Когда Верховный суд штата наконец рассмотрел ходатайство Каупервуда о возвращении дела в суд первой инстанции и назначении новых слушаний, слухи о его связи с Эйлин ходили повсюду. Это продолжало наносить ущерб его интересам и подтверждало впечатление, изначально желательное для городских политических воротил: Каупервуд был истинным преступником, а Стинер играл роль жертвы. Его «серые» денежные схемы, подкрепленные его финансовым гением, – хотя и определенно не худшие, чем осуществляемые втихую и под всеобщее одобрение в других местах, – теперь рассматривались как бессовестные махинации самого опасного толка. Он имел жену и двух детей, поэтому, невзирая на его реальные мысли и намерения, одаренные богатым воображением граждане пришли к скоропалительному выводу, что он собирается бросить детей, развестись с Лилиан и жениться на Эйлин. С консервативной точки зрения это само по себе было преступным умыслом, но в сочетании с его финансовой репутацией, судом, тяжкими обвинениями и общей ситуацией с его банкротством люди были склонны верить всему, о чем говорили местные политиканы. Он подлежал осуждению. Верховный суд штата не должен был удовлетворять его ходатайство о новом судебном процессе. Именно так наши сокровенные мысли и намерения иногда неведомым способом проникают в общественное мнение и становятся его частью. Это заставляет задуматься о передаче мыслей на расстояние и трансцендентальной природе идей.

В частности, таким образом «общественное мнение» дошло до сведения пяти судей Верховного суда штата и губернатора Пенсильвании.

В течение четырех недель, пока Каупервуд находился на свободе по свидетельству обоснованного сомнения, Харпер Стэджер и Деннис Шэннон выступали перед членами Верховного суда и излагали свои аргументы в пользу или против назначения нового разбирательства. Благодаря своему юристу Каупервуд составил грамотную и убедительную апелляцию для судей, показывавшую, что обвинение в его адрес с самого начала было несправедливым из-за отсутствия реальных доказательств, позволявших обвинить его в хищении, растрате и других подобных вещах. Стэджеру понадобилось два часа и десять минут на изложение аргументов, ответ окружного прокурора Шэннона был еще более пространным, в то время как пятеро судей – людей со значительным юридическим опытом, но недостаточно хорошо разбиравшихся в финансовых тонкостях, – с напряженным вниманием слушали их речи. Трое из них, судьи Смитсон, Рэйни и Беквит, наиболее чуткие к политическим настроениям и желаниям своих покровителей, мало интересовались историей о сделках Каупервуда, особенно после того, как до них дошли слухи о его отношениях с дочерью Батлера и соответствующей враждебности к нему. На свой манер они полагали, что честно и беспристрастно рассматривают это дело, но та манера, в которой Каупервуд обошелся с Батлером, не выходила у них из головы. Двое других, судьи Мервин и Рафальски, которые обладали большим сочувствием и пониманием, но не имели большого политического веса, не сомневались, что с Каупервудом обошлись дурно, и не видели, что они могут предпринять в этой связи. Каупервуд поставил себя в сомнительное положение как с политической, так и с общественной точки зрения. Они понимали, что нужно было принять во внимание огромные материальные и репутационные потери, подробно описанные Стэджером. В жизни судьи Рафальски был случай, связанный с девушкой, поэтому он был настроен выступить против приговора Каупервуду, но по политическим соображениям понимал, что будет неразумно поступить таким образом. Однако когда они с Мервином узнали, что Смитсон, Рэйни и Беквит склонны осудить Каупервуда без особых аргументов, решили выступить с особым мнением. Суть дела была весьма запутанной. Каупервуд мог довести его до рассмотрения в Верховном суде Соединенных Штатов, согласно основополагающему принципу свободы действий. Так или иначе, другие судьи во всех судах Пенсильвании и других штатов проявят заинтересованность к такому громкому делу. Судьи, которые оставались в меньшинстве, полагали, что особое мнение не причинит им никакого вреда. Политики не будут возражать, если Каупервуд все-таки будет осужден; фактически так будет даже лучше. Такое решение выглядело более справедливым. Кроме того, Мервин и Рафальски не хотели принимать участия в огульных обвинениях против Каупервуда вместе со Смитсоном, Рэйни и Беквитом, если этого можно было избежать. Поэтому все пятеро судей воображали, будто они честно и беспристрастно разобрались в сути вопроса. Смитсон, выступавший от собственного лица, а также от имени Рэйни и Беквита 11 февраля 1872 года, сказал следующее:

– Ответчик в лице Фрэнка А. Каупервуда ходатайствует о том, чтобы решение коллегии присяжных в суде первой инстанции («штат Пенсильвания против Фрэнка А. Каупервуда») было пересмотрено с целью повторного судебного разбирательства. Этот суд не видит несправедливости, причиненной интересам ответчика. (Далее следовало пространное резюме истории дела, в котором было указано, что обычаи и прецеденты в канцелярии городского казначея, не говоря уже об упрощенной методике Каупервуда для ведения дел с казначейством, не имели никакого отношения к его нежеланию соблюдать букву и дух закона.) Получение выгоды под угрозой судебного преследования может быть приравнено к хищению чужой собственности. В настоящем деле определение злоумышленных намерений входило в компетенцию коллегии присяжных. Они приняли решение против ответчика, и суд не может утверждать, что им не хватало существенных доказательств для подкрепления вердикта. С какой целью ответчик получил чек? Он находился на грани разорения. Он уже использовал бумаги городского займа, предназначенные для продажи, для перекрестного кредитования собственного долга; он незаконным образом получил пятьсот тысяч долларов в виде займа, поэтому разумно предположить, что он больше ничего не мог добиться от городского казначейства любыми обычными средствами. Поэтому он пришел туда и на основе ложного свидетельства – подразумеваемого, если не фактического, – получил еще шестьдесят тысяч долларов. Коллегия присяжных установила намерение, стоявшее за этими действиями.

Таким образом, апелляция Каупервуда была отвергнута большинством судей.

Со своей стороны, судья Рафальски и судья Мервин написали следующее:

«Из показаний по делу явствует, что мистер Каупервуд получил указанный чек в рамках своих агентских полномочий, и не было четко доказано, что в этом качестве он не мог в полной мере выполнить обязательства, связанные с получением данного чека. На суде было продемонстрировано, что по политическим соображениям покупки для амортизационного фонда не должны были оглашаться на рынке или доводиться до сведения общественности и что мистер Каупервуд имел полную свободу в распоряжении своими активами и обязательствами при условии, что конечный результат был удовлетворительным для городского казначейства. Не существовало конкретного времени для покупки бумаг городского займа, как и конкретного объема бумаг, покупаемых в любое данное время. Ответчик мог быть призван виновным по первому пункту обвинения лишь в том случае, если он получил чек мошенническим образом, намереваясь использовать его в личных интересах. Этот факт не был установлен в вердикте коллегии присяжных, а имеющихся свидетельств недостаточно для убедительного доказательства. Кроме того, по остальным трем пунктам та же коллегия присяжных признала ответчика виновным вообще без всяких доказательств. Как мы можем утверждать, что выводы присяжных заседателей по первому пункту обвинения были безошибочными, если они так явно ошибались по другим пунктам? По мнению меньшинства, вердикт присяжных о хищении средств по первому пункту является необоснованным; этот вердикт должен быть отменен до назначения новых судебных слушаний».

Судья Рафальски, человек деятельный, с созерцательным складом ума, еврей по происхождению, имевший чисто американскую внешность, посчитал себя обязанным высказать третье мнение, отражающее итог его собственных размышлений и содержащее критические замечания в адрес большинства, а также незначительные дополнения и вариации по тем пунктам, в которых он соглашался с судьей Мервином. Вопрос о вине Каупервуда был весьма запутанным, и если оставить в стороне политическую необходимость его осуждения, это с наибольшей ясностью проявилось в различных мнениях судей Верховного суда. К примеру, судья Рафальски полагал, что если преступление вообще было совершено, то оно не относилось к хищению или незаконному присвоению средств. В этой связи он написал:

«Судя по доказательствам, невозможно прийти к выводу, что Каупервуд не собирался в скором времени возместить свой долг, а также что главный бухгалтер казначейства Альберт Стайерс или городской казначей не собирались расстаться не только с чеком, но и с ценными бумагами и деньгами, представленными в виде этого чека. Мистер Стайерс засвидетельствовал слова мистера Каупервуда о том, что он приобрел сертификаты городского займа на указанную сумму; никто не представил убедительных доказательств, что он этого не сделал. То обстоятельство, что он не разместил сертификаты в амортизационном фонде, несмотря на противоречие букве закона, по всей справедливости должно рассматриваться и обсуждаться в свете существующего обычая. Имел ли он обыкновение поступать таким образом? По моему мнению, толкование большинства членов Верховного суда неоправданно расширяет трактовку „хищение имущества“ до таких пределов, что любой предприниматель, который занимается обширными и законными операциями с ценными бумагами, из-за внезапной паники на рынке или пожара, как произошло в данном случае, может внезапно и без всякого злого умысла оказаться преступником. Когда утверждается норма, которая обосновывает такие прецеденты, приводящие к таким результатам, это, по меньшей мере, вызывает удивление».

Хотя Каупервуд находил определенное утешение в особом мнении меньшинства судей, уже приготовился к худшему и организовал свои дела наилучшим образом накануне такого события, он был горько разочарован. Было бы неверно утверждать, что, несмотря на силу воли и самостоятельность, он не испытывал никаких страданий. Он не был лишен сентиментальных чувств высшего порядка, но держал их под управлением своего холодного стального разума, никогда не покидавшего его. Стэджер заявил, что у него не осталось возможности для новых апелляций, за исключением Верховного суда США, и то лишь на основе конституционности того или иного этапа решения, который мог бы задевать его гражданские права и поэтому быть принят во внимание высшим судебным органом. Это была кропотливая и дорогостоящая процедура. Она подразумевала долгую отсрочку – полтора года или больше, – по окончании которой Каупервуд так или иначе может отправиться в тюрьму и до рассмотрения которой ему определенно предстоит некоторое время оставаться под арестом.

Когда Стэджер изложил обстоятельства дела, Каупервуд погрузился в долгое раздумье.

– Похоже, мне остается сесть в тюрьму или уехать из страны, так что я выбираю тюрьму, – наконец сказал он. – Я буду продолжать борьбу здесь, в Филадельфии, и победа будет за мной. Это решение может быть пересмотрено в Верховном суде, либо мы сможем добиться помилования у губернатора через некоторое время. Я не собираюсь убегать, и все знают об этом. Те, кто считает, будто они положили меня на лопатки, на самом деле даже не дотянулись до меня. Рано или поздно я выберусь из этого положения и тогда покажу этим ничтожным политиканам, что такое настоящая борьба. Теперь они не получат от меня ни доллара, ни одного чертова доллара! Я и впрямь собирался со временем вернуть те пятьсот тысяч долларов, если мне дадут остаться на свободе. Теперь они не получат ничего!

Он стиснул зубы, и его серые глаза гневно вспыхнули.

– Я сделал все, что мог, Фрэнк, – сочувственно произнес Стэджер. – Ты воздашь мне по заслугам, если скажешь, что я сражался очень хорошо. Ты сам должен решить, но я показал лучшее, на что способен. Если хочешь, я могу найти несколько зацепок, чтобы потянуть дело, но выбор за тобой. Будет так, как ты скажешь.

– Сейчас не время для такой чепухи, Харпер, – почти раздраженно откликнулся Каупервуд. – Я чувствую, когда я доволен, а если бы я был недоволен, то не замедлил бы сказать тебе об этом. Думаю, ты можешь посмотреть, нельзя ли найти что-нибудь еще для апелляции в Верховный суд США, а я тем временем начну отбывать свой срок. Полагаю, судья Пейдерсон назовет дату, когда он вынесет окончательный приговор.

– Это зависит от твоей позиции, Фрэнк. Я могу добиться отсрочки приговора на неделю или даже на десять дней, если это принесет тебе хоть какую-то пользу. Уверен, что Шэннон не будет возражать против этого. Есть лишь одно препятствие: Джасперс завтра явится сюда по твою душу. Он обязан снова взять тебя под стражу, когда получит уведомление, что тебе отказано в апелляции. Он снова посадит тебя под замок, если ты не заплатишь ему, но мы можем это уладить. Если ты хочешь подождать, то полагаю, он согласится выпустить тебя под присмотром своего заместителя, но, боюсь, тебе придется ночевать в тюрьме. Они очень строго относятся к этому после случая с Альбертсоном несколько лет назад.

Стэджер имел в виду известное дело банковского кассира, которого выпустили на ночь из тюрьмы, – предположительно под надзором заместителя шерифа, – и которому удалось сбежать. Тогда служебный аппарат шерифа подвергся жесткой и уничижительной критике, и с тех пор, невзирая на деньги или репутацию, осужденные должны были оставаться в тюрьме, во всяком случае, по ночам.

Каупервуд спокойно обдумал эти слова, глядя из окна юридической конторы на Второй улице. Он не опасался ничего, что могло бы произойти с ним под арестом у Джасперса, с тех пор как впервые познакомился с гостеприимством этого джентльмена. Он не возражал против необходимости ночевать в тюрьме, даже если это ничуть не сокращало общий срок его заключения. Все дела, которыми он мог бы заняться сейчас, если не получит несколько месяцев свободы, можно с таким же успехом вести из тюремной камеры, как и из его конторы на Третьей улице; правда, не вполне так, как раньше, но близко к этому. Зачем торговаться? Ему предстояло отбыть тюремный срок, и он может принять это без дальнейших хлопот. Ему понадобится день-другой, чтобы окончательно разобраться со своими делами, а дальше к чему беспокоиться?

– Если ты ничего не предпримешь и дело пойдет своим чередом, когда я начну отбывать срок?

– Полагаю, с пятницы или понедельника, – ответил Стэджер. – Не знаю, каковы намерения Шэннона, но могу зайти к нему и выяснить.

– Сделай это, – сказал Каупервуд. – Меня устраивает и пятница и понедельник, но лучше пусть будет понедельник, если получится. Полагаешь, есть возможность убедить Джасперса держать руки подальше от меня до этого срока? Он знает, что я ответственный человек.

– Я не просто знаю, а уверен, Фрэнк. Я позабочусь об этом. Сегодня вечером я приду и поговорю с ним. Пожалуй, сотни долларов хватит, чтобы ненадолго смягчить его ревностное отношение к правилам.

Каупервуд мрачно улыбнулся.

– Полагаю, что сотни долларов будет достаточно, чтобы Джасперс смягчил целый ряд правил, – ответил он и встал, собираясь уйти.

Стэджер тоже встал.

– Я навещу их обоих, а потом загляну к тебе домой. Ты ведь будешь дома после обеда?

– Да.

Они надели пальто и вышли навстречу холодному февральскому дню. Каупервуд вернулся в свою контору на Третьей улице, а Стэджер отправился на переговоры с Шэнноном и Джасперсом.