Чуть дошло до меня о кончине Цельса посланье,

Тотчас же стало оно влажным от пеней моих.

Страшно такое сказать, невозможным такое казалось:

Строки письма твоего я против воли читал.

5 Не было горше вестей, что ушам доводилось услышать

В долгом изгнанье моем — и да не будет вовек!

Образ его предо мной — живой, как если бы смерти

Не было: тем, кто почил, жизнь продлевает любовь.

В памяти часто встает, как шутить он умел и смеяться,

10 Часто встает, как в делах важных шутить не любил.

Но неотступней других предстают предо мною мгновенья —

Много б я дал, чтоб на них жизнь моя оборвалась! —

Те мгновенья, когда на дом мой обрушилась буря

И на голову мне рухнул поверженный кров.

15 Он оставался со мной, когда я был многими брошен,

Максим, он прочь не ушел в свите Фортуны слепой.

В горестный час он рыдал — я помню все — не иначе,

Как если б в скорбном огне прах его брата пылал,

И, обнимая меня, утешал осужденного долго,

20 Горькие слезы свои, плача, с моими мешал.

О, сколько раз он, как страж ненавистный мучительной жизни,

Сдерживал руки мои, муку им не дал прервать,

О, сколько раз говорил: «Божества умеряема ярость,

Надо надежд не терять, верить в прощенье — и жить!»

25 Но только чаще всего повторял он: «Подумай, какую

Службу сослужит тебе Максим в несчастье твоем.

Максим старанье приложит, любою ценою добьется,

Чтобы властителя гнев не бесконечно был тверд;

Силу свою укрепит, опираясь на брата, и средство

30 Будет любое пытать, участь смягчая твою».

Эти слова во мне отвращение к жизни гасили —

Максим, черед за тобой, чтоб им пустыми не быть.

Клятвы хотел он принесть, что меня навестит на чужбине,

Если ему разрешишь ты этот путь совершить,

35 Ибо он чтил твой дом с неменьшим усердьем и рвеньем,

Чем почитаешь ты сам правящих миром богов.

Верь мне: хоть многих друзей ты достоин иметь от рожденья,

Не был он сколько-нибудь хуже любого из них,

Если только не власть, не богатство, не предков заслуги,

40 А благородство и ум лучшими делают нас.

Значит, по праву ему мои причитаются слезы —

Цельсу, который их лил перед изгнаньем моим,

Значит, по праву стихи о его достоинствах редких,

Чтобы в грядущих веках, Цельс, твоя слава жила.

45 Вот что могу я послать тебе из равнин этих дальних,

Это ведь все, что своим здесь я могу называть.

Мне в похоронной толпе не идти, не умащивать тело,

От погребальных пламён даль отделяет меня.

Тот, кто рядом с тобой, кого почитал ты как бога, —

50 Максим исполнил все, что причиталось тебе.

Мертвого он проводил, и обряд погребенья с почетом,

Скорбный, свершил, и твое тело бальзамом натер,

С мазями, плача, смешал обильные слезы печали,

И родною землей, плача, засыпал твой прах.

55 Тот, кто умершим друзьям усердно и ревностно служит,

Может считать и меня другом умершим своим.