Тем временем в Нью-Йорке Каупервуд все еще предавался своей новой страсти, но в глубине его сознания – ни на минуту не давая ему покоя – неотступно маячила мысль о Беренис. Как это почти всегда с ним бывало, его чувственные восторги длились недолго. В самой его крови было нечто такое, отчего он со временем – неизбежно и неожиданно для себя – почему-то терял всякий интерес к предмету недавнего увлечения. Однако после знакомства с Беренис он впервые в жизни почувствовал, что здесь он будет не победителем, а побежденным, и эта уверенность не на шутку встревожила его, ибо его отношения с ней не ограничивались просто физической близостью, а отнимали немало душевных сил. В противоположность всем женщинам, каких он знал прежде, Беренис вносила в его жизнь не только страсть и радость обладания, но и какую-то частицу красоты и творческой мысли.
Еще два обстоятельства заставили Каупервуда призадуматься. Первым и наиболее важным было письмо от Беренис – она сообщала, что в Прайорс-ков приезжал Стэйн и что он приглашал ее с матерью к себе в Трэгесол. Это известие крайне взволновало Каупервуда: он знал, что Стэйн, несомненно, обаятельный, отнюдь не заурядный человек и при этом очень недурен собой. Безусловно, Беренис может увлечься таким человеком. Как же ему поступить: покончить немедленно с Лорной и вернуться в Англию, чтобы помешать Стэйну завоевать симпатии Беренис? Или подождать еще немного и уж вполне насладиться близостью с Лорной, а заодно показать Беренис, что он вовсе не ревнует ее к Стэйну и нимало не опасается этого блестящего высокопоставленного соперника? Это убедит ее в том, что из них двоих Каупервуд куда надежнее.
Наряду с этим настроение Каупервуда омрачало еще одно обстоятельство. Совсем неожиданно и очень серьезно заболела Керолайн Хэнд. Из всех предшественниц Беренис ни одна так не понимала его, как Керолайн, не была ему так близка. Керолайн до сих пор писала ему дружеские, остроумные письма, заверяла в своей неизменной преданности и желала ему успеха в его лондонской затее. А теперь он получил от нее коротенькую записку: Керолайн сообщала, что ей предстоит операция аппендицита. И она очень хотела бы увидеть его. Ей так много нужно ему сказать. Раз уж он в Америке, он, наверно, может приехать – хотя бы на час, на два. И Каупервуд счел своим долгом съездить в Чикаго и повидаться с ней.
Каупервуду еще никогда в жизни не приходилось сидеть у постели какой-нибудь из своих возлюбленных не только во время серьезной болезни, но даже при пустячном недомогании. Его в таких случаях не приглашали: все его мимолетные романы были всегда пронизаны ощущением молодости, легкости. И теперь, приехав в Чикаго и увидев Керри (так он называл Керолайн), страдающую от нестерпимых болей – ее должны были вот-вот отправить в больницу, – он невольно задумался над бренностью человеческого существования. Керолайн, оказывается, попросила его приехать еще и потому, что хотела с ним посоветоваться.
– Кто знает, чем это кончится? – сказала она наигранно веселым тоном. – На всякий случай прошу тебя исполнить одно мое желание. У меня в Колорадо есть сестра с двумя детьми, я к ней очень привязана, и мне бы хотелось перевести на ее имя кое-какие облигации.
Приобрести эти облигации ей посоветовал в свое время Каупервуд, и теперь они лежали на хранении в его нью-йоркском банке.
Он поспешил превратить все в шутку: она что-то рановато начинает помышлять о смерти, что же тогда делать ему – ведь он старше ее на двадцать пять лет! А про себя подумал, что все возможно. Что говорить: конечно, она может умереть, все могут – и Лорна, и Беренис, и кто угодно. И как же тщетна, как кратковременна борьба, которую ведет человек! Вот он в шестьдесят лет, снова чуть ли не с юношеским задором вступает в эту борьбу, а Керолайн, в тридцать пять, с ужасом думает о том, что очень скоро, быть может, для нее все кончится. Как нелепо. И как грустно.
Опасения Керолайн сбылись: она умерла через двое суток после того, как ее привезли в больницу. Услышав о ее смерти, Каупервуд счел благоразумным тотчас уехать из Чикаго, поскольку весь город знал, что она была его любовницей. Однако перед отъездом он послал за одним из своих чикагских адвокатов и подробно объяснил ему, что и как нужно сделать.
И все же смерть Керолайн не выходила у него из головы. В этой женщине было столько мужества, блеска, задора, даже когда она уезжала в больницу! Он пожалел тогда, что не может сопровождать ее, и она сказала (это были последние слова, которые он от нее услышал):
– Ты же знаешь меня, Фрэнк. Я из тех людей, которым сопровождение не требуется. Только не уезжай, пока я не вернусь. Меня еще хватит на несколько дуэтов.
Но она не вернулась. А с ней ушло навсегда и то, что напоминало ему о лучшей поре его жизни в Чикаго – днях, когда он с таким воодушевлением вел свою яростную борьбу и урывал свободную минутку, чтобы повидаться с ней. И вот Керолайн не стало. Ушла, в сущности, из его жизни и Эйлин, хотя она как будто и рядом. Ушла и Хейгенин, и Стефани Плейто, и другие. А он живет. Сколько же ему еще осталось? И его вдруг охватило неудержимое желание вернуться к Беренис.