Суд над Джоном Кавендишем по обвинению в убийстве его матери состоялся через два месяца.

Не стану подробно описывать недели, прошедшие до суда, скажу только, что Мэри Кавендиш завоевала мою искреннюю симпатию и восхищение. Она безоговорочно приняла сторону своего мужа, с гневом отвергая малейшие обвинения в его адрес, она боролась за него не жалея сил.

Когда я поделился с Пуаро своим восхищением насчет ее преданности, он сказал:

– Да, Гастингс, миссис Кавендиш как раз из тех друзей, которые познаются в беде. Случилось несчастье, и она забыла о гордости, о ревности...

– О ревности?

– Конечно. Разве вы не заметили, что миссис Кавендиш ужасно ревнива? Но теперь, когда над Джоном нависла опасность, она думает только об одном – как его спасти.

Мой друг говорил с таким чувством, что я невольно вспомнил его колебания – «сказать иль не сказать», когда на карту поставлено «счастье женщины». Слава богу, что теперь решение примут другие!

– Пуаро, мне даже сейчас не верится, что Джон – убийца, я почти не сомневался, что преступник – Лоренс.

Пуаро улыбнулся.

– Я знаю, друг мой.

– Как же так?! Джон, мой старый друг Джон, и вдруг – убийца!

– Каждый убийца – чей-то друг, – глубокомысленно изрек Пуаро. – Но мы не должны смешивать разум и чувства.

– Но вы могли хотя бы намекнуть, что мой друг Джон...

– Я не делал этого как раз потому, mon ami, что Джон ваш старый друг.

Я смутился, вспомнив, как доверчиво рассказывал Джону о подозрениях Пуаро. Ведь я был уверен, что речь шла о Бауэрстайне. Кстати, на суде его оправдали – доктор очень ловко сумел доказать несостоятельность обвинений в шпионаже, – но карьера его, безусловно, рухнула.

– Пуаро, неужели Джона признают виновным?

– Нет, друг мой, я почти уверен, что его оправдают.

– Но почему?

– Я же постоянно твержу вам, что улик против него пока нет. Одно дело – не сомневаться в виновности преступника, совсем другое – доказать это на суде. Здесь-то и заключается основная трудность. Кстати, я могу кое-что и доказать, но в цепочке не хватает последнего звена, и, пока оно не отыщется, увы, Гастингс, меня никто не будет слушать.

Он печально вздохнул.

– Пуаро, когда вы начали подозревать Джона?

– А вы разве вообще не допускали мысли, что он убийца?

– Нет, конечно.

– Даже после услышанного вами разговора между миссис Инглторп и Мэри? Даже после, мягко говоря, неоткровенного выступления Мэри на дознании?

– Я не придавал этому большого значения.

– Неужели вы не думали, что, если ссора, подслушанная Доркас, происходила не между миссис Инглторп и ее мужем – а он это начисто отрицает, – значит, в комнате находился один из братьев Кавендишей? Допустим, там был Лоренс. Как тогда объяснить поведение Мэри Кавендиш? Если же допустить, что там находился Джон, то все становится на свои места.

– Вы хотите сказать, что ссора происходила между миссис Инглторп и Джоном?

– Конечно.

– И вы это знали?

– Разумеется. Как иначе можно объяснить поведение миссис Кавендиш?

– Но тем не менее вы уверены, что его оправдают!

– Несомненно оправдают! Во время предварительного судебного разбирательства мы услышим только речь прокурора. Адвокат наверняка посоветует Джону повременить со своей защитой до суда – когда на руках козырный туз, выкладывать его следует в последнюю очередь! Кстати, Гастингс, мне нельзя появляться на судебном разбирательстве.

– Почему?

– Потому что официально я не имею никакого отношения к следствию. Пока в цепочке доказательств отсутствует последнее звено, я должен оставаться в тени. Пусть миссис Кавендиш думает, что я на стороне Джона.

– Пуаро, это нечестная игра! – воскликнул я негодующе.

– Мы имеем дело с очень хитрым и изворотливым противником. В средствах он не стесняется, поэтому и нам надо сделать все, чтобы преступник не ускользнул из рук правосудия. Пускай все лавры – пока! – достанутся Джеппу, а я тем временем доведу дело до конца. Если меня и вызовут для дачи показаний, – Пуаро улыбнулся, – то я выступлю как свидетель защиты.

Мне показалось, что я ослышался!

– Я хочу быть объективным, – пояснил Пуаро, – и поэтому отклоню один из пунктов обвинения.

– Какой?

– По поводу сожженного завещания. Джон здесь ни при чем.

Пуаро оказался настоящим пророком. Боюсь утомить читателя скучными деталями и скажу лишь, что во время предварительного разбирательства Джон не произнес ни слова, и дело передали в суд.

Сентябрь застал нас в Лондоне. Мэри сняла дом в Кенсингтоне, Пуаро тоже поселился поблизости, и я имел возможность часто их видеть, поскольку устроился на работу в том же районе – в Министерство обороны.

Чем меньше времени оставалось до начала суда, тем сильнее нервничал Пуаро. Он все не мог разыскать «последнее звено». В глубине души я этому даже радовался, так как не представлял, что будет делать Мэри, если Джона признают виновным.

Пятнадцатого сентября Джон предстал перед судом в Олд Бейли по обвинению в «преднамеренном убийстве Эмили Агнес Инглторп» и наотрез отказался признать себя виновным. Его защищал знаменитый адвокат Эрнест Хевивезер.

Первым взял слово прокурор Филипс. Убийство, сказал он, было преднамеренным и хладнокровным. Ни больше ни меньше, как отравление любящей и доверчивой мачехи пасынком, которому она заменяла мать. С самого детства она поддерживала его. Они с женой жили в Стайлз-Корт в роскошных условиях, окруженные заботой и вниманием щедрой благодетельницы.

Он намеревается представить свидетелей – они докажут, что заключенный, расточитель и мот, погряз в финансовых проблемах, да еще и завязал интрижку с некоей миссис Рейкс, женой соседского фермера. Узнав об этом, его мачеха в день смерти бросила обвинение ему в лицо, и разразилась ссора, часть которой была услышана. Днем раньше заключенный купил стрихнин в деревенской аптеке, предварительно переодевшись, чтобы тем самым бросить подозрение на другого человека, а именно, мужа миссис Инглторп, к которому испытывал ревность. К счастью для мистера Инглторпа, у него оказалось безупречное алиби.

Семнадцатого июля, сразу после ссоры с подсудимым, миссис Инглторп составила новое завещание. Обуглившиеся остатки этого документа были на следующее утро найдены в камине, но можно с уверенностью утверждать, что завещание было в пользу мистера Инглторпа. Существует завещание, составленное накануне свадьбы, где покойная объявляла его же своим наследником, но подсудимый (мистер Филипс многозначительно поднял палец) ничего не знал об этом. Трудно сказать, что заставило миссис Инглторп составить новое завещание, в то время как предыдущее еще оставалось в силе. Возможно, она просто забыла о нем или, что более вероятно, считала, что после замужества оно стало недействительным. Женщины, тем более в таком возрасте, не слишком хорошо разбираются в юридических тонкостях.

За год до этого она составляла еще одно завещание – на этот раз в пользу подсудимого.

Свидетели утверждают, продолжал мистер Филипс, что именно подсудимый отнес кофе наверх в тот злополучный вечер. Ночью он пробрался в спальню матери и уничтожил завещание, составленное накануне, после чего – по мысли подсудимого – вступало в силу завещание в его пользу. Арест последовал после того, как инспектор Джепп, наш замечательный коллега, обнаружил в комнате мистера Кавендиша флакон со стрихнином, который был продан в аптеке человеку, выдававшему себя за мистера Инглторпа. Теперь пусть присяжные сами решат, требуются ли еще какие-нибудь доказательства вины этого человека.

И, тонко намекнув присяжным, насколько невероятно, чтобы они пришли к иному заключению, мистер Филипс уселся и вытер лоб.

Поначалу свидетелями обвинения выступали те, кто уже давал показания на дознании.

Первым вызвали доктора Бауэрстайна.

Все знали, что сэр Хевивезер никогда не церемонится со свидетелями, выступающими против его подзащитных. Вот и на этот раз он задал всего два вопроса – но каким тоном!

– Доктор Бауэрстайн, если не ошибаюсь, стрихнин действует очень быстро?

– Да.

– Тем не менее вы не можете объяснить, почему смерть наступила только утром?

– Не могу.

– Спасибо.

Мистеру Мейсу был предъявлен флакон с ядом, найденный в комнате Джона, и он подтвердил, что продал его мистеру Инглторпу. При допросе он сознался, что знал мистера Инглторпа только в лицо, но никогда не разговаривал с ним. Перекрестному допросу его не подвергли.

Выступивший затем мистер Инглторп утверждал, что не покупал яд и тем более не ссорился со своей женой. Несколько свидетелей подтвердили его показания.

Садовники рассказали, как подписались под завещанием. Затем выступила Доркас.

Верная своим хозяевам, она категорически отрицала, что из-за двери доносился голос Джона. Напротив, она могла поклясться – хозяйка разговаривала со своим мужем Альфредом Инглторпом.

Услышав это, Джон чуть заметно улыбнулся. Он-то знал, что зря старается верная Доркас – защита не будет отрицать его разговор с матерью. Миссис Кавендиш не стали вызывать для обвинения ее собственного мужа.

Слово взял мистер Филипс.

– Скажите, в июле на имя мистера Лоренса Кавендиша приходила бандероль из фирмы Парксон?

– Не помню, сэр. Может, и приходила, но мистер Лоренс в июле часто уезжал из усадьбы.

– Если бы бандероль пришла в его отсутствие, что бы с ней сделали?

– Ее бы оставили в комнате мистера Лоренса либо отправили вслед за ним.

– А что бы сделали с бандеролью вы?

– Я? Наверное, положила бы на стол в холле. Только это не мое дело, за почтой следит мисс Говард.

Ивлин как раз выступала вслед за Доркас. Ее спросили, помнит ли она о бандероли на имя Лоренса.

– Может, и была какая-то. Много почты приходит. Всего не упомнишь.

– Значит, вы не знаете, послали бандероль мистеру Лоренсу в Уэльс или оставили в его комнате?

– В Уэльс ничего не посылали. Я бы запомнила.

– Предположим, пришла посылка, адресованная мистеру Лоренсу Кавендишу, и исчезла. Вы бы заметили ее отсутствие?

– Вряд ли. Подумала бы, что кто-то распорядился ею.

– Кажется, мисс Говард, вы нашли этот лист оберточной бумаги? – Он продемонстрировал потрепанный пыльный лист, который мы с Пуаро осматривали в малой гостиной в Стайлз.

– Да, я.

– Как получилось, что вы искали его?

– Меня попросил об этом бельгийский детектив, приглашенный для расследования.

– Где вы его обнаружили?

– На платяном шкафу.

– В комнате подсудимого?

– Да, кажется.

– Вы сами его там обнаружили?

– Да.

– Тогда вы должны все помнить точно.

– Да, в комнате подсудимого.

– Так-то лучше.

Служащий фирмы Парксон подтвердил, что от мистера Лоренса Кавендиша приходил чек и письмо, в котором он просил выслать ему накладную черную бороду, что и было сделано 29 июня. К сожалению, письмо не сохранилось, но есть соответствующая запись в регистрационном журнале.

Поднялась массивная фигура сэра Эрнеста Хевивезера.

– Откуда было послано письмо?

– Из Стайлз-Корт.

– Тот же адрес, по которому вы послали посылку?

– Да.

– Письмо пришло оттуда?

– Да.

Хевивезер, как хищная птица, набросился на него:

– Откуда вы знаете?

– Я... я не понимаю.

– Откуда вы знаете, что письмо пришло из Стайлз-Корт? Вы посмотрели на штемпель?

– Нет... но...

– А, вы не посмотрели на штемпель! И тем не менее уверенно заявляете, что оно пришло из Стайлз, тогда как на штемпеле могло стоять что угодно?

– Д-да.

– Другими словами, письмо, даже написанное на маркированной бумаге, могло прийти откуда угодно? Из Уэльса, например?

Свидетель подтвердил такую возможность, и сэр Эрнест закончил допрос.

Затем была вызвана служанка Элизабет Веллс. По ее словам, уже лежа в кровати, она вспомнила, что закрыла входную дверь на засов, а не на ключ, как просил мистер Инглторп. Спускаясь вниз по лестнице, она услышала шум в западном крыле здания. Мисс Веллс прошла по коридору и увидела мистера Джона Кавендиша, стоящего у двери в комнату миссис Инглторп.

Сэру Эрнесту понадобилось всего несколько минут, чтобы совершенно запутать бедную служанку. Казалось, она была готова отречься от своих показаний, лишь бы не отвечать на вопросы этого ужасного человека!

Последней в тот день выступала Энни. Она сказала, что еще накануне воскового пятна на полу в спальне не было, и подтвердила, что видела, как Джон взял кофе и отправился наверх.

По дороге домой Мэри Кавендиш гневно ругала обвинителя:

– Какой мерзкий человечишко! Прямо сетями опутал беднягу Джона! Как он искажал каждую мелочь, перетолковывая все как ему удобно!

– Ничего, – попытался я успокоить Мэри, – завтра будет иначе. Джона несомненно оправдают.

Миссис Кавендиш о чем-то задумалась и вдруг тихо сказала:

– Но в таком случае... нет, нет, это не Лоренс... не может быть!

Но я и сам был озадачен и, улучив минутку наедине с Пуаро, спросил его, куда, по его мнению, клонит сэр Эрнест?

– А! – одобрительно сказал Пуаро. – Умный человек сэр Эрнест.

– Вы полагаете, он считает Лоренса виновным?

– Я не думаю, что он так считает. Его это совершенно не заботит. Он пытается сбить присяжных с толку, разделить их во мнениях, чтобы они не знали, какой из братьев виновен. Он намерен показать, что против Лоренса не меньше улик, чем против Джона, – и, думаю, у него это должно получиться.

На следующий день первым давал показания инспектор Джепп.

– На основании полученной информации, – деловито начал Джепп, – мною и инспектором Саммерхеем был произведен обыск в комнате подсудимого. В комоде под кипой нижнего белья мы обнаружили две улики. Во-первых, позолоченное пенсне, похожее на пенсне мистера Инглторпа. Во-вторых, флакон с ядом.

Это был тот самый пузырек с белым порошком, о котором говорил аптекарь: «из синего стекла, с наклейкой «Стрихнин гидрохлорид. Яд».

Далее мистер Джепп рассказал еще об одной находке, сделанной в комнате миссис Инглторп. Он показал полоску промокательной бумаги, на которой с помощью зеркала легко можно было прочесть: «...все, чем я обладаю, завещается моему любимому мужу Альфреду Ингл...»

– Отпечаток совсем свежий, – заявил Джепп, – поэтому теперь мы точно знаем, что и в последнем завещании наследником объявлялся мистер Инглторп. У меня все.

Мистер Хевивезер сразу бросился в атаку:

– Когда производился обыск в комнате подсудимого?

– Во вторник, двадцать четвертого июля.

– То есть через неделю после убийства?

– Да.

– Ящик комода, в котором найдены пенсне и флакон, был заперт?

– Нет.

– А вам не кажется странным, что убийца держит компрометирующие улики у себя в комнате, да еще в незапертом ящике?

– Возможно, он их засунул туда в спешке. Наверное, ящик был выдвинут.

– Но ведь прошла целая неделя. Как вы думаете, этого времени достаточно, чтобы уничтожить улики?

– Возможно.

– Что значит «возможно»? Да или нет?

– Да.

– Белье, под которым лежали предметы, было тонким или плотным?

– Скорее плотным.

– Другими словами, это было зимнее белье. Заключенный вряд ли станет открывать этот ящик, так?

– Возможно.

– Будьте любезны отвечать на мои вопросы. Станет ли заключенный в самую жару открывать ящик с зимним бельем? Да или нет?

– Нет.

– В этом случае вам не кажется вероятным, что данные предметы могли быть положены туда кем-то другим без ведома заключенного?

– Нет, не кажется.

– Но это возможно?

– Да.

– Все.

Выступавшие вслед за Джеппом свидетели подтвердили финансовые трудности, которые испытывал Джон, а также то, что у него давний роман с миссис Рейкс. Бедная Мэри, с ее-то гордостью выслушивать такое!

Выходит, мисс Говард была права! Просто в своем озлоблении против Инглторпа она посчитала, что миссис Рейкс встречается с ним, а не с Джоном.

И вот наконец судья вызвал Лоренса Кавендиша. Тот тихо, но решительно заявил, что никакого письма в фирму Парксон не посылал и, более того, двадцать девятого июня находился в Уэльсе.

Сэр Эрнест Хевивезер не собирался упускать инициативу.

– Итак, мистер Кавендиш, вы отрицаете, что заказывали накладную бороду в фирме Парксон?

– Да.

– Хорошо. Тогда скажите, если что-то случится с вашим братом, кто станет владельцем поместья Стайлз-Корт?

Лоренс покраснел, услышав столь бестактный вопрос. Даже судья пробормотал что-то неодобрительное, однако Хевивезер продолжал настаивать:

– Потрудитесь, пожалуйста, ответить на мой вопрос.

– Владельцем Стайлз-Корт, видимо, стану я.

– А почему «видимо»? Детей у вашего брата нет, следовательно, вы – единственный наследник.

– Выходит, что так.

Мистер Хевивезер злобно усмехнулся.

– Замечательно. Кроме усадьбы, к вам в этом случае переходит весьма крупная сумма.

– Помилуйте, сэр Эрнест, – воскликнул судья, – все это не имеет никакого отношения к делу!

Однако Хевивезер продолжал наседать на Лоренса.

– Во вторник, семнадцатого июля, вместе с одним из своих друзей вы посещали госпиталь Красного Креста в Тэдминстере, не так ли?

– Да.

– Оставшись на несколько секунд один в комнате, вы открывали шкаф, в котором хранились яды. Так?

– Не помню. Возможно.

– А точнее?

– Да, кажется, открывал.

– И одна из бутылочек в особенности привлекла ваше внимание.

– Нет, я сразу закрыл шкаф.

– Осторожно, мистер Кавендиш, – ваши показания фиксируются. Я имею в виду склянку с гидрохлоридом стрихнина.

Лоренс страшно побледнел.

– Нет, нет, я не трогал стрихнин.

– Тогда почему на этой склянке обнаружены отпечатки ваших пальцев?

Лоренс вздрогнул и, немного помедлив, тихо произнес:

– Да, теперь вспомнил. Действительно, я держал в руках бутылочку со стрихнином.

– Я тоже так думаю! А зачем вы отливали ее содержимое?

– Неправда! Я ничего не отливал!

– Тогда зачем же вы сняли с полки именно эту бутылочку?

– Я получил медицинское образование, и, естественно, меня интересуют различные медикаменты.

– Ах вот как! Вы находите интерес к ядам вполне естественным? Однако, чтобы удовлетворить свое «естественное» любопытство, вы дожидались, пока все выйдут из комнаты!

– Это случайное совпадение. Если бы кто-то и находился в комнате, я все равно открыл бы шкаф.

– И все же, когда вы держали в руках стрихнин, в комнате никого не было!

– Да говорю же вам...

– Мистер Лоренс, – перебил его Хевивезер, – все утро вы находились в обществе своих друзей. Лишь на пару минут вы остались один в комнате, и как раз в этот момент вы решили удовлетворить свое естественное любопытство. Какое милое совпадение!

Лоренс стоял словно оглушенный.

– Я... я...

– Мистер Кавендиш, у меня больше нет вопросов!

Показания Лоренса вызвали большое оживление в зале. Присутствующие, в основном дамы, начали живо обсуждать услышанное, и вскоре судья пригрозил, что если шум не прекратится, то суд будет продолжен при закрытых дверях.

Вслед за Лоренсом судья вызвал экспертов-графологов. По их словам, подпись Альфреда Инглторпа в аптечном журнале, несомненно, сделана не Джоном. Но при перекрестном допросе они признали, что заключенный мог сам ловко изменить почерк.

Речь сэра Эрнеста Хевивезера, открывающая защиту, была краткой, но чрезвычайно выразительной.

– Никогда еще, – патетически заявил сэр Эрнест, – я не сталкивался со столь необоснованным обвинением в убийстве! Факты, якобы свидетельствующие против моего подзащитного, оказались либо случайными совпадениями, либо плодом фантазии некоторых свидетелей. Давайте беспристрастно обсудим все, что нам известно. Стрихнин нашли в ящике комода в комнате мистера Кавендиша. Ящик был открыт, и нет никаких доказательств, что именно обвиняемый положил туда яд. Просто кому-то понадобилось, чтобы в убийстве обвинили мистера Кавендиша, и этот человек ловко подбросил яд в его комнату.

Далее, прокурор ничем не подкрепил свое утверждение, что мой подзащитный заказывал бороду в фирме Парксон.

Что касается своего скандала с миссис Инглторп, то подсудимый и не думает его отрицать. Однако значение этого скандала, равно как и финансовые затруднения мистера Кавендиша, сильно преувеличено.

– Мой многоопытный коллега, – продолжал сэр Эрнест, кивнув в сторону мистера Филипса, – заявляет: если бы подсудимый был невиновен, то он бы уже на предварительном следствии признал, что в ссоре участвовал не мистер Инглторп, а он сам. Но вспомним, как было дело. Возвратившись во вторник вечером домой, мистер Кавендиш узнает, что днем случился скандал между супругами Инглторп. Поэтому он до последнего момента считал, что в этот день произошли две ссоры – ему и в голову не пришло, что кто-то мог спутать его голос с голосом Инглторпа.

Прокурор утверждает, что в понедельник, шестнадцатого июля, подсудимый под видом мистера Инглторпа купил в аптеке стрихнин. На самом же деле мистер Кавендиш находился в уединенном местечке, называемом Марстонз-Спинни, куда был вызван анонимным письмом, угрожающим сообщить его жене некоторые сведения, если он не выполнит определенные условия. Заключенный направился в указанное место и, напрасно прождав там полчаса, вернулся домой. К сожалению, он никого не встретил по дороге и не может поэтому подтвердить свои слова. Однако записка у подсудимого сохранилась, и суд сможет с ней ознакомиться.

– Что касается обвинения, – продолжал мистер Хевивезер, – что подсудимый сжег завещание, то оно просто абсурдно. Мистер Кавендиш хорошо знает законы (ведь он заседал в свое время в местном суде), потому он понимал, что завещание, составленное за год до описываемых событий, после замужества миссис Инглторп потеряло силу. Я вызову свидетелей, которые расскажут, кто уничтожил завещание, и, возможно, это придаст совершенно иной аспект делу.

Заканчивая свое выступление, сэр Эрнест заявил, что имеющиеся улики свидетельствуют не только против его подзащитного: скажем, роль мистера Лоренса в этом деле выглядит более чем подозрительно.

Слово предоставили Джону.

Он очень складно и убедительно (хотя и не без помощи сэра Эрнеста!) рассказал, как все произошло. Анонимная записка, показанная присяжным, а также готовность, с которой Джон признал свою ссору с матерью и свои финансовые затруднения, произвели большое впечатление на присяжных.

– Теперь я хочу сделать заявление, – сказал Джон. – Я категорически возражаю против обвинений, выдвинутых сэром Эрнестом против моего брата. Убежден, что Лоренс совершенно невиновен.

Сэр Эрнест только улыбнулся, заметив, что протест Джона произвел хорошее впечатление на присяжных.

Потом начался перекрестный допрос.

– Подсудимый, – обратился к Джону мистер Филипс, – я не понимаю, как вы сразу не догадались, что служанка перепутала ваш голос с голосом мистера Инглторпа? Это очень странно!

– Не вижу здесь ничего странного. Мне сказали, что днем произошел скандал между мамой и мистером Инглторпом. Почему же я должен был в этом усомниться?

– Но когда служанка Доркас в своих показаниях процитировала несколько фраз, вы не могли их не вспомнить!

– Как видите – мог.

– В таком случае у вас на удивление короткая память.

– Просто мы оба были рассержены и наговорили друг другу лишнего. Я не обратил внимания на слова, сказанные сгоряча.

Недоверчивое фырканье мистера Филипса было вершиной прокурорского искусства. Он перешел к письму.

– Вы очень кстати предъявили анонимное письмо. Скажите, почерк вам знаком?

– Нет.

– А вам не кажется, что почерк подозрительно напоминает ваш собственный, чуть-чуть, впрочем, измененный?

– Нет, не кажется!

– А я утверждаю, что вы сами написали эту записку.

– Я?! Для чего?

– Чтобы иметь неопровержимое алиби! Вы назначили самому себе свидание в уединенном месте, а для большей убедительности написали эту записку.

– Это неправда.

– Нет, но почему, скажите на милость, я должен верить, что в тот вечер вы находились в каком-то сомнительном месте, а не покупали стрихнин под видом Инглторпа.

– Но я не покупал стрихнин!

– А я утверждаю, что покупали, нацепив бороду и напялив темный костюм!

– Это ложь!

– Тогда я предоставляю присяжным самим сделать выводы – почерк, которым написана эта записка, поразительно напоминает ваш!

С видом человека, исполнившего свой долг, но не понятого, мистер Филипс возвратился на место, и судья объявил, что следующее заседание состоится в понедельник.

Я взглянул на Пуаро. Он выглядел крайне расстроенным.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Mon ami, дело приняло неожиданный оборот. Все очень плохо.

Но меня эти слова обрадовали, значит, есть еще надежда, что Джона оправдают.

В Стайлз мой друг отказался от чая.

– Спасибо, мадам, пойду к себе.

Я проводил Пуаро до дома, и он предложил зайти. Настроение моего друга нисколько не улучшилось. Тяжело вздохнув, он взял с письменного стола колоду карт и, к моему великому удивлению, начал строить карточный домик.

Заметив мое недоумение, Пуаро сказал:

– Не беспокойтесь, друг мой, я еще не впадаю в детство! Просто нет лучшего способа успокоиться. Четкость движений влечет за собой четкость мысли, а она мне сейчас нужна, как никогда.

– В чем же проблема? – спросил я.

Сильно стукнув по столу, Пуаро разрушил тщательно воздвигнутое сооружение.

– Я могу построить карточные домики в семь этажей высотой, но я не могу, – щелчок по картам, – найти, – еще щелчок, – последнее звено, о котором говорил вам.

Я не знал, что сказать, и промолчал.

Пуаро начал строить новый домик, приговаривая:

– Одна карта, и еще – сверху – главное, рассчитать как следует!

Я наблюдал, как растет этаж за этажом. Точность необыкновенная, ни одного неверного движения.

Я не мог сдержать восхищения.

– Какая четкость! Кажется, я лишь однажды видел, как у вас дрожат руки.

– Наверное, в тот момент я очень волновался.

– Волновался – не то слово. Помните, как вы разозлились, когда увидели, что у лилового портфеля взломан замок? Подойдя к камину, вы стали выравнивать безделушки, и я заметил, как сильно дрожат ваши руки. Однако...

Внезапно мой друг издал странный стон и, закрыв лицо руками, откинулся в кресле, снова разрушив карточный домик.

– Что случилось, Пуаро? Вам плохо?

– Гастингс! Гастингс! Кажется, я все понял!

Я облегченно вздохнул.

– Что, очередная «идейка»?

– Друг мой, на этот раз не идейка, а грандиозная идея! Потрясающая! Спасибо, Гастингс.

– За что?

– Этой идеей я обязан вам.

Внезапно обняв, он жарко поцеловал меня в обе щеки и, прежде чем я оправился от изумления, выскочил из комнаты.

В этот момент вошла Мэри Кавендиш.

– Что случилось с вашим другом? Он подбежал ко мне с криком: «Где гараж?» – но прежде чем я успела ответить, он выскочил на улицу.

Мы подошли к окну. Пуаро без шляпы, со съехавшим набок галстуком, бежал по улице.

– Его остановит первый же полицейский.

Мы с Мэри озадаченно переглянулись.

– Не понимаю, что случилось!

Я пожал плечами.

– Не знаю! Он строил карточный домик, вдруг подскочил как ужаленный и выбежал из комнаты.

– Надеюсь, к обеду он вернется.

Однако ни к обеду, ни к ужину Пуаро не появился.