I

– Я просто не понимаю вас, – сказал Седрик Крекенторп.

Он стоял, расслабившись и прислонившись к полуразрушенной стене длинного, заброшенного свинарника, глядя в упор на Люси.

– Что вы не понимаете?

– Что вы здесь делаете?

– Зарабатываю себе на жизнь.

– В качестве прислуги? – произнес он с пренебрежением.

– Вы не современны, – сказала Люси. – Тоже мне придумали – прислуга! – Я – «помощница в домашних делах», «профессиональная работница по ведению хозяйства» или, вернее всего, «откликнувшаяся на мольбу о помощи в домашнем хозяйстве».

– Вам не может нравиться все то, что вы делаете: приготовление пищи, уборка постелей, вечная суета и кутерьма, или как вы там еще называете, и то, что ваши руки все время по локоть в грязной, жирной воде.

Люси рассмеялась.

– Возможно. Но не все то, что вы перечислили. Вот, например, приготовление пищи отвечает моему инстинкту созидания. И еще во мне есть что-то, что действительно влечет к уничтожению беспорядка в доме.

– Я живу в постоянном беспорядке, – сказал Седрик вызывающе, – и мне нравится.

– Это видно по вам.

– Мой коттедж на Ибице обставлен просто и скромно: три тарелки, две чашки с блюдцами, кровать, стол да пара стульев. Везде пыль, мазки краски и куски камня. Я ведь, кроме живописи, занимаюсь скульптурой. И никому не разрешаю притрагиваться ни к одной из вещей. Я не подпускаю ни одной женщины к моему жилью.

– Ни в каком качестве?

– А что вы имеете в виду?

– Я просто подумала, что человека с такими артистическими наклонностями интересует еще и личная жизнь.

– Моя личная жизнь, как вы ее называете, – мое личное дело, – сказал Седрик с чувством собственного достоинства. – Единственно, чего я не хочу, – иметь женщину в качестве связывающего меня, мешающего и хозяйничающего лица.

– До чего мне хотелось бы напасть на ваш коттедж, – сказала Люси. – Это был бы вам вызов.

– Вам не представится такой возможности.

– Думаю, что нет.

Несколько кирпичей вывалилось из стены свинарника. Седрик повернулся и взглянул внутрь: там все заросло крапивой.

– Милая старушка Мэдж, – сказал он. – Я ее хорошо помню. Свинья, больше всего внушавшая любовь и расположение, и к тому же такая плодовитая. Мне помнится, ей было семнадцать лет, когда она последний раз принесла приплод. Мы обычно приходили сюда к вечеру, в хорошую погоду, и чесали спину Мэдж палкой. Ей очень нравилось.

– А почему хозяйство пришло в упадок? Это ведь не только из-за войны?

– Вам и здесь, вероятно, хотелось бы навести порядок? До чего же у вас неспокойный характер. Теперь я отлично понимаю, почему именно вы нашли труп! Вы не могли даже греко-романский саркофаг оставить в покое. – Он помолчал, а потом заговорил снова. – Нет, не только из-за войны. Это из-за отца. Кстати, что вы о нем думаете?

– У меня нет достаточного времени для раздумий.

– Не уклоняйтесь от ответа. Он жадный, как черт. И, по-моему, еще чуточку сумасшедший. Естественно, он всех нас ненавидит. Может быть, кроме Эммы. И все из-за завещания деда.

Люси вопросительно взглянула на него.

– Мой дед умел делать деньги. Он занимался производством хрустящих хлебцев, рассыпчатого печенья и всяких других деликатесов к чаю. А потом, как человек дальновидный, быстро переключился на производство сыров и сэндвичей с анчоусами, икрой, в общем, всего, что теперь с таким успехом и в огромных количествах подают на коктейлях. Дед хотел передать свое дело сыну, но мой отец заявил, что он выше всяких хрустящих хлебцев, и отправился в путешествие по Италии, на Балканы, в Грецию и стал подвизаться в искусстве. Мой дед пришел в ярость. Он решил, что отец совершенно неделовой человек и небольшой знаток искусства. Кстати, в обоих случаях он оказался прав. Так вот, он завещал весь свой капитал внукам. Отцу оставил пожизненно доходы с капитала, но собственно капитал отец тронуть не может. И знаете, что сделал отец? Он перестал тратить деньги. Приехал сюда, поселился в этом доме и начал копить. Я бы сказал, что к настоящему времени он собрал почти столько же, сколько оставил дед. Но за все время никто из нас: ни Гарольд, ни я, ни Альфред, ни Эмма не получили ни пенса из денег деда. Я совершенно нищий художник. Гарольд занялся бизнесом и теперь известный человек в Сити: он унаследовал хватку деда делать деньги, хоть я слышал, что и он недавно залез в долги. Альфред? Ну, Альфред известен в тесном кругу семьи как Альфред-неудачник.

– Почему?

– Как много вы хотите знать! Альфред всегда выглядел в семье белой вороной. Правда, он еще не побывал в тюрьме, но был близок к ней. Во время войны он работал в министерстве снабжения, но внезапно ушел оттуда при загадочных обстоятельствах. А после там произошли неприятности с консервированными фруктами и из-за куриных яиц. Ничего серьезного. Несколько сомнительных сделок.

– А прилично ли рассказывать такое о брате незнакомому человеку?

– А почему нет? Вы что, полицейский агент?

– Возможно.

– Не думаю. Вы уже здесь работали, когда полиция заинтересовалась нами. Я бы сказал...

Он не договорил, потому что через дверь, ведущую в сад, вошла Эмма.

– Привет, Эм! Похоже, ты чем-то очень взволнована.

– Да. И я хочу поговорить с тобой, Седрик.

– Я должна вернуться в дом, – тактично сказала Люси.

– Не уходите, – попросил Седрик. – Это убийство практически превратило вас в одного из членов нашей семьи.

– Мне нужно еще многое сделать, – ответила Люси. – Я вышла сюда нарвать петрушки.

И она направилась в садик около кухни. Седрик проводил ее взглядом.

– Красивая девушка, – сказал он. – Кто она на самом деле?

– О, она довольно известна, – сказала Эмма. – Люси избрала своей специальностью домашние дела. Но оставь пока Люси в покое, Седрик, я очень взволнована. Ясно, что полиция считает убитую женщину иностранкой и, возможно, француженкой. Седрик, ты не думаешь, что это Мартина?

II

Какое-то время Седрик смотрел на нее, будто ничего не понимая.

– Мартина? Но кто она, черт возьми? А, ты имеешь в виду Мартину?..

– Да. Ты не думаешь, что...

– Но какого дьявола это должна быть Мартина?

– То, что она прислала телеграмму, кажется очень странным, если подумать как следует. И приблизительно в то самое время... Не думаешь ли ты, что она, в конце концов, приехала сюда и...

– Ерунда! Зачем нужно Мартине приезжать сюда и сразу же отправляться в Длинный сарай? Для чего? Мне это кажется совершенно неправдоподобным.

– Значит, ты не думаешь, что мне нужно было бы рассказать это инспектору Бейкону? Или тому, другому?

– Что рассказать?

– Ну, о Мартине. О ее письме.

– Знаешь, не усложняй дело. Ты внесешь в него массу неуместной чепухи, не имеющей отношения к убийству. Между прочим, я никогда не был уверен в этом письме от Мартины.

– А я была.

– Дружище, ты всегда верила всяким небылицам. Мой тебе совет – сиди тихо и держи язык за зубами. Дело полиции опознавать их драгоценный труп. Я уверен, что и Гарольд скажет тебе то же самое.

– О, да. Гарольд, конечно, скажет то же самое. И Альфред тоже. Но я волнуюсь, Седрик. Я действительно волнуюсь. И не знаю, что я должна предпринять.

– Ничего, – повторил Седрик. – Помалкивай. И никогда не лезь на рожон, – вот мой принцип.

Эмма Крекенторп вздохнула. Она медленно пошла обратно к дому, на душе у нее было неспокойно. Как только она подошла к дверям, из дома вышел доктор Кемпер, он уже начал открывать дверцу своей старенькой машины, но, увидев Эмму, остановился, минуту помедлил и пошел навстречу Эмме. Она машинально улыбнулась ему. Доктор Кемпер всегда быстро угадывал настроения.

– Что-нибудь стряслось? – спросил он.

Эмма уже привыкла полагаться на доброту и участие доктора. Он становился другом всех, с кем имел дело. И не только как лечащий врач. Ее не обманывала его наигранная бесцеремонность, она знала, что за ней скрывается доброта.

– Я волнуюсь, это правда, – призналась она.

– Ну, расскажите мне, что стряслось? Если не хотите, не надо.

– Я бы хотела рассказать. Кое-что вы уже знаете. Самое главное, я не знаю, как поступить.

– Я считаю, что вы здесь наиболее здравомыслящий человек. Так в чем же дело?

– Вы помните, я вам рассказывала о своем брате, убитом на войне?

– Он женился или хотел жениться на француженке? Вы это хотите сказать?

– Да. Почти вслед за тем, как я получила от него такое письмо, его убили. Мы никогда ничего не слышали о ней. Единственно, что нам стало известно, ее имя. Мы всегда думали, что она напишет нам или объявится, но этого не случилось. Мы ничего о ней не знали до последнего времени. И вот месяц тому назад, как раз перед Рождеством...

– Я помню. Вы получили письмо. Кажется, так?

– Да. Она писала, что находится в Англии и что хочет приехать к нам. Мы уже обо всем договорились, но потом вдруг в самую последнюю минуту она прислала телеграмму, что ей неожиданно понадобилось вернуться во Францию.

– Ну и что?

– Полиция считает убитую женщину француженкой.

– Правда, они так думают? Мне больше кажется, что убитая английского типа женщина. Но пока судить трудно. Так что же вас волнует тогда? Что убитая женщина может оказаться подружкой вашего брата?

– Да.

– Думаю, это не так, – сказал доктор Кемпер. – Но все равно, я понимаю вас.

– Я все думаю, может быть, мне следует сообщить о девушке полиции? Седрик и другие говорят, что совсем не обязательно. Как вы считаете?

– Хм.

Доктор Кемпер сжал губы, помолчал немного, задумался. А потом, как бы нехотя, ответил:

– Конечно, промолчать легче легкого. Я понимаю ваших братьев и что они думают. Но в то же время...

– Что?

Кемпер взглянул на нее, и в глазах у него появилась нежность.

– Я бы пошел и рассказал. Вы будете и дальше нервничать, если не сообщите об этом. Я же вас знаю.

Эмма чуть покраснела.

– Наверное, я просто глупая.

– Делайте то, что вы сами считаете нужным, моя дорогая. И пусть все остальные катятся к чертям! Я в любое время буду согласен с вашим, а не с их мнением.