Погруженная в мир удовольствий и развлечений, обеспечиваемый деньгами Каупервуда, Бернис до недавних пор не задумывалась о своем будущем. Каупервуд был необыкновенно щедрым.

– Она еще молода, – однажды сказал он миссис Картер с видом равнодушного мецената, когда они беседовали о Бернис и ее будущем. – Она похожа на редкий цветок. Дайте ей вволю повеселиться. Если она удачно выйдет замуж, все это окупится для вас. Или для меня. Но сейчас она должна получать все, что ей хочется.

И он подписывал чеки с увлеченностью садовника, выращивающего необыкновенную орхидею.

По правде говоря, миссис Картер настолько полюбилась мысль о Бернис как о драгоценном объекте и перспективной великосветской даме, что она была готова продать свою душу, лишь бы получше пристроить ее. А поскольку деньги для покупки платьев, украшений и экипажа поступали, она подчинила свою душу Каупервуду и делала вид, что не замечает компрометирующего положения, в которое она ставила все, что ей было близко и дорого.

– О, вы так добры, – не раз говорила она ему с мечтательным взором, в котором радость смешивалась с благодарностью. – Я бы не стала так говорить о ком-то еще. Но Беви…

– Эстетическая натура видна сразу, – говорил Каупервуд. – Они встречаются достаточно редко. Мне бы хотелось видеть, что ее славная душа свободно развивается. Она многого добьется в жизни.

Когда лейтенант Брэксмор завладел вниманием Бернис, миссис Картер имела неосторожность постоянно упоминать об этом в благосклонной и заискивающей манере. Брэксмор по-своему действительно был интересным молодым человеком. Он был высоким, мускулистым, симпатичным и прекрасно танцевал, но не только это: его родословная, положение в обществе и многое другое делали его привлекательным для Бернис. Он был умным и серьезным юношей, хорошо воспитанным, учтивым, немного меланхоличным. Бернис познакомилась с ним на танцевальном вечере, и он так ловко и элегантно составил ей пару в своем красивом мундире, что она едва не влюбилась в него.

– Вы превосходно танцуете, – сказала она. – Это часть вашей жизни на морских волнах?

– Море танцует вместе с нами, – отозвался он с милейшей улыбкой. – Все битвы сопровождаются балами, не так ли?

– О, это плохая шутка! – откликнулась она. – Просто ужасная.

– Только не для меня. У меня есть гораздо хуже.

– Только не для меня, – сказала она. – Я их не потерплю.

Они продолжали подтрунивать друг над другом в том же духе. Потом он сел рядом с ней; потом они гуляли под луной, и он рассказывал о своей жизни на флоте, о своем доме на юге и о своих знакомых.

Когда миссис Картер увидела его вместе с Бернис и была должным образом представлена ему, то сказала на следующее утро:

– Мне нравится твой лейтенант, Беви. Я хорошо знакома с некоторыми его родственниками из Северной и Южной Каролины. Он наследник большого состояния. Это большая и богатая семья. Как думаешь, он может заинтересоваться тобой?

– Наверное, полагаю, что да, – беззаботно ответила Бернис, поскольку не очень серьезно относилась к такому проявлению родительского интереса. Она предпочитала наблюдать за непринужденным течением жизни, а эта реплика была слишком конкретной. – Он страстно увлечен своими механизмами, и я сомневаюсь, что у него может появиться серьезный интерес к женщине. Он больше похож на боевой крейсер, чем на мужчину.

Она состроила гримаску, и миссис Картер весело сказала:

– Ах ты, плутовка! Все мужчины интересуются тобой. Разве они вообще не интересуют тебя?

– Что за вопрос, мама? Почему ты спрашиваешь? Разве это так важно?

– Ну, не совсем, – нежно ответила миссис Картер, поймав себя на слове. – Но все же, подумай о его положении. Он из приличной семьи и станет наследником значительного состояния. Конечно, Беви, я не хочу тебя торопить или как-то осложнять тебе жизнь, но нужно думать о будущем. С твоими вкусами и предпочтениями деньги необходимы, и если ты не выйдешь за состоятельного человека, то я не знаю, где их достать. Твой отец был совершенно безрассудным, а Рольф – еще хуже.

Она вздохнула.

Бернис едва ли не впервые в жизни глубоко задумалась над ее словами. Она поразмыслила, сможет ли принять Брэксмора как спутника жизни и сопровождать его по всему белому свету, вероятно, в итоге поселившись на Юге. Но она так и не смогла прийти к определенному мнению. Предложение ее матери было подобно чаше с ядом. По правде говоря, в минуты сомнений она смутно обращалась мыслями к Каупервуду, который в своей алчной и энергичной манере лучше соответствовал ее душевным устремлениям. Она вспоминала о его богатстве, его завуалированную жалобу на то, что новый дом будет всего лишь музеем, манеру его обхождения с ней и его невысказанные предложения. Но он был пожилым и женатым, и следовательно, выпадал из списка, а Брэксмор был молодым и обаятельным. Только подумать, что ее мать оказалась настолько бестактной, что настоятельно предложила его кандидатуру! Это едва не уронило его в ее глазах. А их материальное положение – так ли оно уязвимо, как намекает мать?

В этот переломный период некоторые ее недавние воспоминания обрели новый смысл. К примеру, за несколько недель до ее знакомства с Брэксмором, она посетила загородное поместье Корскаден-Бэтджэров в Реддинг-Хиллс на Лонг-Айленде и сидела рядом с хозяйкой в малой столовой Хиллкреста, откуда открывался чудесный вид на прибрежную косу Лонг-Айленда.

Миссис Фредерика Бэтджэр была темной блондинкой, белокожей, спокойной, умиротворенной, словно сошедшей с полотен фламандских мастеров. Одетая в утреннее серебристо-серое платье и причесанная на старинный манер, она держала на коленях бамбуковую корзинку с образцами скандинавской вышивки.

– Беви, – сказала она, – ты помнишь Килмера Дельмо? Он приезжал к Хэггерти прошлым летом, когда ты была там.

Бернис, сидевшая за чиппендейловским письменным столиком и писавшая письма, подняла голову, мгновенно припомнив этого молодого человека. Килмер Дельмо – высокий, коренастый, с небрежными манерами, одетый по последней моде, с разболтанной походкой, румяный, с пустым взором, готовый повторять все, что говорят вокруг. Младший из двух сыновей Огюста Дельмо, банкира и мультимиллионера, он был наследником состояния, приблизительно в шесть – восемь миллионов долларов. В прошлом году у Хэггерти он таскался за ней хвостиком.

Миссис Бэтджер с любопытством посмотрела на Бернис и вернулась к шитью.

– Я пригласила его на эти выходные, – как бы между прочим сообщила она.

– Правда? – любезным тоном отозвалась Бернис. – Есть и другие?

– Разумеется, – подтвердила миссис Бэтджер. – Насколько я могу понять, Килмер тебя не интересует.

Бернис загадочно улыбнулась.

– Ты помнишь Клариссу Фолкнер, Беви? – продолжала миссис Бэтджер. – Она вышла замуж за Ромула Гаррисона.

– Великолепно. Где она теперь?

– Они сняли на зиму Шато-Брель в Арсе. Ромул – идиот, зато Кларисса умница. Она пишет, что собрала у себя настоящий королевский двор. Там соберется половина светского общества из Лондона и Парижа. Как мило, что она теперь всем заправляет. Бедняжка! Одно время я сильно беспокоилась за нее.

Бернис не подала виду, что хорошо поняла смысл намеков. Правда, все правда! Необходимо с юности задумываться о своей жизни. Она испытывала новое и тягостное для нее чувство долга.

Килмер Дельмо приехал в пятницу к полудню с шестью разными чемоданами, лакеем и нелепым рвением охотиться и играть в поло (он подхватил эту хворь от своих приятелей в Беркшире). Специальный комплимент, якобы переданный мисс Флеминг и тактично сказанный ему миссис Бэтджер, побудил его предложить Бернис воскресную поездку в Сэддл-Рок.

– Я очень рад снова встретиться с вами. М-да! Целый век прошел с тех пор, как я был в Хэггерти. Нам вас не хватало после вашего отъезда. М-да! После нашей последней встречи мне понравилось играть в поло, и теперь рядом со мной все время ездят три пони, м-да! Целая конюшня!

Бернис старательно изображала вежливый интерес. Ее мысли были обращены к Шато-Брель, зимнему двору Клариссы Гаррисон, ей впервые показалось, что время уходит.

Между тем поездка оказалась сплошной скукой, разговоры были невыносимы, и она прилагала титанические усилия, чтобы поддерживать беседу. В понедельник она сбежала и провела несколько дней до уикенда в Морристауне. Миссис Бэтджер, чутко понимавшая, куда дует ветер, только вздыхала. Ее собственный Корскаден был не бог весть чем, не считая его денег, но жизнь есть жизнь, и честолюбивые люди либо наследуют богатство, либо благоразумно наживают его. Какая-нибудь невероятно изворотливая дурочка скоро приберет к рукам Криса Дельмо. Она пришла к выводу, что Бернис слишком разборчива.

Бернис невольно сопоставляла воспоминание об этом инциденте с недавними похвалами в адрес лейтенанта Брэксмора, расточаемыми ее матерью. Только теперь перед нею замаячило тревожное, печальное понимание того, что у них с матерью нет денег и что, если не считать ее родословной, она в определенном смысле самозванка в высшем обществе. Вокруг нее никогда не витали слухи о богатстве, ни один льстивый шепоток, ни одна газетная публикация не намекала на ее положение богатой наследницы. Все светские щеголи были начеку в ожидании какой-нибудь пустоголовой юной блондинки с бесконечным банковским счетом. Будучи сибариткой по натуре, она была страстной поклонницей высокого искусства, изысканных манер и любых проявлений власти и успеха. Она мечтала обо всем этом, как и о великой духовной и личной свободе, которую в те дни могло обеспечить лишь богатство и ничего больше. В то же время она лелеяла смутную надежду, что если когда-нибудь встретит по-настоящему любящего мужчину, которого она тоже полюбит, человека, который будет искренне и глубоко нуждаться в ней, то она свободно и радостно посвятит ему свою жизнь.

Во время своего летнего визита в Наррагансет Каупервуд недолго был встревожен присутствием Брэксмора, поскольку тот получил особый приказ и был вынужден спешно уехать в Хэмптон-Родс. Но в следующем ноябре, временно оставив свои тягостные дела в Чикаго, Каупервуд снова встретил лейтенанта, который прибыл однажды вечером во всем блеске своих регалий, чтобы сопроводить Бернис на бал. В армейской фуражке с высокой тульей, выгодно подчеркивающей его привлекательное лицо, с блестящими золотом эполетами, с позвякивающим кортиком на поясе он казался воплощением юной отваги. Каупервуд почувствовал свой возраст, разительный контраст с молодой энергией и романтикой, и сейчас страдал от душевной боли.

Бернис была ошеломительно прекрасна в пышном легком платье, облегающее ее тело. Каупервуд наблюдал за ними из соседней комнаты, где делал вид, будто читает, и тяжело вздыхал. Увы! При всем его хитроумии и проницательности, он не мог двигаться против течения жизни. Как в его возрасте стать привлекательным для молодежи? На стороне Брэксмора были его годы, юношеский румянец и военная выправка. Бернис, когда она готовилась к выходу, буквально лучилась молодостью, надеждой и весельем. Через несколько секунд Каупервуд встал и, сославшись на дела, поспешно удалился. На самом деле он лишь закрылся в номере соседнего отеля и погрузился в раздумья. Для обычного человека в таких обстоятельствах, отягощенного старомодными представлениями о рыцарстве, самопожертвовании и долге, было бы логично отступить в сторону и дать дорогу молодым, отдать дань условностям и обрести утешение в нравственности и добродетели. Но Каупервуд был далек от того, чтобы рассматривать вещи в высокоморальном или альтруистическом свете. Его девиз гласил «Мои желания превыше всего», и, руководствуясь этим правилом, он, при всем сочувствии к влюбленности Бернис и к молодой любви в целом, не собирался отступать, пока у него оставалась хоть какая-то надежда. Между ним и Бернис случались незначительные шаги к близости, которые убедили его, что она не настроена против него. В то же время ее отношения с молодым лейтенантом, как доверительно сообщила ему миссис Картер спустя время, нельзя было считать просто легким флиртом. Если Бернис не придавала им особого значения, то Брэксмор со всей очевидностью думал иначе.

– После своего отъезда он буквально забрасывает ее письмами, – сообщила миссис Картер Каупервуду. – Думаю, он не из тех, кто может отступиться от своего.

– Очень полезное качество, – сухо заметил Каупервуд.

Миссис Картер не терпелось посоветоваться с ним по этому вопросу. Брэксмор был способным юношей. Она знала о его связях. После смерти отца он унаследует как минимум шестьсот тысяч долларов, если не больше. Но как насчет ее собственного прошлого в Луисвилле? Что, если о нем станет известно впоследствии? Не будет ли разумно со стороны Бернис поскорее выйти замуж и устранить эту опасность?

– Это проблема, не так ли? – спокойно осведомился Каупервуд. – Вы уверены, что она влюблена?

– Ох, я бы так не сказала, но подобное увлечение часто перерастает в любовь. Я бы никогда не поверила, что кто-то может вскружить ей голову, она ведь такая благоразумная, но она понимает, что ей нужно как-то устроиться, а мистер Брэксмор, безусловно, подходящий кандидат. Я хорошо знакома с его кузенами Клиффорд-Портерами.

Каупервуд нахмурился. Эта забота о будущем Бернис уже надоела ему до глубины души. Он был убежден, что рано или поздно сам получит ее, даже ценой большого ущерба для ее положения в светском обществе. Пусть лучше она станет выше мнения других вместе с ним, чем станет светской львицей с другим мужчиной. Однако вышло так, что необходимость суровых и решительных действий оказалась излишней.

Представьте себе столовую в одном из лучших отелей Нью-Йорка около полуночи, после вечера в опере, куда Каупервуд пригласил миссис Картер, Бернис и лейтенанта Брэксмора. Теперь он играл роль беспристрастного распорядителя и радушного наставника.

Его отношение к Бернис в соответствии с выбранным курсом, который он счел пагубным для Брэксмора, было мягким, учтивым, доброжелательным, заботливым. Подобно Мефистофелю, он поджидал своего часа, наблюдая за миссис Картер и Бернис, которые сидели в первом ряду в ослепительных нарядах: миссис Картер в бледно-желтом шелковом платье с алмазными украшениями, а Бернис в алом и бледно-розовом, с гребнем в волосах. Лейтенант в парадном мундире улыбался и отпускал любезные замечания, делал комплименты певцам, шептал приятные пустяки на ухо Бернис и время от времени обращал внимание Каупервуда на высокопоставленных военных моряков, присутствовавших в зале. После оперы они проехали по сумрачным, ветреным улицам в отель «Уолдорф», где для них был заказан стол в ресторане. Посоветовавшись относительно меню и заказав вино, Каупервуд вернулся к обсуждению «Богемы», которую они только слушали в опере. Смерть Мими и горе Родольфо, переложенные на великолепную музыку Пуччини, глубоко трогали его.

– Возможно, этот театральный мир не связан с подлинным художественным творчеством, но он создает очень жизненное впечатление, – сказал он.

– Я не уверен, – с серьезным видом произнес Брэксмор. – Все, что мне известно о богеме, я знаю из книг, к примеру, Трилби и… – Он не смог вспомнить другого автора и остановился на полуслове. – Полагаю, так устроена жизнь в Париже.

Он посмотрел на Бернис, ожидая одобрения и улыбки. Непосредственная и впечатлительная, слушая музыку, она несколько раз испытывала всплески благоговения перед красотой, которую нельзя было выразить никакими возвышенными словами, но которую она глубоко переживала. Когда она погрузилась в мечтательное полузабытье со сложенными на коленях руками и взглядом, устремленным на сцену, Брэксмор и Каупервуд смотрели на ее приоткрытые губы и точеный профиль со сходным чувством вожделения и энтузиазма. Бернис поняла, что мужчины наблюдают за ней, она удержала эту позу еще несколько секунд, а потом как будто со вздохом очнулась от сна. Теперь этот момент вспомнился ей, как и ее отношение к опере в целом.

– Это было прекрасно, – откликнулась она. – Даже не знаю, что еще сказать. Разумеется, люди должны жить полной жизнью; это гораздо лучше, чем скучное благополучие. Жизнь достигает красоты и глубины чувств, когда она трагична.

Она посмотрела на Каупервуда, который изучал выражение ее лица, а потом на Брэксмора, который в тот момент видел себя на капитанском мостике военного линкора в разгар боя. Каупервуд живо припомнил свои невзгоды и трудные времена. Несомненно, его жизнь была достаточно насыщена драматическими событиями, чтобы понравиться Бернис.

– Едва ли стоит уделять этому такое внимание, – вмешалась миссис Картер. – Люди устают от грустных событий. У нас хватает драматизма и в реальной жизни.

Каупервуд и Брэксмор натянуто улыбнулись, а Бернис задумчиво отвела взгляд. Наплыв посетителей, звяканье фарфора и хрусталя, суета официантов и звуки струнного оркестра отвлекали ее, она отвечала на улыбки и приветствия некоторых гостей, которые знали ее и Брэксмора, но не Каупервуда.

Внезапно из соседней двери, за которой находилось мужское кафе-гриль, появилась нетрезвая фигура, явно принадлежавшая человеку из респектабельного общества. Его воротничок съехал набок, живописный плащ небрежно свисал с одного плеча, в руке болтался складной цилиндр. Его глаза слегка налились кровью, нижняя губа была надменно выпячена, и всем своим видом он демонстрировал наплевательское, высокомерное и враждебное отношение, свойственное пьяницам, у которых водятся деньги. Он спесиво и смутно огляделся по сторонам, а затем, увидев Каупервуда и его компанию, направился к ним спотыкающейся походкой человека, не вполне осознающего, что происходит вокруг. Остановившись напротив столика Каупервуда, оказавшись в центре внимания, он, словно узнав знакомого, подошел ближе и добродушно, но снисходительно положил руку на обнаженное плечо миссис Картер.

– Приветствую тебя, Хетти! – воскликнул он с глумливой ухмылкой. – Что ты поделываешь здесь в Нью-Йорке? Ты же не бросила свой бизнес в Луисвилле, а, старая подруга? После твоего отъезда я не встретил ни одной достойной девицы, просто ни единой! Если ты собираешься открыть здесь веселый дом, дай мне знать, ладно?

Он с покровительственным видом склонился над ней, шаря пальцами в кармане белого жилета, как будто в поисках визитной карточки. В следующий момент Каупервуд и Брэксмор, ясно осознавшие смысл его слов, вскочили на ноги. В то время как миссис Картер дергала плечом и отталкивала незнакомца, Брэксмор, стоявший ближе всех к нему, оттащил его от столика, и тут же к ним поспешил метрдотель в сопровождении двух помощников.

– В чем дело? Что случилось? – спросили они.

Тем временем нарушитель порядка, презрительно осклабившись на них, кричал:

– Уберите руки! Да кто вы такие? Какого дьявола вы лезете не в свое дело? Думаете, я не знаю, о чем говорю? Мы знакомы, не так ли, Хетти? Это Хетти Старр из Луисвилля, можете спросить у нее самой. Я знаю, что делаю. Она меня знает.

Он не только протестовал, но и энергично сопротивлялся. Каупервуд, Брэксмор и официанты образовали живой заслон перед столиком; вместе они вытолкали его в коридор, а затем на лестничную площадку, где вызвали полицейского офицера.

– Этого человека следует арестовать, – решительно заявил Каупервуд по прибытии полицейского. – Он нанес тяжкое оскорбление дамам, сопровождавшим меня. Вот моя визитная карточка. Прошу вас, дайте знать, куда мне нужно будет подъехать.

Он вручил свою карточку, в то время как Брэксмор, рассматривавший незнакомца с военной тщательностью, добавил:

– Мне следовало бы сделать из вас хорошую отбивную, и если бы вы не были пьяны, то я бы так и поступил. Если вы джентльмен и у вас есть визитная карточка, дайте ее мне. Я поговорю с вами попозже.

И его суровое, жесткое лицо предстало перед ликом мистера Билса Чэдси из Луисвилля, штат Кентукки.

– Все в порядке, капитан, – засмеялся Чэдси. – У меня есть карточка. Никто не пострадал. Вот, держите! Можете встретиться со мной в любое удобное время; я проживаю в отеле «Бэкингем» на углу Пятой авеню и Пятидесятой улицы. Я имею право говорить, с кем хочу, где хочу и когда хочу. Ясно?

Он бушевал, пока полицейский стоял рядом, готовый взять его под стражу. Так и не обнаружив визитной карточки, он добавил:

– Ладно, тогда запишите. Билс Чэдси, отель «Бэкингем» или же Луисвилль, штат Кентукки. Навестите меня в любое время, когда заблагорассудится. А это была Хетти Старр. Она меня знает. Я бы не перепутал ее ни с кем, даже из миллиона. Я много раз ночевал в ее доме.

Брэксмор был готов наброситься на него, если бы полицейский не вмешался.

Бернис и ее мать сидели в зале ресторана. Миссис Картер была бледной, взволнованной, ошеломленной и чрезвычайно расстроенной, слишком расстроенной для убедительного притворства.

– Какой ужас! – восклицала она. – Что за жуткий тип! Никогда в жизни не встречалась с ним.

Бернис, встревоженная и смущенная, думала о фамильярной глумливой улыбке, с которой незнакомец обратился к ее матери, переживая ужас и позор этой ситуации. Неужели даже пьяный человек, явно перепутавший своих знакомых, может быть таким наглым и настойчивым, таким готовым объяснить свое поведение? Что за постыдные вещи она слышала?

– Ладно, мама, – мягко, но с достоинством сказала она. – Теперь все в порядке. Мы немедленно отправляемся домой. Тебе станет лучше, как только мы уйдем отсюда.

Она подозвала официанта и велела передать джентльменам, что они вышли в дамскую комнату. Оттолкнув с дороги мешавший стул, она взяла мать под руку.

– Только подумать, какое оскорбление, – продолжала бормотать миссис Картер. – Здесь, в прекрасном отеле, в присутствии лейтенанта Брэксмора и мистера Каупервуда! Это ужасно.

Она продолжала причитать, и Бернис, с достоинством оглядываясь по сторонам, гордо шагала вперед, несмотря на странную боль, терзавшую ее сердце. Какой позор! Почему этот пьяный из всех женщин, находившихся в зале, выбрал ее мать? Почему ее мать так напугана и пала духом, если в его словах не было правды? Это было странно, печально, горестно. Что будут говорить об этом происшествии в обожающих скандалы и постоянно сплетничающих светских кругах, в которых она вращалась? Впервые в жизни ужасный смысл изгнанничества и отверженности проник в ее душу.

На следующее утро после визита лейтенанта Брэксмора в полицейский суд Джефферсон-Маркет, письмо мистера Билса Чэдси из отеля «Бэкингем» было получено миссис Айра Джордж Картер по адресу Южный Центральный парк, 36:

«Мадам,

Прошлым вечером будучи пьяным, чему я не нахожу удовлетворительного объяснения, я имел несчастье оскорбить ваши чувства, достоинство вашей дочери и ваших друзей, за что приношу нижайшие смиренные извинения. Я искренне раскаиваюсь во всем, что сказал или сделал и что я теперь не могу отчетливо вспомнить. Спиртное делает меня агрессивным и несдержанным, находясь в этом состоянии я допустил высказывания, которые сейчас полагаю совершенно необоснованными. В алкогольном помрачении я ошибочно принял вас за печально известную особу из Луисвилля, но не имею ни малейшего понятия, почему это произошло. За этот совершенно постыдный и возмутительный поступок я искренне прошу вашего прощения и умоляю извинить меня. Не знаю, как я могу возместить понесенный ущерб, но с радостью выполню любые ваши требования. Смею надеяться, что вы примете мое искреннее раскаяние, мою слабую попытку возместить то, что не может быть возмещено в полной мере.

Искренне ваш,

Между тем лейтенант Брэксмор еще до составления или отправки этого письма убедился, что обвинения миссис Картер были более чем обоснованными. Билс Чэдси спьяну сказал то, что подтвердили бы двадцать совершенно трезвых мужчин и даже полицейские из Луисвилля. Чэдси убедил Брэксмора, что он должен был знать об этом.