Слова доктора были столь неожиданными, что невольно ошеломили всех. Мы смотрели на мертвого человека, заколотого тем самым ножом, украденным всего двадцать четыре часа назад. А доктор Дюран продолжал утверждать, что этот человек мертв по крайней мере уже сорок восемь часов! Все это было невероятно.

Не успели мы прийти в себя после удивительного заявления доктора, как мне принесли телеграмму. Разорвав конверт, я увидел, что она от Пуаро. Он сообщал, что возвращается поездом, прибывающим в Мерлинвиль в 12:28.

Я взглянул на часы и увидел, что времени у меня остается в обрез, чтобы не спеша добраться до станции и встретить Пуаро. Мне хотелось немедленно информировать его о новых поразительных событиях на вилле.

Очевидно, рассуждал я, Пуаро без труда нашел в Париже то, что хотел. Это подтверждается его быстрым возвращением. Я не мог представить, как он воспримет новости, о которых я ему доложу.

Поезд запаздывал, и я стал прохаживаться по перрону взад и вперед без всякой цели. Неожиданно в голову пришла мысль, что я мог бы скоротать время, пытаясь узнать, кто уехал из Мерлинвиля последним поездом в тот вечер, когда произошла трагедия.

Я подошел к старшему носильщику, выглядевшему добродушным человеком, и без труда завел разговор на интересующую меня тему.

– Это позор, что полиция допускает, чтобы такие бандиты разгуливали безнаказанными, – заявил он горячо.

Я намекнул, что есть предположение, будто они уехали из Мерлинвиля поездом в полночь. Но носильщик решительно отверг это. Он бы заметил двух иностранцев, он в этом уверен. Этим поездом уехало всего человек двадцать, и он не мог бы их не заметить.

Не знаю почему, мне пришла в голову идея спросить носильщика о Жаке Рено. Может быть, это произошло из-за тревоги, звучавшей в словах Марты Дюбрей, которые я подслушал.

Короче говоря, я внезапно спросил:

– А молодой Рено не уезжал с тем поездом?

– О нет, мосье. Приехать и уехать через полчаса – это же смешно!

Я уставился на носильщика, не уловив смысла слов. Потом до меня дошло.

– Вы сказали, что мосье Жак Рено прибыл в Мерлинвиль в тот вечер? – спросил я с волнением.

– Ну конечно, мосье. С последним поездом, прибывающим в 11:40.

Моя голова закружилась. Так вот в чем была причина мучительной тревоги Марты! Жак Рено был в Мерлинвиле в ночь убийства! Но почему он об этом умолчал? Почему сказал, что был в это время в Шербуре? Вспоминая его открытое, мальчишеское лицо, я просто не мог заставить себя поверить, что он имеет какое-нибудь отношение к преступлению. И все же, почему он умолчал о таком важном факте? Одно было ясно: Марта знала об этом. Отсюда ее беспокойство и нетерпеливый вопрос к Пуаро – подозревают ли кого-нибудь.

Мои размышления были прерваны прибытием поезда, и через минуту я уже приветствовал Пуаро. Старикан сиял, улыбался лучезарной улыбкой, был громогласен, и, забыв о моей английской сдержанности, тепло обнял меня прямо на платформе.

– Mon cher ami[54], я преуспел, и преуспел чудесно!

– В самом деле? Рад слышать. А вы знаете о последних новостях здесь?

– С чего вы взяли, что я могу знать все на свете? Значит, у вас события тоже развивались? Храбрый Жиро, он произвел арест? Или, возможно, несколько арестов? Но я сделаю так, что он будет глупо выглядеть. Куда вы меня тянете, мой друг? Разве мы не идем в отель? Мне необходимо заняться усами, они плачевно обвисли от жары во время путешествия. К тому же я не сомневаюсь, что мой плащ покрыт пылью. А мой галстук! Я должен его заменить...

Я прервал его безудержное словоизлияние:

– Мой дорогой Пуаро, оставьте все это. Мы должны немедленно отправиться на виллу. Там совершено еще одно убийство!

Я часто бывал разочарован, когда воображал, что сообщаю важные новости своему другу. Он или уже знал их, или отбрасывал как не относящиеся к делу. В последнем случае события обычно подтверждали его правоту. Но сейчас я не мог пожаловаться на полученный эффект. Никогда я еще не видел человека более ошеломленного. Его челюсть отвалилась. Игривость как рукой сняло. Он уставился на меня с открытым ртом.

– Что вы такое говорите? Еще одно убийство? Ах, тогда я был не прав. Я оскандалился. Жиро может потешаться надо мной, у него есть для этого все основания!

– Значит, вы этого не ожидали?

– Да ни за что на свете! Это подрывает мою теорию, это губит ее, это... ах, нет! – Он остановился как вкопанный и стукнул себя по лбу. – Невозможно. Я не мог ошибиться! Факты, отобранные методически и расставленные в правильном порядке, дают только одно объяснение. Я должен быть прав! Я прав!

– Но тогда...

Он прервал меня.

– Подождите, друг мой, я должен быть прав, поэтому новое убийство невозможно, если только, если только, постойте, я умоляю вас. Не говорите ни слова...

Он помолчал немного, затем заговорил в своей обычной манере – тихим, вкрадчивым голосом:

– Жертва – мужчина среднего возраста. Его тело было найдено в запертом сарайчике возле места преступления, и он был мертв по крайней мере уже сорок восемь часов. И весьма возможно, что его закололи таким же образом, как мосье Рено, хотя не обязательно, чтобы удар был нанесен в спину.

Теперь настала моя очередь раскрыть рот, и я раскрыл его. За все время, что я знал Пуаро, он никогда еще не выдавал таких чудес. Поэтому у меня в душе промелькнула тень сомнения.

– Пуаро, – воскликнул я, – вы меня разыгрываете! Вы уже слышали обо всем этом.

Он укоризненно посмотрел на меня своим честным взглядом.

– Неужели я на это способен? Я заверяю вас, что абсолютно ничего не слышал. Вы же видели, какой удар нанесли мне ваши новости!

– Но как вы могли все это узнать?

– Так я прав? Я это вычислил. Маленькие серые клеточки, мой друг, маленькие серые клеточки! Они мне рассказали. Только так, а не иначе могла произойти вторая смерть. А теперь расскажите мне все. Если мы свернем здесь налево, мы пересечем поле для гольфа и дойдем до виллы «Женевьева» гораздо быстрее.

Пока мы шли указанным Пуаро путем, я пересказал все, что знал. Пуаро внимательно слушал.

– Вы говорите, что нож был оставлен в ране? Любопытно. А вы уверены, что это был тот самый нож?

– Абсолютно уверен. Второй такой сделать невозможно.

– На свете нет ничего невозможного. Ножей могло быть и два.

Я поднял брови.

– Но это, безусловно, в высшей степени неправдоподобно. Трудно сделать два совершенно одинаковых ножа.

– Вы говорите, как всегда, не подумав, Гастингс. В некоторых случаях два идентичных вида оружия просто невероятны. Но не в данном случае. Ведь оружие является сувениром, сделанным по заказу Жака Рено. Естественно предположить, что он заказал не один нож. Весьма возможно, у него был и другой, для собственного пользования.

– Но никто не упоминал этого.

Тон Пуаро стал лекторским.

– Мой друг, проводя расследование по такому делу, нельзя базироваться только на тех фактах, которые упоминались. Нет причин упоминать многие вещи, которые могут быть важными, и равным образом есть причины, чтобы не упоминать их. Вы можете сделать выбор из этих двух предпосылок.

Я замолчал. Его слова убедили меня, несмотря на наличие собственного мнения. Через несколько минут мы подошли к сарайчику. Наши друзья были все еще там. Обменявшись приветствиями, Пуаро приступил к осмотру.

Я вспомнил, как это делал Жиро, и теперь с особым интересом наблюдал за Пуаро. Он бросил лишь беглый взгляд на обстановку. Единственное, что он осмотрел внимательно – рваный пиджак и брюки, валявшиеся около двери. Ехидная улыбка появилась на губах Жиро, и, как будто заметив ее, Пуаро бросил тряпки на пол.

– Старая одежда садовника? – спросил он.

– Так точно, – ответил Жиро.

Пуаро опустился на колени возле мертвого тела. Быстро, но методично двигались его пальцы. Он обследовал материал, из которого был сшит костюм, и удостоверился, что на нем нет меток. Самым тщательным образом он осмотрел ботинки, а также грязные, поломанные ногти на руках трупа. Задержавшись на осмотре ногтей, он спросил Жиро:

– Вы видели их?

– Да, я их видел, – ответил он. При этом его лицо оставалось непроницаемым.

Внезапно Пуаро застыл на месте.

– Доктор Дюран!

– Да? – подошел доктор.

– У него на губах пена. Вы заметили это?

– Должен признаться, что не заметил.

– Но вы видите это теперь?

– О, конечно.

Пуаро снова спросил Жиро:

– Вы, безусловно, заметили?

Жиро не ответил. Пуаро продолжал осмотр. Нож был вынут из раны и положен в стеклянный кувшин, стоявший возле мертвого тела. Пуаро осмотрел нож, затем пристально – рану. Когда он поднял глаза, в них было волнение, и они блеснули зеленым светом, так хорошо мне знакомым.

– Какая-то странная рана! Она не кровоточила. На платье нет пятен. Лезвие ножа слегка обесцвечено, только и всего. Что вы думаете об этом, господин доктор?

– Я могу только сказать, что она весьма анормальна.

– Ничего здесь анормального нет. Все очень просто. Его ударили ножом после того, как он умер. – И, сдержав возгласы окружающих движением руки, Пуаро повернулся к Жиро: – Мосье Жиро согласен со мной, не так ли?

Каково бы ни было на самом деле мнение Жиро, он согласился не моргнув глазом. Спокойно и несколько пренебрежительно он произнес:

– Конечно, я согласен.

Снова раздались восклицания удивления и интереса.

– Но какой смысл?! – воскликнул Оте. – Ударить ножом человека после того, как он умер! Варварство! Неслыханно! Непримиримая ненависть, быть может?

– Нет, господин следователь, – сказал Пуаро. – Я могу себе представить, что все это было проделано совершенно хладнокровно, чтобы произвести определенное впечатление.

– Какое впечатление?

– Впечатление, которое было почти достигнуто, – ответил Пуаро тоном оракула.

Комиссар Бекс не понял:

– Так как же был убит этот человек?

– Он не был убит, он умер. Он умер, мосье следователь, если я не ошибаюсь, от припадка эпилепсии!

Это заявление Пуаро вновь вызвало значительное оживление. Доктор Дюран снова опустился на колени и повторно произвел тщательный осмотр. Наконец, он встал.

– Итак, доктор?

– Мосье Пуаро, я склоняюсь к тому, что вы правы. Я шел по ложному пути. Неопровержимый факт, что этот человек был заколот ножом, отвлек мое внимание от других признаков.

Пуаро стал героем дня. Следователь и комиссар Бекс рассыпались в благодарностях. Пуаро элегантно им откланялся и, сославшись на голод и усталость после дороги, сообщил о намерении отправиться в отель. Когда мы уже собирались покинуть сарайчик, к нам подошел Жиро.

– Еще одна улика, мосье Пуаро, – сказал он своим басистым, надменным голосом, – этот женский волос был обвернут вокруг ручки ножа.

– Женский волос?! – воскликнул Пуаро. – Интересно, какой же женщине он принадлежал?

– Меня это тоже интересует, – пробурчал Жиро уходя.

– Он очень хитрый и скрытный, этот Жиро, – сказал Пуаро задумчиво, когда мы приближались к отелю. – Мне хотелось бы знать, почему он хочет направить меня по ложному пути. Женский волос, х-м!

Мы хорошо позавтракали, но я заметил, что Пуаро несколько расстроен и рассеян. После завтрака мы поднялись в гостиную. Там я стал просить его рассказать о таинственной поездке в Париж.

– С удовольствием, мой друг. Я ездил в Париж, чтобы найти это.

Он вынул из кармана небольшую выцветшую газетную вырезку. На ней была фотография женщины. Он протянул мне вырезку. Я вскрикнул от изумления.

– Узнали это лицо, мой друг?

Я кивнул. Хотя фотографию сделали много лет назад и прическа у женщины была совершенно иной, сходство было безошибочным.

– Мадам Дюбрей! – воскликнул я.

– Не совсем точно, мой друг. Она тогда носила другое имя. Это портрет пресловутой мадам Берольди!

Мадам Берольди! В одно мгновение я вспомнил громкий процесс по делу об убийстве, вызвавший интерес во всем мире.

Дело Берольди.