Тем временем в доме семья Батлеров собралась за обеденным столом. Грузная миссис Батлер благодушно восседала в конце стола; ее седые волосы были гладко зачесаны назад, открывая гладкий, лоснящийся лоб. Она носила темно-серое шелковое платье с полосатой серо-белой оторочкой, хорошо оттенявшее ее румяное лицо. Эйлин следила за нарядами матери, и ни один предмет гардероба не обходился без ее одобрения. Нора выглядела молодой и свежей в бледно-зеленом платье с воротником и манжетами из красного бархата. Она казалась изящной и полной жизни; ее глаза, волосы и цвет лица дышали здоровьем. В качестве украшения она носила нитку коралловых бус, подарок матери.

– Посмотри, Кэллам, – обратилась она к брату, который сидел напротив нее и постукивал по столу ножом и вилкой. – Разве они не чудесные? Это мне мама подарила.

– Мама делает для тебя больше, чем я. Ты ведь знаешь, что хочешь получить от меня, верно?

– Что?

Он задорно посмотрел на нее. Вместо ответа Нора скорчила гримаску. Тут появился Оуэн и занял свое место за столом. Миссис Батлер заметила выражение лица своей дочери.

– Можешь мне поверить, так ты не добьешься братской любви, – заметила она.

– Боже, что за день! – устало произнес Оуэн и развернул салфетку. – На сегодня с меня достаточно.

– А в чем дело? – заботливо поинтересовалась мать.

– Ничего особенного, мама, – отозвался он. – Просто все идет через пень-колоду.

– Тогда ты должен поесть с удовольствием, это поднимет тебе настроение, – добродушно сказала мать. – Томпсон (она имела в виду семейного бакалейщика) доставил нам свежие бобы. Ты просто должен отведать их.

– Конечно, Оуэн, бобы что угодно приведут в порядок, – пошутил Кэллам. – У мамы на все есть ответ.

– Они замечательные, чтобы ты знал, – с достоинством промолвила миссис Батлер, не уловившая смысл шутки.

– Разумеется, мама, – согласился Кэллам. – Настоящая пища для ума. Давай немножко подкормим Нору.

– Лучше сам поешь, умник. Как я посмотрю, больно ты веселый! Не иначе собираешься с кем-то на свидание.

– Ты права, Нора. Сообразительная девочка! Сегодня у меня пять или шесть свиданий, от десяти до пятнадцати минут каждое. Я бы и с тобой свиделся, будь ты полюбезнее.

– Попробуй, если получится, – поддразнила Нора. – Я бы тебе все равно не позволила. Просто беда, если я не найду себе кого-нибудь получше тебя.

– Ты хочешь сказать, такого же, как он, – поправил Кэллам.

– Дети, дети! – спокойно вмешалась миссис Батлер, разыскивая взглядом старого слугу Джона. – Стоит на минуту оставить вас, как ссоритесь! Ведите себя потише. Вот идет ваш отец, а где же Эйлин?

Батлер вошел тяжелой поступью и занял место во главе стола. Появился старый Джон с блюдом бобов помимо других кушаний, и миссис Батлер попросила его послать кого-нибудь за Эйлин.

– На улице похолодало, – спокойно заметил Батлер, глядя на пустой стул Эйлин. Она скоро придет…

Его самая тяжкая проблема. Последние два месяца он был крайне тактичен и старался воздерживаться от любых упоминаний о Каупервуде в ее присутствии.

– Да, стало гораздо холоднее, – согласился Оуэн. – Скоро начнется настоящая зима.

Старый Джон стал по порядку разносить блюда, но когда все уже заполнили тарелки, Эйлин так и не пришла.

– Посмотри, где там Эйлин, Джон, – распорядилась миссис Батлер. – Еда скоро остынет.

Джон вернулся с известием, что Эйлин нет в ее комнате.

– Конечно, она где-то здесь, – с легкой озадаченностью заметила миссис Батлер. – Впрочем, она придет, если захочет. Она знает, когда подают ужин.

Разговор какое-то время вращался вокруг строительства нового водопровода, запланированного в городской ратуше, а потом начал иссякать. Они обсудили финансовые и прочие беды Каупервуда, общее состояние фондового рынка, открытие нового золотоносного рудника в Аризоне, отплытие миссис Молинауэр в Европу в следующий вторник, с соответствующими замечаниями Норы и Кэллама, и остановились на благотворительном рождественском балу.

– Эйлин не захочет пропустить такое событие, – заявила миссис Батлер.

– Я точно собираюсь прийти, – вставила Нора.

– Кто отвезет тебя? – поинтересовался Кэллам.

– Это мое дело, мистер, – с вызовом ответила Нора.

Ужин закончился, и миссис Батлер пошла в комнату Эйлин узнать, почему она не вышла к столу. Батлер вернулся в свой кабинет, всем сердцем желая поведать жене причину своего беспокойства. Когда он уселся и включил свет, то увидел послание, лежавшее на столе. Он сразу же узнал почерк Эйлин. С какой стати она вступила с ним в переписку? Им овладело недоброе предчувствие; он медленно открыл послание, надел очки и прочитал его.

Итак, Эйлин ушла. Старик смотрел на слова, как будто они были написаны огненными буквами. Она сказала, что не сбежала с Каупервудом. Оставалась возможность, что он бежал из Филадельфии и забрал ее с собой. Это была последняя соломинка, последняя капля. Эйлин выманили из дома. Но куда и зачем? Впрочем, Батлер с трудом мог поверить, что Каупервуд уговорил ее на это. У него слишком много стояло на кону, включая его собственную семью и семью Батлеров. Газетчики быстро пронюхают об этом. Он встал, сжимая в руке записку, и повернулся на звук. Вошла миссис Батлер. Он собрался с силами и сунул бумагу в карман.

– Эйлин нет в ее комнате, – озадаченно сказала она. – Она ничего говорила насчет вечерних выездов, не так ли?

– Нет, – искренне ответил он, гадая, как скоро придется сказать ей правду.

– Странно, – с сомнением произнесла миссис Батлер. – Должно быть, ей что-то понадобилось, но не понимаю, почему она никому не сказала.

Батлер сохранял бесстрастное выражение лица; он не смел сказать жене, что произошло на самом деле.

– Она вернется, – заверил он скорее ради того, чтобы выиграть время, чем для чего-то еще. Ему было стыдно притворяться. Миссис Батлер вышла, и он закрыл дверь, потом достал письмо и перечитал его. Его дочь сошла с ума. Она совершила абсолютно дикий, бессмысленный, бесчеловечный поступок. Куда она могла отправиться, кроме Каупервуда? Она находилась на грани публичного скандала, и что из этого выйдет? Насколько он понимал, ему оставалось лишь одно. Если Каупервуд до сих пор находится в Филадельфии, то он должен знать. Батлер отправится к нему и будет упрашивать его, угрожать ему, а если понадобится, убьет его. Эйлин должна вернуться домой. Возможно, она не поедет в Европу, но она должна вернуться и вести себя тише воды, по крайней мере, пока Каупервуд не сможет законно жениться на ней. Это было все, на что он сейчас мог надеяться. Ей придется ждать, и возможно, когда-нибудь он убедит себя согласиться с ее окаянным решением. Что за ужасная мысль! Это убьет ее мать, опозорит ее сестру. Он встал, взял шляпу, надел пальто и вышел из дома.

В доме Каупервудов его проводили в приемную. Каупервуд в это время находился у себя в кабинете, просматривая личные бумаги. Когда было объявлено о прибытии Батлера, он сразу же спустился вниз. Для него было характерно, что эта новость не пробудила в нем никаких эмоций. Итак, Батлер явился к нему. Значит, Эйлин ушла из дома. Теперь им предстояла битва, но не словесная баталия, а скорее поединок двух волевых людей. В интеллектуальном, социальном и во всех прочих отношениях он считал себя более сильной стороной. Духовное содержание, которое мы называем жизнью, закалило его до стальной прочности. Он вспомнил, что, хотя рассказал своему отцу и жене об интригах политиканов, одним из которых был Батлер, и желании сделать его козлом отпущения, старый подрядчик был его бывшим другом, и правила хорошего тона требовали соблюдения формальной вежливости. Ему бы очень хотелось по возможности успокоить старика, поговорить о суровых жизненных передрягах доверительно, по-дружески. Но вопрос с Эйлин нужно было урегулировать раз и навсегда. С этой мыслью он и спустился по лестнице навстречу Батлеру.

Когда старик узнал, что Каупервуд находится у себя и готов принять его, то решил сделать свой контакт с финансистом как можно более коротким и действенным. Он вздрогнул, когда услышал шаги Каупервуда, такие же энергичные и легкие, как раньше.

– Добрый вечер, мистер Батлер, – дружелюбно сказал Каупервуд и протянул руку. – Чем я могу вам помочь?

– Для начала, можешь убрать от меня эту штуку, – мрачно отозвался Батлер, имея в виду протянутую руку. – Я пришел поговорить о своей дочери, и мне нужны честные ответы. Где она?

– Вы имеете в виду Эйлин? – спросил Каупервуд, смерив его ровным, заинтересованным, но бесстрастным взглядом, чтобы получить секунду на размышление. – Что я могу рассказать вам о ней?

– Мне известно, что ты можешь сказать, где она находится. А я собираюсь вернуть ее домой, где ей самое место. Злая судьба привела меня к тебе с самого начала, но я не собираюсь мериться словами. Ты скажешь, где моя дочь, а потом оставишь ее в покое, иначе… – Пальцы старого джентльмена сжались в крепкие кулаки, его грудь вздымалась от сдерживаемой ярости. – Если тебе хватит мозгов, парень, то ты не станешь доводить меня, – добавил он, отчасти восстановив самообладание. – Я не хочу возиться с тобой. Мне нужна моя дочь.

– Послушайте, мистер Батлер, – спокойно отозвался Каупервуд, наслаждаясь ситуацией уже из-за откровенного превосходства, которое она придавала ему. – Если позволите, я собираюсь быть с вами совершенно откровенным. Я могу знать, где находится ваша дочь, а могу и не знать этого. Если я захочу, то скажу вам, а если не захочу, то не скажу. Возможно, она сама не хочет этого. Но если вы не желаете вежливо разговаривать со мной, то на этом мы и остановимся. Вы можете делать что вам угодно. Может быть, поднимемся ко мне в кабинет? Там нам будет удобнее разговаривать.

Батлер в полном изумлении взирал на своего бывшего подопечного. За всю свою жизнь он не сталкивался с более безжалостным человеком – вкрадчивым и обходительным, но властным и неустрашимым. Этот человек пришел к нему под видом овцы и превратился в прожорливого волка. Тюремное заключение не вселило в него ни малейшего благоговения перед законом.

– Я не пойду к тебе в кабинет, – заявил Батлер, – а ты не сбежишь из Филадельфии вместе с ней, если таков твой план. Я позабочусь об этом. Как я посмотрю, ты думаешь, что у тебя есть преимущество надо мной, и хочешь что-то выгадать от этого. Так вот, ничего не получится. Как будто не достаточно, что ты явился ко мне, словно нищий с просьбой о помощи, а я принял тебя и сделал для тебя все возможное, – нет, ты решил вдобавок украсть мою дочь! Если бы не ее мать, сестра и братья – порядочные люди, которым ты и в подметки не годишься, – то я бы вышиб тебе мозги прямо на этом месте! Взять юную, невинную девушку и сделать из нее злобную женщину, – а ведь ты женатый человек! Благодари Бога за то, что с тобой разговариваю я, а не один из моих сыновей, иначе тебя бы уже не было на свете.

Старик был грозен, но бессилен в своей ярости.

– Сожалею, мистер Батлер, – тихо ответил Каупервуд. – Я готов объяснить, но вы не позволяете этого сделать. Я не собираюсь бежать с вашей дочерью или покидать Филадельфию. Вы достаточно хорошо знаете меня и должны понимать, что я не замышляю ничего подобного; у меня здесь слишком большие интересы. Мы с вами здравомыслящие люди. Нам нужно обсудить этот вопрос и прийти к определенному пониманию. Сначала я думал прийти к вам и все объяснить, но был не вполне уверен, что вы станете слушать меня. Теперь вы здесь, и я предпочел бы побеседовать с вами. Если вы пройдете в мой кабинет, я буду рад это сделать, если нет, ничего не поделаешь. Вы согласны?

Батлер понимал, что Каупервуд действительно имеет преимущество перед ним. Оставалось согласиться, иначе было ясно, что он не получит никакой информации.

– Хорошо, – буркнул он.

Каупервуд легко шел впереди него по лестнице и плотно закрыл дверь, когда они оказались в его кабинете.

– Нам нужно обсудить этот вопрос и прийти к определенному пониманию, – повторил он. – Я не такой злодей, как вы думаете, хотя понимаю, что со стороны могу выглядеть очень плохо. – Батлер презрительно смотрел на него. – Я люблю вашу дочь, и она любит меня. Понимаю, вы спрашиваете себя, как я могу так поступать, если я все еще женат, но уверяю вас: я могу так поступать и делаю это. У меня несчастливый брак. Если бы не разразился кризис, я собирался развестись с женой и жениться на Эйлин. Мои намерения были и остаются совершенно честными. Разумеется, вы имеете право быть недовольным той ситуацией, в которой застали нас несколько недель назад. Это было опрометчиво с моей стороны, но по-человечески объяснимо. Ваша дочь не жалуется, потому что она понимает.

При упоминании о своей дочери в таком контексте Батлер вспыхнул от ярости и стыда, но сдержался.

– И ты думаешь, что если она не жалуется, то все в порядке, не так ли? – язвительно спросил он.

– С моей точки зрения – да, с вашей точки зрения – нет. У вас одни взгляды на жизнь, мистер Батлер, а у меня другие.

– Тут ты прав, – процедил Батлер. – По крайней мере, в одном.

– Это не доказывает, что кто-то из нас прав или не прав. С моей точки зрения, нынешняя цель оправдывает средства. Под целью я разумею мое намерение жениться на Эйлин. Если я смогу выпутаться из этой финансовой передряги, в которой сейчас нахожусь, то я так и сделаю. Разумеется, мне хотелось бы заручиться вашим согласием, и Эйлин тоже, но если ничего не получится, значит, так тому и быть. – (Каупервуд полагал, что эти слова, хотя они неутешительны для старого подрядчика, могут понравиться ему. Нынешнее положение Эйлин было опасно непредсказуемым без перспективы вступления в законный брак. И даже если он, Каупервуд, вскоре будет осужденным преступником в глазах общественности, это еще не конец. Он выйдет на свободу, восстановит свою репутацию – несомненно, он сможет этого добиться, – и тогда Эйлин будет рада выйти за него. Правда, при этом он не учитывал всей глубины религиозных и моральных предрассудков Батлера.) – Насколько я понимаю, из-за Эйлин вы в последнее время делали все возможное, чтобы я пошел ко дну, – продолжал он. – Но это лишь откладывает мои планы на более долгий срок.

– Полагаю, ты бы хотел, чтобы я помог тебе? – сдержанно, с глубоким презрением произнес Батлер.

– Я хочу жениться на Эйлин, – повторил Каупервуд, чтобы подчеркнуть свои намерения. – Она хочет выйти замуж за меня. Уверен, что в данных обстоятельствах у вас не может быть реальных возражений против этого, что бы вы ни чувствовали. Однако вы продолжаете враждовать со мной и препятствовать мне, хотя понимаете, что я доведу дело до конца.

– Ты негодяй, – сказал Батлер, ясно видевший побуждения своего оппонента. – Для меня ты мошенник, и я не хочу, чтобы любой из моих детей имел какое-то отношение к тебе. Раз уж так вышло, я не возражаю, что если бы ты был свободен от обязательств, то ей было бы лучше выйти за тебя. Это единственный порядочный поступок, который ты мог бы совершить, в чем я сомневаюсь. Но не здесь и не теперь. Чего ты добиваешься, когда где-то прячешь ее? Ты не можешь жениться на ней. Ты не можешь получить развод. У тебя на руках сплошные судебные иски да попытки спастись от тюрьмы. Она для тебя означает лишь дополнительные расходы, а тебе нужны все деньги, какие есть, совсем для других вещей. Зачем тебе было уводить ее из родительского дома и превращать в убожество, на которое ты сам бы не позарился? Если бы ты был мужчиной и в тебе была хоть капля того, что ты называешь любовью, ты бы оставил ее в покое и позаботился, чтобы она хотя бы могла остаться порядочной женщиной. Имей в виду, я думаю, что она по-прежнему в тысячи раз лучше тебя, во что бы ты ее ни превратил. Но если бы у тебя было какое-то понятие о порядочности, ты не стал бы позорить ее семью и разбивать сердце ее пожилой матери безо всякой причины. Чего хорошего ты можешь добиться теперь? Если бы у тебя вообще осталось немного разума, то, думаю, ты сам бы это понял. Ты лишь множишь свои трудности, а не уходишь от них, потом она не поблагодарит тебя за это.

Он замолчал, немного изумленный тем, что позволил вовлечь себя в подобный спор. Его презрение к «этому человеку» было настолько велико, что он с трудом мог смотреть на него, но чувствовал себя обязанным вернуть Эйлин домой. Каупервуд глядел на него с серьезным вниманием. Казалось, он глубоко задумался над словами Батлера.

– Сказать по правде, мистер Батлер, я вообще не хотел, чтобы Эйлин уходила из вашего дома, – произнес он. – Она подтвердит мои слова, если вы побеседуете с ней об этом. Я изо всех сил старался отговорить ее, но когда она настояла на своем, то единственное, что мне оставалось – обеспечить ей наиболее удобные условия для жизни, куда бы она ни отправилась. Она была чрезвычайно возмущена тем, что вы пустили сыщиков по ее следу. Это обстоятельство, как и ваше желание отослать ее подальше, вопреки ее желанию, было главной причиной ее ухода из дома. Уверяю вас, я не хотел этого. Думаю, мистер Батлер, иногда вы забываете о том, что Эйлин – взрослая женщина, обладающая собственной волей. Вам кажется, будто я управляю ею в своих целях. На самом деле я очень люблю ее, и это продолжается последние три или четыре года. Если вы что-то знаете о любви, то понимаете, что она не имеет ничего общего с принуждением. Я не погрешу против истины, если скажу, что Эйлин оказывала на меня ничуть не меньшее влияние, чем я на нее. Я люблю ее, и в этом вся трудность. Вы приходите ко мне и настаиваете, что я должен вернуть вашу дочь в родительский дом. В сущности, я не знаю, могу ли я это сделать или нет. Мне не известно, согласится ли она, если я захочу этого. Она может возражать мне и заявить, что я больше не люблю ее. Это неправда, и я не хочу, чтобы она так думала. Как я уже сказал, она сильно обижена на вас за то, что вы сделали, и за ваше желание отослать ее из Филадельфии. Вы не больше меня можете это исправить. Я мог бы сказать вам, где она находится, но не уверен, что это будет правильно. Конечно, нет, пока я не узнаю, в чем заключается ваше предложение.

Он замолчал и спокойно посмотрел на старого Батлера, который в ответ мрачно уставился на него.

– О каком предложении идет речь? – спросил Батлер, заинтригованный необычным оборотом разговора. Он невольно начинал рассматривать эту ситуацию немного в ином свете. Обстоятельства отличались от его прежних представлений. Каупервуд казался вполне искренним в своих объяснениях. Возможно, все его заверения лживы, но вместе с тем, возможно, он действительно любит Эйлин и хочет добиться развода с женой, чтобы жениться на его дочери. По убеждению Батлера, развод противоречил нормам католической церкви, ревностным приверженцем которой он был. Законы Божьи и элементарная порядочность требовали, чтобы Каупервуд не бросал свою жену и детей ради другой женщины, даже ради Эйлин, даже ради спасения ее от позора. С его точки зрения, это был преступный замысел, доказывающий, каков злодей Каупервуд на самом деле. Но Каупервуд не был католиком. Его взгляды на жизнь отличались от взглядов Батлера. Кроме того и хуже всего (несомненно, отчасти из-за буйного темперамента Эйлин), он серьезно скомпрометировал ее положение. Теперь будет непросто вернуть ее к представлению о нормальной и достойной жизни, и это тоже следовало принимать во внимание. Батлер знал, что он не смирится с таким положением вещей – это было невозможно по соображениям его веры, – но он обладал достаточным здравомыслием, чтобы рассмотреть такую возможность. Кроме того, он хотел вернуть Эйлин, которая, как он теперь понимал, будет вправе заявить о своем будущем.

– Что ж, это достаточно просто, – ответил Каупервуд. – Во-первых, мне бы хотелось, чтобы перестали возражать против того, чтобы Эйлин оставалась в Филадельфии, а во-вторых, было бы хорошо, если бы прекратили нападки на меня. – Каупервуд вкрадчиво улыбнулся. Он и впрямь хотел умиротворить Батлера своей взвешенной позицией в этом вопросе. – Разумеется, если вы не захотите, то я не могу вас заставить. Я просто довожу это до вашего сведения, мистер Батлер, так как уверен, что если бы не Эйлин, то вы не стали бы предпринимать таких враждебных действий по отношению ко мне. Я понял, что вы получили анонимное письмо и в тот же день отозвали свой кредит у меня. С тех пор из разных источников до меня доходили сведения, что вы очень плохо относитесь ко мне, и я лишь могу пожелать, чтобы вы изменили свое мнение. Я не виновен в присвоении шестидесяти тысяч долларов, и вам известно об этом. У меня были лучшие намерения. Я не учитывал возможность моего банкротства в то время, когда воспользовался этими сертификатами, и если бы не другие займы, востребованные кредиторами, я протянул бы до конца месяца и вернул их по назначению, как делал всегда. Я высоко ценил вашу дружбу, и мне очень жаль терять ее. Это все, что я могу сказать.

Батлер сверлил Каупервуда пронизывающим, расчетливым взглядом. Этому человеку нельзя было отказать в определенном достоинстве, но он обладал врожденным бесстыдством. Батлер прекрасно знал, каким образом Каупервуд получил чек; он знал много других вещей, связанных с этим. Та манера, в которой он сегодня разыгрывал свои карты, напомнила его обращение к старому подрядчику в ночь пожара в Чикаго. Он был хладнокровным, расчетливым и бессердечным.

– Не буду делать никаких обещаний, – сказал Батлер, стараясь держаться уважительного тона. – Скажите, где моя дочь, и я обдумаю это дело. Вы не можете ни на что рассчитывать, и я вам ничего не должен. Но я все же подумаю.

– Это совершенно нормально, – ответил Каупервуд. – Большего я и не ожидал. Но как насчет Эйлин? Вы не будете принуждать ее к отъезду из Филадельфии?

– Нет, если она успокоится и будет вести себя как следует, но с вашей связью должно быть покончено. Она позорит семью и губит свою бессмертную душу. То же самое вы делаете с вашей душой и семьей. У нас будет время поговорить об этом и обо всем остальном, когда вы будете свободным человеком. Большего я не обещаю.

Довольный тем, что его выступление в защиту Эйлин оказало ей реальную услугу, хотя и не особенно помогло ему самому, Каупервуд был убежден, что ей будет полезно как можно скорее вернуться домой. Он не представлял, каким будет результат его апелляции в Верховный суд штата. Его ходатайство о новом судебном слушании, поданное по праву свидетельства обоснованного сомнения, могло остаться без удовлетворения, и тогда ему придется отбыть срок в тюрьме. Если он будет вынужден отправиться за решетку, то для нее будет лучше и безопаснее оставаться в лоне семьи. В следующие два месяца он будет всецело поглощен собственными делами, пока не узнает о своей дальнейшей участи. А потом, что же, потом он продолжит борьбу во что бы то ни стало.

Все время, пока Каупервуд излагал свои аргументы, он думал, как обосновать свое компромиссное решение, чтобы сохранить любовь Эйлин и не ранить ее чувства настоятельной просьбой о возвращении домой. Он понимал, что она не согласится отказаться от встреч с ним, да он и сам не хотел этого. Без веской и основательной причины он выступит в жалкой роли осведомителя, если сообщит Батлеру, где она находится. Он понимал, что там она недолго сможет наслаждаться своей свободой. Ее побег отчасти был вызван явной враждебностью Батлера по отношению к ее возлюбленному, а отчасти решимостью отца отослать ее из Филадельфии в качестве воспитательной меры; теперь последнее препятствие было устранено. Несмотря на громкие слова, Батлер более не выступал в роли суровой Немезиды. Он был отходчивым человеком, который очень беспокоился за свою дочь и был готов простить ее. Он в буквальном смысле был повержен в игре характеров, которую сам и затеял, и Каупервуд мог видеть это в глазах старика. Если бы он мог лично поговорить с Эйлин и объяснить ей, как обстоят дела, то у него не было бы сомнений, что она поймет, что это будет выгодно для них обоих, по крайней мере в настоящее время. Проблема состояла в том, чтобы убедить Батлера где-то подождать, возможно прямо здесь, пока он съездит и побеседует с ней. Когда она поймет истинное положение вещей, то, скорее всего, согласится с ним.

– Лучшее, что я могу предложить в сложившихся обстоятельствах – это встретиться с Эйлин через два-три дня и спросить ее, как она намерена поступить, – сказал он после некоторой паузы. – Я могу объяснить ей суть дела, и если она захочет вернуться домой, то пускай вернется. Обещаю передать ей все, что вы скажете.

– Два-три дня! – раздраженно вскричал Батлер. – Что за вздор! Она должна вернуться домой сегодня ночью. Ее мать пока не знает, что она ушла из дома. Только сегодня, и никак иначе! Я сам приеду и заберу ее.

– Нет, так не пойдет, – сказал Каупервуд. – Я сам это сделаю. Если вы готовы подождать здесь, я посмотрю, что можно предпринять, и сообщу вам.

– Хорошо, – проворчал Батлер, который принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину. – Но ради всего святого, сделайте это поскорее. Нельзя терять времени.

Он думал о миссис Батлер. Каупервуд вызвал слугу, чтобы тот распорядился подать коляску, и велел Джорджу присматривать за его кабинетом, чтобы туда никто не заглядывал. Потом он вышел в ночь и уехал, а Батлер остался расхаживать по ненавистной комнате.