Редко мужчина открывал один уцелевший глаз и оглядывал комнату. Он не знал кого собственно ждет. Он прекрасно понимал, что в этом пространстве, в этом мире за ним стоят лишь кровавые воспоминания. Все, кто мог бы ему помочь остались в прошлом или будущем, в тех пространствах, до которых не доберется даже самый сильный зов. Он всегда знал, что умрет в подобном грязном месте, но не ожидал, что его путь закончится в полном одиночестве и в собственном особняке. Он мог бы усмотреть иронию, усмешку судьбы в подобном стечении обстоятельств, если не был достаточно стар для того, чтобы заниматься такими глупостями. Он уже давно понял, что в мире нет иронии, как нет и судьбы, нет ничего, на что другие списывают свои неудачи и совершения. В сущности это место было не лучше и не хуже прочих подобных.

Раньше он много раз воображал себя в последние минуты жизни. Ему всегда казалось, что он будет сожалеть, будет бороться до конца и уж точно он никогда не думал, что встретит собственный последний вздох с таким спокойствием, тихой радостью и легкой грустью. Он многое стремился сделать, путешествовал по мирам, любил и страдал, терял друзей, которые внезапно становились врагами и приобретал верное плечо от злейших врагов, которые превращались в преданных соратников. На его пути было много всего, и нельзя сказать, что он о чем-то сожалел или чего-то желал. Все так, как и должно быть. Но легкая тень от одинокой кончины промелькнула на глади внутреннего спокойствия и подступающего умиротворения.

Мужчина настолько поразился этому удивительному чувству, так похожему на человеческое желание быть нужным и важным, что изуродованные губы растянулись в улыбке. Он стольких убил, он стал проклятьем не для одного мира. О нем слагались легенды, как о самом страшном из творений преисподней, и вот, на пороге вечного забвения, он желает, чтобы рядом был хоть кто-то, чтобы его оплакивали и сожалели его уходу. Вот она — настоящая ирония. Он и сам не считал себя человеком, не считал себя даже подобием оного, но на деле страдал от душевных мук и терзаний, как и все разумные существа. Может это означает, что у него все же есть душа? Пусть она и покалечена, пусть и изуродована до неузнаваемости, но разве эта скорбь от жалости к себе не говорит о душевных слезах?

Он еще раз открыл глаза, полагая, что в последний раз оглядывает залу, с которой связанно столько бурных воспоминаний далекой молодости. В те времена, которые уже казались сном больше, чем былью, он еще не знал, как открывать двери в другие миры, как пользоваться туннелями пространств и даже не подозревал, что этот, такой маленький мирок, не единственный, а лишь песчинка во множестве пространств. Из его положения было не рассмотреть изуродованное тело воина, но нюх подсказывал. Оно лежало сразу за светлым пятном от оконного проема. Луна, как раз выглянула из-за туч, словно на прощание даря своему сыну последнюю холодную ласку.

Внезапно воздух в серебряном свете завибрировал, словно от пламени костра и из одной точки материализовался черный бутон спирали перехода, за считанные секунды он перешел из небольшого круга в большой, распускающий вокруг себя мглу, овал. А из дыры вышла она. Нет, это не может быть она! Просто отравленное тело чудит, показывая самое прекрасное видение из всех возможных.

Тяжелые широкие каблуки с серебряными набойками звонко ступили на деревянный пол. Рыжее видение появилось во всей своей красоте и первозданной мощи. Такой он ее и запомнил. Волосы развевались и двигались, словно ожившие ветви плюща. Глаза пропали, оставив в глазницах лишь черноту бездны и оранжевые угли адова пламени. Тонкие пальчики, способные довести до исступления любого, даже самого искушенного мужчину, пропали, а на их месте красовались бликующие когти. А пухлые губы и маленький рот были перемазаны густой кровью, открывая четыре острейших клыка и раздвоенный змеиный язык. Вот она — Изящная Агония! Такая, какой ее задумывала Изначальная Матерь! Такая, какой ее хотела видеть сама Смерть! От красавицы так и веяло древней, всеми забытой магией. Она клубилась вокруг и, казалось, отравляла воздух, оставляя след в этом мире навсегда. Мужчина готов был спорить на что угодно, что после этой встречи, если бы она была реальной, земля и этот особняк стали бы проклятым местом, несущим всем лишь мучительную и долгую агонию, такую, что жертва встретит свой конец легко и со словами благодарности.

Мгновение ужасающая мечта оглядывала залу, а затем, неуловимо даже для глаза мужчины, бросилась к нему.

— Провиденье! Антуан, что с тобой сотворили!? — ее голос звучал надломлено. Он так расходился с ее внешним видом, что мужчина только уверился в своей догадке — все это лишь прекрасный сон.

— Марэна, ты пришла проводить меня? — прошептал он. Выступившие клыки резали ошметки его губ, но вампир, кажется, не чувствовал боли. — Я знал, что Смерть придет за мной, я верил в это, но не думал, что ты придешь в ее личине. Благодарю тебя, за такой подарок!

Лицо вамп неуловимо изменилось. Чернота из глаз пропала, клыки исчезли, а точеное лицо вновь стало прежним. Большие, глубокие глаза наполнились слезами. Она опустилась на колени перед мужчиной. Ей даже показалось, что она может утонуть в луже крови. Она никогда не боялась вида чужих страданий, а кровь казалось ей прекраснейшим из творений Богов, но сейчас она ужасалась, видя, как много ее вокруг, крови одного из перворожденных вампиров. Она взяла его истончившееся лицо в свои ладони и попыталась заглянуть в уцелевший, уже помутневший от страданий, глаз.

— Антуан, друг мой! Молю тебя, услышь меня! Это не сон, это я! — она почти кричала. Животный ужас заполнил душу. Разум понимал, что уже ничем не помочь, но сердце кричало о другом. Спасти, спасти его любой ценой. Она не примет потерю никогда!

Мужчина моргнул, его взор снова стал осмысленным. Уснувший было разум снова поднял голову. И несмотря на раны, море крови и измученное тело, его лицо снова наполнила стать и сила. А глаз загорелся лукавой искушающей мудростью истинного наглеца и победителя.

— Марэна, это и правда ты? — прошептал он уже громче, но было видно с каким трудом ему дается каждое слово.

Та постаралась улыбнуться и подавить слезы.

— Узнал наконец? Я рада. — Она убрала руки от лица, но не встала с колен. А продолжала пристально всматриваться в черты мужчины. — Как ты мог допустить все это?

Антуан улыбнулся уголками губ.

— Возможно, я желал покоя, Марэна. Я слишком стар, чтобы просто ошибиться. Думаю, пришло мое время уйти.

Она прикрыла глаза и медленно покачала головой. Ее пальцы на его коленях предательски дрожали, но она старалась взять себя в руки.

— Нет! Я не верю! Ты просто не мог так поступить!

Антуан с трудом поднял правую руку и дотронулся до щеки своей мечты. Сейчас она полыхала жаром гнева и скорби. В ней зарождалось пламя ярости и виной тому он. Разум нехотя, но признавал, что его оплакивают и страдают по нему, как он того и желал.

— Когда-нибудь ты поймешь меня… — прохрипел он, закашлялся и откинулся на спинку дивана. Вамп подхватила его и аккуратно вернула в прошлое положение, уложила голову так, чтобы кровь из горла спокойно стекала по шее.

— Антуан, если ты хотел уйти, то почему не оставил преемника? — выпалила Марэна. — Я не верю в то, что ты просто решил… Скажи мне правду, кто-то нашел средство против тебя? Этот урод, — она кивнула в сторону трупа воина, — напал на тебя тогда, когда ты этого не ждал, подловил? Тебя предали, обманули, околдовали? Только скажи — и сотру в порошок всех, кто причастен к твоей смерти!

— Да, меня застали врасплох, как, впрочем, и всех из нашего племени. Где ты встречала честного и благородного охотника? Они считают за подвиг обман и подлость, нож в спину для них есть высшее геройство, — мужчина кашлял кровью, но продолжал говорить. Сейчас для него было важно сказать все, что нужно сказать своей мечте и никакая боль не остановит. Если было бы нужно, то он говорил бы и с отрубленной головой. — Но они такие же охотники, как и все те, которых мы убивали тысячами во множестве миров. За исключением, разве что зелья… Перед тем, как я попал сюда, десяток охотников перебил все гнездо, а меня накачали таким количеством чистого серебра, что я удивлен тому, как они нашли столько чистейшего металла. Они как-то научились держать его в жидкой форме, но при этом сам раствор холодный. Думаю, в этом замешана магия, кто-то весьма сильный помогал этим неумехам и снабжал деньгами. У меня много врагов, так что список может быть приличным. Я не знаю, кто именно меня убил, мечта моя, да это и не важно, в сущности. Важно другое… — он снова закашлялся, а затем сжал челюсти в приступе боли. Выступившие клыки моментально прошили чернеющую кожу.

Когда боль чуть отступила, вампир заставил клыки вновь исчезнуть. На руки Марэны упало пару тонких лоскутков кожи с подбородка. Клыки легко разрезали и отделили плоть от тела. Нижняя часть лица вампира больше не походила на мужское лицо, скорее на искаженный труп. Но глаза по-прежнему горели огнем разума.

— Что важно? — поспешила узнать вамп. Она физически чувствовала, как неумолимо быстро утекает время отведенное для беседы.

— Марэна, как тебе кажется, у нас есть душа? — шепотом спросил вампир. Его речь перебивалась булькающими хрипами, но она поняла его вопрос без особого труда. Они настолько хорошо знали друг друга, что могли понимать желания собеседника по неуловимому изменению ауры, не то, что простую речь.

— Да, да, друг мой! Я не сомневаюсь, что у нас есть душа. Да, она не такая, как того желали бы все прочие расы или церковники с охотниками. Она не человеческая или любая другая. Она — вампирская. Мы дети ночи, возлюбленные луны и души у нас особенные, сотканные из лунного света и прохлады ночного ветра. — она старалась говорить громко, потому что всерьез опасалась, что друг не услышит ее слов. Вамп протянула руку и ухватилась за пальцы правой раскрытой ладони мужчины.

Антуан тепло улыбнулся, хотя сейчас это был уродливый оскал, но вамп не сомневалась, что друг счастлив от ее слов.

— Раз ты веришь в это, то поверишь и в то, что моя душа устала. Я прожил слишком долго. Да, ты как всегда умна, тебя невозможно обмануть. Я мог бы извлечь яд из крови, пусть и с трудом, но убить всех охотников. Я даже, наверное, мог найти и кукловода, благодаря которому столько моих детей обратилось в пыль, но я не стал ничего этого делать. Прошу, поверь мне, я действительно хочу уйти! Мне пора перестать бороться. А приемника я не оставляю после себя, потому что не вижу в этом смысла. Я долго искал, действительно долго, но так и не встретил подходящей души ни в одном из миров. А еще я испугался…

— Чего ты мог испугаться? — не поверила вамп.

— Я испугался, что сделаю неправильный выбор — и моя суть, моя сила, окажется в руках безумца, ошалевшего от власти и мощи внутри. Я не против смертей и крови. Ты знаешь я не раз стоял у истоков многих войн, но мне нужна была душа, которая сможет совладать с силой первородного вампира. А это оказалось почти невозможным. Мне так и не встретилась душа, способная нести подобный груз, — он замолчал, но потом с силой сжал руку подруги. Тонкая сухая кожа моментально потрескалась и начала осыпаться на влажный от крови диван. — Хочешь я дам тебе пару советов, как подготовить уход? Уверен, что и ты когда-нибудь возжелаешь истинного покоя, а может быть и полного прекращения себя.

— Я выслушаю все, что ты скажешь, Антуан! — с готовностью согласилась женщина.

— Но у меня к тебе будет последняя просьба.

— Я сделаю все, что ты пожелаешь, клянусь! — привстала с колен Марэна. Последняя воля единственного друга. Если он попросит разрушить этот мир, а может и все миры. Она сделает все, лишь бы его глаза закрылись с покоем в душе.

Вампир рассмеялся, отчего вокруг некогда красивого рта образовалась алая пена.

— Это хорошо, что ты поклялась, еще до того, как услышала мою просьбу. У меня нет сил на долгие уговоры. А клятва не даст тебе нарушить слово и сделать что-то поперек моих слов. Поэтому сейчас просто выслушай меня, а потом я расскажу тебе про уход. Марэна, я всегда любил тебя. Возможно с того самого момента, как увидел тебя в бою на той галере. Я помню закат и морской бриз, танцующий в твоих волосах, ты была так прекрасна в пляске крови и боли. Я был тебе верным другом, был возлюбленным и простым любовником, был врагом и был соратником. За все это время, за все времена, что мы прошли, кем я только не был для тебя, но всегда был где-то рядом. Мне жаль, что последние века наши тропки разошлись. Наверное, это единственное о чем я по-настоящему жалею сейчас. Прими мои извинения и прости за то, что вынуждаю тебя сделать, но такова моя воля и ты поклялась. — вампир замолчал, а Марэна напряглась ожидая худшего из всех возможных желаний. — Прими мой дар, мою жизнь и суть, Изящная Агония! — неожиданно четко, властно и громко приказал Антуан.

— Я…? — опешила вамп.

— Владей моим даром по праву, моя мечта! — перебил ее мужчина. — И знай, что я всегда любил тебя, возможно, это даже больше, чем просто любовь.

Вамп прикрыла глаза и до боли сжала зубы. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы только оказаться, как можно дальше от этого места, от умирающего друга и горячо любимого мужчины. И еще больше она отдала бы, чтобы никогда не исполнять его волю! Но слово, данное слово умирающему, были сильнее всех метаний стенающей души и никакие крики разума не имели смысла.

— Я приму твой дар, Незримый Демон Мрака! — гордо и величественно ответила она, задрав голову к потолку и стремясь унять рвущийся крик боли и отчаянья откуда-то из недр собственной сущности.

Вампир снова рассмеялся, только теперь это был его смех, настоящий. Не хрип и бульканье крови в легких, а настоящий смех того, кто веками наводил ужас на миллионы живых и еще больше мертвых. Смех того, про кого слагали легенды, даже сами вампиры. Смех, который заставлял Изящную Агонию трепетать в страхе и почтении. Единственный мужчина, которого она боялась и за которого могла легко умереть. Нет, она могла бы отдать свою жизнь за любого из своих детей, но ее вампиреныши лишь номинально были мужчинами. Для нее они всегда останутся детьми, а любая мать легко умрет за свое дитя. Но вот умереть за мужчину? Такое чувство вспыхивало в ней, только рядом с этим вампиром. Наслаждаясь внутренним трепетом, слушая его смех, вамп неожиданно четко и ясно осознала, что не просто будет скорбеть по нему, как по другу или любимому. Вместе с ним умрет и она сама, только ее смерть растянется на века, но пытка жизнью начинается уже сейчас. Вместе с его отравленной кровью из ее души стирались краски. Жизнь теряла свой лоск и неуловимую привлекательность. Без него, без простого понимания, что он просто где-то есть, пусть и не с ней, она больше не сможет жить. Она уже осталась у его ног в этом старом доме. Просто пока еще способна уйти, но уже мертва. А когда тело поймет это и рассыплется в пыль, пройдут века, но душа, или большая ее часть уйдет с ним в бездну небытия.