну, не польстися».^[340]

Последующие события показали прозорливость Андрея. Дмитрий Константинович сумел продержаться на владимирском столе всего два года. В 1362 г. московский князь Дмитрий получил ярлык на великое княжение и «въ силе велице тяжце въеха въ Володимерь и седе на великомъ княжении на столе отца своего и деда и прадеда». В следующем, 1363 г. князь Дмитрий Константинович предпринял попытку возвратить себе великокняжеский стол, занял Владимир, но смог прокняжить лишь несколько дней, после чего вынужден был бежать в Суздаль. Причиной столь поспешного бегства стало стремительное появление московской рати, которая выгнала Дмитрия Константиновича сначала из Владимира, а затем подошла к Суздалю. Здесь московские войска, опустошив окрестности, простояли «неколико днеи», после чего противники «взяша миръ межи собою».^[341] После заключения мира с Дмитрием Московским князь Дмитрий Константинович «поиде изъ Суздаля въ Нижний Новъгородъ к великому князю Андрею Констянтиновичю, къ старейшему брату своему». Что касается Дмитрия Московского, тот возвратился во Владимир. Такое сообщение имеется в Никоновской летописи. Она же приводит сведения об изгнании со своих княжений князей Дмитрия Галичского и Ивана Федоровича Стародубского, являвшихся союзниками Дмитрия Константиновича. Об изгнании галицкого князя знает и Рогожский летописец. Согласно Никоновской летописи, лишившись своих владений, «вси князи ехаша въ Новъгородъ Нижний къ князю Андрею Константиновичю, скорбяще о княжениахъ своихъ».^[342]

Но Андрей Константинович не стал вмешиваться в борьбу своего младшего брата за великое княжение, и между Москвой и Суздалем был заключен мир, который окончательно признавал великокняжеский стол собственностью московских князей.

Этот успех московской политики во многом стал возможен благодаря тому, что на стороне Москвы находился такой могущественный союзник, как глава Русской церкви митрополит Алексей. В годы малолетства великого князя Дмитрия Ивановича он фактически возглавлял московское правительство. Формально не вмешиваясь в борьбу русских князей за великое княжение, реально он поддерживал своего воспитанника. В частности, после смерти суздальского епископа Даниила в 1362 г.^[343] здешняя епархия стала вакантной. Однако митрополит Алексей, понимая, каким грозным оружием в борьбе соперников может стать поддержка Церкви, не спешил ставить на освободившееся место нового владыку. Лишь только после примирения между Москвой и Суздалем был решен вопрос о назначении нового епископа на суздальскую кафедру. Судя по Рогожскому летописцу, им стал епископ Алексей, которого митрополит поставил перед своим отъездом в Литву.^[344]

А вскоре в Нижнем Новгороде среди суздальских князей разразилась междоусобица, длившаяся на протяжении двух лет. К сожалению, описание связанных с ней событий довольно трудно для интерпретации в хронологическом плане. И хотя нам известна общая канва борьбы князей за нижегородский стол, отдельные ее этапы различными летописцами датируются по-разному.

Попытку разобраться в хронологии этих событий предпринял в свое время В. А. Кучкин,^[345] но она не может быть признана удачной. Выяснив, что различные летописные своды датируют интересующие нас события по-разному, для воссоздания хронологической картины ученый предпочел опереться в первую очередь на данные Рогожского летописца. Методологически решение взять за основу сведения наиболее раннего из дошедших летописных сводов выглядит на первый взгляд правильным. Правда, исследователь не учел того, что описание интересующих нас годов в этом источнике содержит явные неточности и повторы.

Укажем на некоторые из них. Так, под 1363 г. Рогожский летописец сообщает, что князь Дмитрий приехал в Нижний Новгород вместе с владыкой (имеется в виду суздальский епископ) Алексеем. Однако ниже, хотя и под тем же годом, он рассказывает, что перед своим отъездом в Литву «Алексеи митрополитъ поставилъ Алексея владыку в Суждаль». В этой связи появляется закономерный вопрос: мог ли последний действовать в качестве суздальского владыки еще до своего поставления митрополитом? О смерти суздальского епископа сообщается дважды – под 1364 и 1365 гг.^[346] К сожалению, разъяснения этих неточностей В. А. Кучкин не дал.

При этом историк проигнорировал данные позднейших летописей, содержащих порой уникальные, более нигде не встречающиеся известия. В частности, Никоновская летопись помещает сообщение о пострижении нижегородского князя Андрея Константиновича в иноческий чин, которое отсутствует в более ранних сводах.^[347] Все это свидетельствует о том, что для воссоздания любых событий исследователю необходимо привлекать всю совокупность имеющихся источников, включая как ранние, так и поздние летописи.

С учетом этого картина нижегородских событий представляется в следующем виде. В 1364 г. князь Андрей Константинович постригся в монахи. Хотя после этого нижегородский князь прожил еще почти год и умер лишь 2 июня 1365 г.,^[348] именно его пострижение стало исходным пунктом возникших вскоре разногласий среди суздальских князей по поводу дальнейшей судьбы его владений. По принципу старшинства наследовать Андрею должен был Дмитрий Константинович, однако свои претензии на нижегородский стол выдвинул его младший брат Борис.

Когда Дмитрий Константинович прибыл к Нижнему Новгороду вместе с матерью, княгиней Еленой, и суздальским владыкой Алексеем, оказалось, что в городе уже княжил его младший брат. Борис не пожелал уступить нижегородский стол Дмитрию, и тот вынужден был возвратиться обратно в Суздаль. Рогожский летописец датирует это известие 1363 г.^[349] Но поскольку оно помещено перед сообщением о поставлении Алексея в суздальские епископы, которое совершил в 1363 г. митрополит Алексей перед своим отъездом в Литву, становится ясно, что перед нами более позднее событие, ошибочно попавшее не на свое место. Предчувствуя, что спор за Нижний Новгород примет силовой оборот, Борис Константинович срочно приступил к укреплению города: «тое же осени князь Борис заложи городъ сыпати».^[350] Между тем Дмитрий Константинович, не надеясь на свои собственные силы, решил просить помощи у московского князя. Из Суздаля он направился «к Москве к великому князю Дмитрею Ивановичю просити себе на него (то есть Бориса. – Авт.) помочи».^[351]

Эта поездка Дмитрия Константиновича в Москву имела еще одну причину. По тогдашнему праву, все разногласия по вопросам наследования должны были разрешаться духовной властью, в данном случае – митрополитом Алексеем.

Однако последний вряд ли мог быть беспристрастным судьей. Дело заключалось в том, что, когда в начале 1340-х гг. Нижний Новгород с Городцом перешел от московских князей к суздальским, в церковном отношении эти земли по-прежнему оставались в составе митрополичьей области, которой управлял непосредственно сам митрополит. Таким образом, земли суздальских князей в церковном отношении фактически оказались под двойной юрисдикцией. Подобная ситуация встречалась на Руси и не вызывала особых противоречий, однако в случае с Нижним Новгородом между различными духовными властями возник серьезный конфликт. Выше мы говорили о том, что суздальский князь Константин Васильевич, получив Нижний Новгород, перенес в него столицу Суздальского княжества. Вместе с ним из Суздаля в Нижний Новгород перебрались и суздальские епископы. При этом сложилась парадоксальная ситуация – суздальскому владыке приходилось действовать на территории, формально подчиненной митрополиту всея Руси. Такое положение дел вызывало постоянные трения между митрополией и суздальскими епископами. До поры до времени митрополиты вынуждены были мириться с этим обстоятельством, но долго продолжаться это не могло.

Судя по всему, трения между митрополитом и суздальским владыкой относительно Нижнего Новгорода начались еще при Данииле, предшественнике Алексея на суздальской кафедре. Под 1351 г. Рогожский летописец сообщает: «Того же лета Фегнастъ митрополитъ благословилъ Данила владыку епископомъ Соуждалю и приатъ древнии свои санъ и просветися святительствомъ и служил обедню, пръвое литургисалъ на средокрестнои недели въ четверток».^[352] В данном отрывке речь идет о поставлении суздальского епископа. Казалось бы, ничего необычного в этом сообщении нет, однако наше внимание привлекает оборот летописца, что Даниил «приатъ древнии свои санъ». Обращение к аналогичному известию Московского летописного свода конца XV в. показывает, что речь идет здесь не о поставлении суздальского епископа, а о его возвращении на эту кафедру: «Феогностъ митрополитъ благослови Данила епископомъ на Суздаль, отлученъ бо бе некыя ради вины и тогда приятъ древнии свои санъ» (выделено нами. – Авт.).^[353] В этой связи можно предположить, что «вина» Даниила заключалась в том, что он явочным порядком пытался действовать на той территории Суздальского княжества, которая все еще оставалась под формальным управлением митрополита. Спор, очевидно, возник из-за церковных доходов, получаемых с Нижнего Новгорода.

Обращение Дмитрия Константиновича давало митрополиту Алексею удобный повод разрешить этот конфликт, и он решил вмешаться в спор суздальских князей. В 1364 г., согласно Рогожскому летописцу, «тое же осени приехаша въ Новъгородъ Нижнии отъ митрополита Алексея архимандритъ Павелъ да игуменъ Герасимъ, зовучи князя Бориса на Москву». Князь Борис отказался, но в ответ послы прибегли к самому сильному оружию, имевшемуся в их арсенале, – от имени митрополита они «церкви затвориша» в городе. Эти меры подействовали, и Борис вынужден был «посла бояръ своихъ на Москву». Однако добраться туда большинству бояр так и не удалось – по дороге их перехватил старший сын Дмитрия Константиновича – Василий Кирдяпа: «И наеха на нихъ князь Василеи Дмитреевичь въ нощь и овых из-нима». Избежать плена удалось лишь одному из бояр Бориса: «а Василеи Олексичь оутече на Москву».^[354]

Из сообщения В. Н. Татищева нам известен итог посольства Василия Алексича. Выслушав аргументацию стороны князя Бориса, «князь же великий Димитрей Ивановичь посла к ним (к Дмитрию и Борису Константиновичам. – Авт.) послы своя, чтобы ся помирили и поделились вотчиною своею».^[355] Но данное предложение Борисом Константиновичем так и не было принято. Согласно В. Н. Татищеву, «князь же Борис не послуша, бе бо им смутно епискупа Алексия».^[356] Суздальский епископ не случайно выступил на стороне Бориса Константиновича, понимая, что в случае победы князя Дмитрия его епископия может лишиться своего влияния в Нижнем Новгороде.

Смелость, с которой суздальский владыка Алексей советовал князю Борису не соглашаться на предложенный от имени Дмитрия Московского компромисс, была не случайной. Вмешательство в нижегородские события Москвы серьезно ослабляло позиции Бориса Константиновича, и последний решился противопоставить ему силу Орды, попытавшись выхлопотать у хана ярлык на Нижний Новгород. Правда, стоит сразу заметить, что Орда к этому времени уже потеряла значительную часть былого могущества. К началу 60-х гг. XIV в. она фактически разделилась на две части. На пространстве от Днепра до Волги всем заправлял знаменитый темник Мамай. Поскольку он не являлся потомком Чингисхана и не имел формального права на престол, ему приходилось использовать ханов-марионеток (до 1370 г. при нем ханом считался Абдулла). В заволжской части Орды, со столицей в Сарае, в начале 1360-х гг., царствовал Мурат. Но ханская власть здесь была чрезвычайно слабой, и, как в калейдоскопе, один хан сменялся другим.^[357] К одному из таких преемников Мурата направил свое посольство князь Борис Константинович. Расчет оказался верным. Московский летописный свод конца XV в. сообщает: «Тое же зимы прииде посолъ из Орды от царя Баирамъ Хози и от царицы Асанъ, и посадиша в Новегороде Нижнемъ на княженьи князя Бориса Костянтиновича».^[358]

В этих условиях для Дмитрия Константиновича борьба за Нижний Новгород, казалось, была уже проиграна. Хотя он формально и заручился поддержкой Москвы, та не спешила приходить ему на помощь. Причиной столь осторожного поведения московских властей стали два обстоятельства: во-первых, боязнь непосредственного столкновения с Ордой, а во-вторых, тесные связи Бориса с великим литовским князем Ольгердом, которому он приходился зятем. Возможная интернационализация конфликта из-за Нижнего Новгорода грозила Москве не только борьбой на два фронта, но и тем, что против нее могли выступить и другие русские князья, пока еще соблюдавшие нейтралитет и ожидавшие исхода схватки.

Положение исправил сын Дмитрия Константиновича Василий Кирдяпа. Узнав, очевидно, от захваченных им бояр князя Бориса о планах своего дяди, он решился идти в Сарай, чтобы хоть как-то противодействовать им. Это вполне ему удалось. Согласно Рогожскому летописцу, «тое же зимы прииде изъ Орды князь Василеи Дмитреевичь Суждальскыи отъ царя Азиза, а с нимъ царевъ посолъ, а имя ему Оурусъманды».^[359] С возвращением Василия Кирдяпы выяснилось, что власть в Сарае в очередной раз поменялась, и тем самым ярлык, данный предыдущим ханом Борису Константиновичу на Нижний Новгород, превратился в простую фикцию и никому не нужную бумажку. Это означало, что в реальности за Борисом в Орде никто не стоял. Но, чтобы окончательно заставить москвичей принять участие в борьбе на своей стороне, Василий Кирдяпа сделал еще один шаг. В Сарае он выпросил у нового хана ярлык своему отцу на великое княжение Владимирское. При этом он, разумеется, понимал полную невозможность для того вновь занять владимирский стол. Весь расчет строился на том, что Дмитрий Константинович, передав великокняжеский ярлык в Москву, заставит медлительных и осторожных москвичей начать активные действия.

Так в результате и произошло. Дмитрий Константинович, передав ярлык Дмитрию Московскому, «испросилъ и взялъ собе у него силу къ Новугороду къ Нижнему на брата своего князя Бориса».^[360] Одновременно, судя по материалам новгородского летописания, предприняла свои меры и митрополичья кафедра: «митрополитъ Алексей отня епископию Новогородьскую от владыки (суздальского. – Авт.) Алексея».^[361] Далее события развивались стремительно. После получения московской подмоги князь Дмитрий Константинович «еще къ тому въ своеи отчине въ Суждали събравъ воя многы, въ силе тяжце поиде ратию къ Новугороду къ Нижнему и егда доиде до Бережца (небольшой городок близ устья Клязьмы, на границе Нижегородского удела. – Авт.) и ту срете его братъ его молодъшии князь Борисъ съ бояры своими, кланяяся и покоряяся и прося мира, а княжениа ся съступая».

Все же триумф Дмитрия Константиновича оказался неполным – чтобы не раздражать литовского князя Ольгерда, на дочери которого был женат Борис, он вынужден был удовольствоваться лишь половиной Нижегородского княжества: «Князь же Дмитреи Костянтиновичь, не оставя слова брата своего, взяша миръ межу собою и поделишася княжениемь Новогородскымъ и воя распустиша, а иную силу назадь оувернуша, а самъ седе на княжении въ Новегороде въ Нижнемъ, а князю Борису, брату своему, вдасть Городець».^[362]

Конфликт между суздальскими князьями был разрешен к концу 1364 г., а к следующему, 1365 г. летописцы относят известие о поездке Сергия Радонежского в Нижний Новгород.

Поскольку Пахомий Логофет ничего не говорит о визите троицкого игумена в Нижний Новгород да и о других его подобных поездках (они его просто не интересовали, ибо не укладывались в тот канонический образ святого, который он создавал в «Житии»), сведения о данной миссии Сергия Радонежского мы можем почерпнуть из материалов русского летописания.

Под 1365 г. Софийская Первая летопись помещает следующее известие: «Тогды прииде (в Нижний Новгород. – Авт.) отъ великого князя Дмитрия Ивановича игуменъ Сергий, зовучи князя Бориса Костянтиновича на Москву; он же не поеха; игуменъ же Сергий затвори церкви».^[363]

Какова была цель визита Сергия? Ответ на этот вопрос дает Московский летописный свод конца XV в.: «Князь великы Дмитреи Ивановичь посла в Новъгород Нижнеи ко князю Борису Костянтиновичю игумена Сергея, зовучи его на Москву к себе, да смиритъ его съ братомъ его со княземъ Дмитреем, он же не поеде, игуменъ же Сергей затвори церкви в Новегороде» (выделено нами. – Авт.).^[364] Из этого уточнения становится понятно, что главной задачей Сергия должно было стать примирение двух братьев: Дмитрия и Бориса Константиновичей Суздальских.

Однако по каноническим правилам игумен монастыря не имел никаких прав единолично «затворять» церкви в отдельно взятом городе или местности. Правом налагать запрещение («интердикт») обладал только глава епархии или митрополит. Из известия Никоновской летописи выясняется, что Сергий в данном случае руководствовался не личными соображениями, а приказом митрополита Алексея и великого князя Дмитрия Ивановича: «В то же время от великого князя Дмитреа Ивановича прииде съ Москвы посолъ преподобный Сергий игуменъ Радонежский въ Новгородъ въ Нижний ко князю Борису Констянтиновичю, зовя его на Москву; он же не послуша и на Москву не поиде; преподобный же Сергий игуменъ по митрополичю слову Алексееву и великого князя Дмитреа Ивановича церкви вся затвори» (выделено нами. – Авт.).^[365]

Это сравнение известий трех летописных сводов вполне удовлетворительно отвечало на все возможные вопросы исследователей, и они не подвергали сомнению действия Сергия в Нижнем Новгороде до тех пор, пока В. А. Кучкин не обратил внимания на аналогичное известие Новгородской Четвертой летописи: «…тогда прииде посолъ отъ князя Дмитриа Ивановича, игоуменъ Сергии, зовуще князя Бориса на Москву, онъ же не поеха, они же церкви затвориша» (выделено нами. – Авт.).^[366] Употребленное летописцем выражение «они» четко указывало на то, что в закрытии нижегородских церквей участвовало по крайней мере два человека. Ответ на возникший вопрос историк нашел довольно быстро. В Рогожском летописце под 1363 г., то есть двумя годами ранее, помещено следующее сообщение: «Тое же осени приехаша въ Новгородъ Нижнии отъ митрополита Алексея архимандритъ Павелъ да игуменъ Гера-симъ, завучи князя Бориса на Москву, онъ же не поеха, они же церкви затвориша».^[367] Таким образом выяснилось, что непосредственными исполнителями интердикта являлись митрополичьи представители Павел и Герасим, а не Сергий Радонежский.^[368]

Отсюда В. А. Кучкин сделал вывод, что летописцами были механически соединены два разных события, одно из которых происходило в 1363 г., а другое относится к 1365 г. Очевидным является то, что наложение интердикта произошло лишь однажды. Выясняя, в каком году это могло произойти, В. А. Кучкин подметил, что и Софийская Первая, и Новгородская Четвертая летописи в качестве причины поездки Сергия Радонежского в Нижний Новгород указывают на действия митрополита Алексея: «а митрополитъ Алексей отня епископию Новогородскую отъ владыки Алексея»^[369] (имеется в виду Нижегородская епархия и местный владыка Алексей), тогда как в Рогожском летописце данного объяснения нет. Но, по мнению В. А. Кучкина, митрополит Алексей «ничего не мог отнимать» у суздальского епископа Алексея, ибо Нижегородская епархия не находилась под его началом: Нижний Новгород и Городец являлись частью диоцеза самого митрополита. Поскольку в более раннем Рогожском летописце этой «нелепицы» нет, становится очевидным, что достоверным является известие 1363 г. Что же касается сообщения 1365 г., оно, на взгляд историка, впервые появилось в русских летописях через несколько десятилетий после описываемых событий – в летописном своде 1423 г. митрополита Фотия, к которому в конечном счете восходят и Софийская Первая, и Новгородская Четвертая летописи. В отличие от них Рогожский летописец восходит к более раннему источнику. Тем самым выясняется, что при создании свода 1423 г. его составители переработали известие 1363 г. источника Рогожского летописца, ошибочно поставив его двумя годами позже и соотнеся с именем Сергия Радонежского, которое является позднейшей вставкой.^[370] Главный же вывод В. А. Кучкина заключался в том, что говорить о какой-либо поездке Сергия Радонежского в Нижний Новгород просто не приходится.

Данное заключение ученого вызвало полемику среди историков русского Средневековья. Так, Н. С. Борисов, признавая справедливость текстологического наблюдения В. А. Кучкина о грамматической несообразности выражения «они же церкви затвориша» применительно к игумену Троицкого монастыря, согласился с тем, «что более поздний летописец ошибочно перенес на Сергия деяние, совершенное Герасимом и Павлом. Ошибку одного летописца, как это часто бывало, „тиражировали“ последующие переписчики». Относительно же главного вывода В. А. Кучкина Н. С. Борисов продолжал настаивать на том, что речь по-прежнему должна идти о двух московских миссиях в Нижний Новгород – Герасима и Павла в 1363 г. и Сергия Радонежского в 1365 г. Что же касается закрытия церквей в Нижнем Новгороде, то интердикт был наложен лишь однажды – в 1363 г.^[371]

В отличие от Н. С. Борисова Б. М. Клосс посчитал, что в реальности в Нижний Новгород была направлена всего одна московская миссия – в 1363 г. Но при этом, пытаясь объяснить, каким образом при создании летописного свода митрополита Фотия (его он относит к 1418 г.) митрополичьи послы Павел и Герасим были заменены фигурой Сергия, он строит крайне сложную и противоречивую конструкцию. По его мнению, в состав посольства 1363 г. помимо архимандрита Павла и игумена Герасима входил и Сергий Радонежский. Поскольку «в своде 1418 г. проглядывается тенденция увековечить заслуги Сергия перед московскими князьями»,^[372] становится понятно, почему имена первых двух лиц были опущены, а Сергий действует один. При этой переработке эпизод был перенесен под 1365 г. Однако при этом исследователь сталкивается с другой трудностью – более ранний, чем летописный свод митрополита Фотия, Рогожский летописец, как мы уже убедились, ничего не знает об участии в посольстве Сергия, а полагает, что храмы в Нижнем Новгороде закрывали только Павел и Герасим. Это противоречие исследователь решает следующим образом: по его мнению, Рогожский летописец является тверской переработкой более ранней Троицкой летописи. Правда, и там при изложении эпизода 1363 г. встречаются лишь имена Герасима и Павла, но ничего не говорится о роли Сергия.^[373] Данный факт Б. М. Клосс объясняет тем, что писавший Троицкую летопись Епифаний Премудрый, выдвигавший на первый план «смирение» Сергия, хотя и знал об этом факте биографии преподобного, решил не упоминать о нем в своем летописном сочинении.^[374] Позднее, «около 1418 г. Епифаний написал ряд повестей для составлявшегося тогда же летописного свода митрополита Фотия. В них тема Сергия получила дополнительное звучание… первоначальное известие 1363 г. о приезде митрополичьих послов Павла и Герасима в Нижний Новгород было датировано 1365 г. и переделано таким образом, что единственным послом (но уже великого князя) стал Сергий Радонежский, позакрывавший все церкви города».^[375]

Как видим, в современной литературе нет единства мнений по поводу достоверности этого эпизода биографии Сергия. Причиной этих разногласий стало то, что исследователи не смогли разобраться в хронологических ошибках, содержащихся в русском летописании при изложении данных событий. Вся ошибка в хронологии вышла из-за того, что некоторые летописцы, не зная о пострижении князя Андрея в 1364 г., посчитали, что борьба за Нижний Новгород началась сразу после его кончины 2 июня 1365 г., и тем самым поставили связанные с этим события годом позднее, нежели они происходили в реальности. Очевидно, правильную хронологию содержит Симеоновская летопись, полагающая, что окончательно вопрос о нижегородском столе был разрешен к концу 1364 г.^[376] В свою очередь, Рогожский летописец, пытаясь разрешить эти противоречия, ошибочно приурочил начало нижегородской смуты к 1363 г. Поскольку последний завершает летописную статью 1364 г., где изложены нижегородские события, сообщением о смерти вдовы великого князя Ивана Красного Александры, случившейся в самом конце декабря этого года, становится понятно, что борьба за нижегородский стол происходила на протяжении одного лишь 1364 г.

Вместе с тем под 1365 г. имелось известие о поездке Сергия Радонежского к князю Борису Константиновичу. Посчитав, что эта поездка была связана с борьбой князей за нижегородский стол, летописцы перепутали ее с посольством архимандрита Павла и игумена Герасима. Тем самым получилось, что Сергию были приписаны действия, которые в действительности совершали другие лица. Следы этой редакторской работы хорошо прослеживаются в Новгородской Четвертой летописи, где применительно к Сергию говорится, что «они же церкви затвориша».^[377] Так что речь должна идти о двух разновременных московских посольствах – 1364 г. (архимандрита Павла и игумена Герасима) и 1365 г. (Сергия Радонежского).

Что же делал в Нижнем Новгороде троицкий игумен? Этот вопрос представляется особенно интересным, если учесть, что к концу декабря 1364 г. принадлежность нижегородского стола была окончательно определена в пользу Дмитрия Константиновича.

В поисках ответа на него следует напомнить о том, что князь Борис Константинович, будучи женатым на дочери великого литовского князя Ольгерда, был самым тесным образом связан с Литвой. Ольгерд имел достаточно серьезные намерения в отношении русских княжеств, и при возраставшей угрозе схватки с Литвой московскому правительству не было никакого резона оставлять в своем тылу враждебного князя. Такого рода решения приходилось принимать не великому князю Дмитрию Ивановичу, который в первые годы своего княжения являлся чисто номинальной фигурой (в 1365 г. Дмитрию было всего 15 лет), а прежде всего митрополиту Алексею, как уже говорилось, фактическому руководителю тогдашнего московского правительства. Учитывая весь расклад сил на политической арене, он постарался приложить все усилия для примирения с князем Борисом. Можно предположить, что именно благодаря вмешательству митрополита не был допущен полный разгром проигравшей стороны и Дмитрий Константинович вынужден был поделиться нижегородским княжением со своим младшим братом.

Для окончательного примирения Москвы с князем Борисом необходим был посредник. Личность Сергия Радонежского подходила для этих целей как нельзя лучше. Прежде всего он являлся игуменом монастыря, располагавшегося во владениях удельного князя Владимира, официально не втянутого в разгоревшийся конфликт и не поддерживавшего ни одну из враждовавших сторон. Но самым важным являлось то, что митрополит хорошо знал Сергия через его старшего брата Стефана (с последним, как помним, он даже некоторое время пел на одном клиросе в Богоявленском монастыре)^[378] и мог ему полностью доверять.

Главной же причиной визита троицкого настоятеля явилась необходимость устройства церковных дел в Нижегородской епархии после смерти скончавшегося в конце 1364 г. владыки Алексея.^[379] Так как последний играл весьма значительную роль в противостоянии Москве, перед митрополитом Алексеем встала непростая задача – как возвратить Нижний Новгород и Городец под непосредственную власть митрополичьей кафедры.

Тогдашний глава Русской церкви постарался извлечь как можно больше пользы из нижегородских событий, чтобы крепче привязать суздальских князей к Москве. Для этого он использовал прежде всего свою духовную власть. Не назначая нового суздальского владыку после смерти епископа Алексея (а это было исключительной прерогативой митрополита), глава Русской церкви вел дело к фактической ликвидации Суздальской епархии. Тем самым Москва подчиняла себе в церковном отношении суздальских князей. Разумеется, при этом митрополит Алексей понимал, что прямое уничтожение Суздальской епархии будет воспринято крайне негативно, и предпочел действовать более дипломатично.

Храмами в пределах суздальских владений все же необходимо было управлять, и поэтому митрополит, направляя в 1365 г. Сергия Радонежского в Нижний Новгород, очевидно, просил его подыскать нужную кандидатуру из местного духовенства на пост представителя митрополита. Таковая фигура Сергием была найдена – игумен местного Печерского монастыря Дионисий, близкий ему по духу и пройденному жизненному пути.

Н. С. Борисов относит знакомство Сергия Радонежского с Дионисием, ставшим впоследствии архиепископом Суздальским, Нижегородским и Городецким, а тогда игуменом основанного им близ Нижнего Новгорода пещерного (Печерского) монастыря, своего рода «двойника» знаменитой киевской обители, ко времени поездки преподобного в Нижний Новгород.^[380]

Поскольку в дальнейшем на протяжении двух десятилетий судьбы Сергия Радонежского и Дионисия будут тесно переплетаться, здесь необходимо сказать несколько слов о личности последнего.

Дионисий Суздальский являлся одним из виднейших деятелей Русской церкви второй половины XIV в. и впоследствии был причислен к лику святых. Однако в имеющихся в распоряжении исследователя источниках отсутствуют какие-либо прямые указания на происхождение, дату рождения, иные подробности жизни Дионисия в бытность того мирянином. Неизвестно и то, кто были его родители и где они жили. Единственное, что можно утверждать с большой долей достоверности, – то, что при крещении будущий суздальский архиепископ получил имя Давид, в честь почитаемого в православном мире греческого подвижника-анахорета святого Давида Солунского.^[381]

В литературе принято считать, что Дионисий родился около 1300 г. в киевских пределах. Постригшийся в Киево-Печерском монастыре и рукоположенный в иеромонахи, он ушел в Нижний Новгород и в «трех поприщах» от него основал Печерскую обитель с храмом во имя Вознесения Господня.

Подобное начало жизненного пути не представляло собой ничего необычного для того времени. По имеющимся в нашем распоряжении материалам, именно в середине и во второй половине XIV в. прослеживается довольно устойчивый поток русского монашества, перебиравшегося из Южной в Северо-Восточную Русь. Это было связано со все усиливавшимся в середине XIV в. натиском Литвы на южнорусские земли. Подобно Дионисию, в середине XIV в. в Северо-Восточной Руси появился выходец с Юга Стефан Махрищский, чьими трудами были основаны два монастыря на речках Мах-рище и Авнеге. Так же поступили старцы Иона и Евфросин, во второй половине XIV в. пришедшие из Киева на Онежское озеро в монастырь к Лазарю Мурманскому.

Считается, что основанная Дионисием обитель возникла около 1330 г. В этом монастыре Дионисий был сперва игуменом, а затем архимандритом. Обитель приобрела всеобщее уважение, сделалась «училищем христианской веры и благочестия», и в ней насчитывалось до 900 иноков.^[382]

Правда, сразу следует оговориться, что предложенная дата основания Нижегородского Печерского монастыря в 1330 г. не выдерживает серьезной критики. Впервые сведения о возникновении монастыря в Нижнем Новгороде (без указания даты) встречаются в Степенной книге середины XVI в.: «Сий Дионисий въ Нижьнемъ Новее граде ископа пещеру, идеже люботрудно подвизася и монастырь честенъ состави, зовомый Печерский монастырь».^[383] Более подробные сведения о начале обители содержит восходящее к первым годам XVII в. «Сказание о разрушении Печерьского монастыря»: «Ныне место зовомо Старые Печеры понеже блись монастыря того к востоку, мало нижае быша пещеры, в них же суть еще прежде обители тоя пребываху отъшелники от мира, хотящии Богу работати; глаголят же неции, яко бытии тамо и святому Дионисию, иже возгради монастырь тои, и бысть в нем первыи игумен».^[384] Как видим, и здесь нет даты основания обители. Поэтому в литературе были высказаны определенные сомнения в достоверности сведений о начале биографии Дионисия Суздальского. Так, А. А. Булычев пришел к выводу, что Дионисий вряд ли мог быть постриженником или насельником Киево-Печерского монастыря. Склоняется он также к мысли о том, что основанная им обитель в Нижнем Новгороде возникла в более позднее, нежели 1330 г., время.^[385]

Как бы то ни было, первое достоверное известие о Дионисии относится лишь к 1374 г., когда, по сообщению летописцев, митрополитом Алексеем он был поставлен из архимандритов Печерского монастыря суздальским епископом: «Въ лето 6882 индикта 12 въ великое говеино на зборъ (то есть в первое воскресенье Великого поста, которое в 1374 г. пришлось на 19 февраля. – Авт.) на Москве пресвященныи архиепископъ Алексеи митрополитъ постави архимадрита Печерскаго манастыря, именем Дионисиа, епископомъ Суждалю и Новугороду Нижнему и Городцу».^[386]

И все же одно косвенное свидетельство о жизни Дионисия до поставления его в епископы сохранилось. Как уже отмечалось выше, в 1392 г. москвичам удалось вернуть себе Нижний Новгород после почти полувекового обладания им суздальскими князьями. Однако оказалось, что к этому времени Нижний Новгород и Городец в церковном отношении подчинялись не митрополиту, как это было еще в середине XIV в., а суздальскому архиепископу.

Определить, когда и каким образом это произошло, позволяют документы, отложившиеся в архиве Константинопольского патриархата. Из них выясняется, что московские власти сразу после возвращения Нижнего Новгорода в 1392 г. решили снова подчинить этот город вместе с Городцом власти митрополита. Вопрос этот лежал исключительно в компетенции патриарха, и в Константинополь великим князем Василием I и митрополитом Киприаном направляется просьба восстановить прежний статус-кво. Занимавший в это время патриарший престол константинопольский патриарх Антоний IV послал для разбирательства этого дела на Русь архиепископа Вифлеемского Михаила и царского сановника Алексия Аарона. Сохранились наказ послам на Русь, датированный 29 октября 1393 г., и составленная примерно в это же время грамота патриарха суздальскому владыке Евфросину.^[387]

Судя по этим документам, суздальские епископы стали владеть Нижним Новгородом и Городцом в бытность Дионисия Суздальского.

«Ты хорошо знаешь, – читаем в грамоте патриарха суздальскому архиепископу Евфросину, – как твой монах, оный кир Дионисий доносил нам о Новгороде [Нижнем] и Городце, – что они принадлежат к Суздальской епархии, находясь в уделе тамошнего князя и недалеко от Суздаля. Поэтому он просил и получил грамоты на них от царя и патриарха, дабы не терпеть беспокойства от правящих митрополитов русских. И ты сам, сделавшись суздальским архиепископом, после смерти онаго… предъявлял эту грамоту и испросил другую на свое имя (она была выдана в 1389 г. – Авт.^[388]), чтобы владеть теми [городами]».^[389] Далее патриарх сообщал суздальскому архиепископу о направлении послов на Русь и приказывал: «Итак, покажи им грамоты, которые ты и твой монах получили от отца, высочайшего и святого самодержца, славной и блаженной памяти царя (то есть византийского императора. – Авт.), от нашей мерности и от бывшего предо мною святейшего и приснопамятного патриарха кир Нила».^[390]

Упоминание патриарха Нила (он занимал патриарший престол в 1380–1388 гг.) и сопоставление процитированных отрывков грамоты патриарха Антония IV с данными русских летописей позволяет отнести переход Нижнего Новгорода и Городца под власть суздальских епископов к 1382 г. Действительно, под этой датой находим известие о преобразовании Суздальской епархии в архиепископию: «Тое же зимы прииде из Царяграда на Русскую землю Дионисии, епископъ суждальскыи, а в Суждаль приеха месяца генваря въ 6 день и воду крестилъ на Богоявление, а исправилъ себе архиепископью, и благослови его вселеньскыи патриархъ Нилъ и великая съборная апостольская церковь, и весь священьскыи вселеньскыи съборъ, повеле е зватися и быти архиепископомъ въ Суждале и въ Нижнемъ Новегороде и на Городце, и по нем пребыти сущимъ въ тыхъ делехъ такоже и инымъ епископомъ».^[391]

Однако грамота патриарха Антония IV сообщает, что Нижний Новгород и Городец стали владением суздальских епископов гораздо ранее – еще при жизни митрополита Алексея, то есть до 1378 г.: «Они (Нижний Новгород и Городец. – Авт.) были де исстари и изначала городами Русской митрополии и состояли под ее ведением и управлением; твой же монах (то есть Дионисий. – Авт.) выпросил их у митрополита Киевского и всея Руси, онаго кир Алексия, чтобы держать их, на правах экзарха, и действительно держал до конца жизни кир Алексия. По смерти же кир Алексия, когда вследствие разных смут, о которых знаешь и ты, другой не был еще поставлен на Русскую митрополию, твой монах завладел этими городами и, не найдя здесь (то есть в Константинополе. – Авт.) никакой помехи (так как на Руси не было одного общего митрополита, а бывали попеременно то один, то другой), стал искать и получил их на том основании, будто они принадлежат его Церкви».^[392]

Поскольку сообщение летописей под 1374 г. о постав-лении Дионисия «епископомъ Суждалю и Новугороду Нижнему и Городцу» приходится на время жизни митрополита Алексея, в литературе сложилось мнение, что передача указанных городов под церковную юрисдикцию суздальского епископа произошла именно в 1374 г., когда эту епархию возглавил Дионисий.^[393]

Но вряд ли с этим можно согласиться. Судя по всему, речь в патриаршей грамоте идет о событиях более ранних, чем 1374 г. Для этого вывода у нас имеется несколько оснований. Прежде всего нам неизвестны случаи, когда поставленный митрополитом епископ управлял своей епархией не самостоятельно, а в качестве митрополичьего экзарха. Между тем у нас есть косвенные подтверждения того, что до 1374 г. Нижний Новгород в церковном отношении действительно управлялся от имени митрополита. Об этом говорит известие летописца о пребывании митрополита Алексея в Нижнем Новгороде в 1370 г.,^[394] а также тот факт, что русские летописи на протяжении целого десятилетия – в промежуток между смертью суздальского епископа Алексея в 1364 г. и поставлением Дионисия в 1374 г. – не называют ни одного суздальского епископа, хотя известия о событиях церковной жизни во владениях суздальских князей встречаются у летописца регулярно.^[395]

Наконец, обращает на себя внимание, что патриарх Антоний, обращаясь к суздальскому архиепископу Евфросину, применяет по отношению к его предшественнику на суздальской кафедре выражение «твой монах», хотя в Константинополе было известно, что Дионисий являлся суздальским владыкой.^[396]

Вероятно, вскоре после знакомства с Сергием Дионисий получил сан архимандрита и стал руководителем нижегородского духовенства. Предупреждая возможное недовольство нижегородской паствы фактическим уничтожением Суздальской епархии, митрополит Алексей направил вместе с Сергием в Нижний Новгород «Поучение жителям нижегородских и городецких пределов». Оно дошло до нас в единственном списке рубежа XIV–XV вв. в одной из рукописей Московского Чудова монастыря. В нем митрополит Алексей, обращаясь к «игуменомъ, попомъ и диаконом и всем правовернымъ христианомъ всего предела Новгородского и Городецкого», призывал их подчиниться непосредственной власти митрополита.^[397]

В литературе имеется несколько датировок этого памятника. К. Невоструев, опубликовавший послание митрополита Алексея, полагал, что оно относится к 1365 г. В. А. Кучкин считает, что послание было связано с захватом Нижнего Новгорода князем Борисом. Это событие, по его мнению, произошло в 1363 г., что меняет датировку памятника.^[398] Однако выше мы показали, что в действительности захват Нижнего Новгорода князем Борисом Константиновичем случился в 1364 г., а ошибка В. А. Кучкина произошла из-за того, что он основывался на неверных хронологических данных Рогожского летописца, не учитывая сведений всей совокупности русских летописей, в частности Симеоновской. Не учел исследователь и другого факта. В Русской церкви до сих пор сохранилась традиция поминать на службах возглавляющего ту или иную епархию правящего архиерея. В своем послании митрополит Алексей призывал нижегородцев поминать себя: «Такоже, дети, поминаите въ молитвахъ своихъ и наше смиренье, дабы Христосъ Богъ нас съблюлъ отъ неприязни в семъ веце».^[399] Подобная фраза могла быть высказана только после смерти суздальского владыки Алексея, который, по данным Рогожского летописца, скончался в конце 1364 г.^[400] И это говорит о том, что послание было написано в 1365 г.

Фактическая ликвидация Суздальской епархии продолжалась почти десятилетие. Лишь в 1374 г. митрополит Алексей назначил Дионисия на пустующую кафедру, которой тот уже реально управлял. Сделать это заставило резкое обострение отношений Москвы с Тверью и Литвой на рубеже 1360-х – 1370-х гг. В этих условиях московские власти предпочли пойти на известные уступки суздальским князьям, чтобы не иметь в их лице возможных противников в схватке за господство в Северо-Восточной Руси.

Поездка Сергия в Нижний Новгород преследовала и еще одну цель. Судя по всему, митрополит Алексей осознавал, что только одним церковным подчинением вряд ли возможно было надолго привязать суздальских князей к Москве. Очевидно, требовалась более прочная связь, которой мог стать брак великого князя Дмитрия с одной из суздальских княжон.

Для нас определенный интерес представляет тот факт, что это стремление митрополита нашло горячего сторонника в лице московского тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова, игравшего одну из главных ролей в московском правительстве того времени.

Свое первенствующее положение в среде московского боярства Василий Васильевич Вельяминов приобрел благодаря своим родственным связям с московским княжеским домом. Его двоюродная сестра была замужем за отцом Дмитрия (будущего Донского), которому он, соответственно, приходился двоюродным дядей.^[401]

Будучи в родстве с московскими князьями, Василий Васильевич мог не опасаться за устойчивость своего положения. Однако время играло не в его пользу. Княжич подрастал, на повестке дня рано или поздно должен был появиться вопрос о его женитьбе, автоматически выдвигавшей на первые роли близ великокняжеского стола родичей со стороны будущей жены, которые легко могли потеснить московского тысяцкого на вторые роли, невзирая на все его прежние заслуги. Первым сигналом того, насколько непрочным было его влияние, стала для Василия Васильевича смерть его двоюродной сестры великой княгини Александры 26 декабря 1364 г.^[402]

Чтобы сохранить свою роль и в дальнейшем, Василий Васильевич разработал довольно удачную комбинацию. Князь Дмитрий Константинович Суздальский, занявший Нижний Новгород благодаря поддержке Москвы, был всецело признателен московскому правительству. Однако сделать прочным и стабильным этот союз могли только брачные связи. Неудивительно, что перед юным московским князем со всей очевидностью вставала необходимость женитьбы на дочери суздальского князя. Но у последнего их было две. В этом-то и заключалась вся суть задуманного Вельяминовым плана. Согласно ему, одновременно с женитьбой великого князя Дмитрия на одной из дочерей князя Дмитрия Константиновича сын Василия Васильевича Микула должен был жениться на другой дочери суздальского князя. Тем самым род Вельяминовых вновь роднился с московскими князьями и влиянию Василия Васильевича ничто более не могло угрожать.

Понятно, что поручить столь деликатный вопрос о сватовстве дочерей князя Дмитрия Константиновича можно было только доверенному человеку. В этом плане кандидатура Сергия Радонежского оказывалась весьма удачной. Василий Васильевич Вельяминов знал Сергия через старшего брата Стефана, который, как уже говорилось, будучи игуменом Богоявленского монастыря, одно время был даже духовником Вельяминова.^[403]

В ходе своей поездки троицкий игумен успешно справился с порученными делами. 18 января 1366 г. в великокняжеской Коломне состоялась свадьба великого князя Дмитрия Ивановича и Евдокии, младшей дочери суздальского князя,^[404] и примерно в это же время на ее старшей сестре Марии женился Микула Вельяминов.^[405]

Но насколько достоверными являются наши предположения о возможных контактах Сергия с московским тысяцким? Понятно, что если разговоры о сватовстве дочерей суздальского князя и были, то велись они без свидетелей. В этой связи следует упомянуть об интересном замечании Н. С. Борисова, обратившего внимание на один источник, остававшийся на периферии внимания исследователей, писавших о Сергии Радонежском: «Императрица Екатерина II глубоко интересовалась русской историей. При помощи лучших специалистов того времени она написала несколько исторических трудов, в которых встречаются уникальные факты. Императрица и ее консультанты имели в своем распоряжении не сохранившиеся до наших дней источники. Перу Екатерины принадлежит, среди прочего, составленная на основе источников записка „О преподобном Сергии“. В ней читаем следующее: „В 1366 г. (в действительности в 1365 г. – Авт.) преподобный игумен Сергий, по просьбе князя великого Дмитрия Ивановича, ездил послом в Нижний Новгород к князю Борису Константиновичу о мире. И мир и тишину паки восстави, и первые слова о браке князя великого Дмитрия Ивановича со дщерью князя Дмитрия Константиновича Суздальского были пособием преподобного игумена Сергия, чем пресеклись междоусобные распри о великом княжении Владимирском на Клязьме“».^[406] Данное показание источника полностью подтверждает выдвинутую нами версию о второй цели визита троицкого игумена в Нижний Новгород и служит свидетельством того, что именно в 1365 г. началось тесное знакомство Сергия Радонежского с Дмитрием Донским, которое продолжалось почти четверть века, вплоть до смерти последнего в мае 1389 г.

Завершая рассказ о нижегородской поездке троицкого игумена, следует упомянуть еще об одной детали. Именно к ней приурочивают основание преподобным небольшой Георгиевской пустыни на реке Клязьме близ Гороховца. Историки, правда, высказывали сомнения по поводу этого факта. Однако имеющиеся у нас сведения позволяют говорить о том, что эта обитель действительно была основана Сергием Радонежским в ноябре – декабре 1365 г.

Отмечая широкую миссионерскую деятельность монахов Троицкого монастыря, В. О. Ключевский писал: «Он (Сергий. – Авт.) пользовался всяким случаем завести обитель, где находил то нужным. В 1365 г. великий князь Дмитрий Донской послал его в Нижний Новгород… и на пути, мимоходом, он нашел время в глуши Гороховского уезда, на болоте при реке Клязьме, устроить пустынку, воздвигнуть в ней храм св. Троицы и поселить „старцев пустынных отшельников, а питались они лыками и сено по болоту косили“».^[407]

Несколько более подробные сведения об этой обители находим в известном справочнике В. В. Зверинского, сообщающем, что Георгиевская пустынь, располагавшаяся там, где позднее находилось село Георгиевская слободка Гороховецкого уезда Владимирской губернии, в 15 верстах к западу от Гороховца, при озере Саке, близ левого берега Клязьмы, была основана в 1365 г. Сергием Радонежским на пути из Нижнего Новгорода. Позднее обитель была разорена казанскими татарами, но около 1590 г. была восстановлена старцем Сергиева монастыря Варсонофием Якимовым и приписана к Троице-Сергиевой лавре. Но и на этот раз обитель просуществовала лишь немногим более столетия. В 1703 г. упоминается ее строитель Варсонофий Урвачов, но уже до 1764 г. она прекратила свое существование.^[408]

Поскольку «Житие» Сергия (точнее, та его часть, которая принадлежит уже перу Пахомия Логофета) ничего не сообщает о поездке Сергия в Нижний Новгород, а тем более об основании преподобным новой обители, в современной литературе отношение к этому факту биографии троиц-кого игумена двойственное. Если Н. С. Борисов считает данное известие достоверным, то В. А. Кучкин полагает, что «достоверность этих преданий не подкрепляется более ранними свидетельствами». Б. М. Клосс, склоняясь к мнению В. А. Кучкина, все же считает, что вопрос нуждается в до-исследовании.^[409] Это обстоятельство заставляет нас обратиться к первоисточникам.

Об истории этой обители становится известно из жалованной грамоты царя Федора Ивановича, выданной соборному старцу Троице-Сергиева монастыря Варсонофию Якимову 12 сентября 1590 г.: «В Гороховском де уезде на реке на Клязьме в поймах на болоте есть пустыня, а в ней бывал храм Живоначальная Троица, да Христов мученик Георгий, а поставил де ту пустыню и храм сам чудотворец Сергий в те поры, как ево посылал в Нижний Новгород прадед наш великий государь великий князь Дмитрий Иванович Донской ко князю Борису Константиновичу о миру; а в той де пустынке жили старцы пустынные отходники, а питалися лыками и кошницы, и сено по болоту косили; и та де пустыня запустела от казанских татар лет с семдесять (то есть в начале 1520-х гг. – Авт.), и лесом поросла».^[410]

В архиве Троице-Сергиева монастыря уцелел целый комплекс актов на владения Георгиевской обители в Гороховце, восходящий к XV в. и включающий в себя несколько жалованных грамот великих князей Ивана III и Василия Темного. Согласно им, первое упоминание «пустынки у Юрия святого» содержится в жалованной грамоте Василия Темного троицкому игумену Зиновию, которая датируется 1432–1435 гг.^[411] Таким образом, выясняется, что содержащаяся в грамоте 1590 г. информация об обстоятельствах основания этой обители не является домыслом конца XVI в., а сама пустынь существовала уже в первой трети XV в. Все это позволяет достаточно уверенно говорить о том, что Георгиевская обитель вполне могла быть основана Сергием Радонежским. Не случайным был и выбор места для основания обители – именно в этих местах произошло примирение Дмитрия и Бориса Константиновичей в 1364 г. Поэтому не исключено, что спустя год в честь этого события здесь могла быть воздвигнута обетная церковь.

Для нас же определенный интерес представляет другая жалованная грамота царя Федора Ивановича, выданная приблизительно через год после первой – 4 августа 1591 г. все тому же старцу Варсонофию Якимову. Она практически повторяет слово в слово предыдущую: «В Гороховском уезде пустынка Сергея чюдотворца Зачатие, а был в ней храм Живоначальная Троица да Христов мученик Георгий; а поставил деи ту пустынку и храм сам чюдотворец Сергий, в те поры как его посылал в Нижней Новгород прадед наш великий государь князь велики Дмитрей Ивановичь Донской ко князю Борису Константиновичю; а жили деи в той пустынке старцы, пустынные отходники, а питалися лыками и сено по болоту косили; а запустела деи та пустынка от казанских татар лет с семдесят».^[412] Тем не менее случайная оговорка в источнике позволяет уточнить, что изначально обитель была посвящена празднику Зачатия святой Анны и лишь позднее стала именоваться Георгиевской – по приделу расположенного в ней Троицкого храма.

Как будет показано ниже, в Древней Руси очень устойчивой была традиция освящения храма на престольный праздник. Близкое соседство в святцах Юрьева дня (осеннего) – 26 ноября и Зачатия святой Анны – 9 декабря позволяет предположить, что это совпадение не случайно и основание обители следует отнести к ноябрю – декабрю 1365 г. Тем самым можно утверждать, что поездка Сергия Радонежского в Нижний Новгород и основание новой обители пришлись на последние месяцы 1365 г.