Публий Назон, давно в отдаленных Томах осевший,

С гетских глухих берегов шлет тебе эти стихи.

Если удастся тебе, приюти эти пришлые книжки,

Где-нибудь в доме твоем место для них отыщи.

5 Скованы страхом, они сторонятся общественных зданий[351],

Воображая, что я им этот путь преградил.

Сколько я им ни твержу: «Ваше слово нечестью не учит,

Ваш целомудренный стих вам отворит эту дверь!»

Слушать они не хотят и к тебе с надеждой стремятся:

10 Ларов домашних покой им безопасней всего.

Спросишь: «Куда их деть, чтоб никто не остался в обиде?»

Пусть эти книги займут место забытых «Наук».

«Что им здесь делать?» — вопрос твой растерянный явственно слышу.

Их без вопросов прими — слово их чуждо любви.

15 Сразу тебе скажу: хоть нет в их названии скорби,

Не веселее они книг, что я прежде писал.

Ново названье одно, а суть неизменной осталась,

Но не скрываю имен тех, кому это пишу.

Вас испугают стихи, но от них никуда не укрыться,

20 И на порог ваш придет робкая Муза моя.

К прежним стихам приложи и эти: изгнанника детям

В город вход не закрыт, если закон соблюден.

Страхи напрасны: ведь Рим Антония книги читает,[352]

И под рукою у всех Брута ученейший труд.

25 Я не глупец, чтоб себя ставить в ряд с именами такими,

И никогда на богов не поднимал я меча.

Нет ни в одной из книг дурного о Цезаре слова,

Лишь восхваленья одни — хоть не просили меня.

Если не веришь певцу, то верь прославляющей песне,

30 Имя создателя скрой, только стихи не гони.

Путь преграждает войне мироносная ветка оливы.

Имя несущего мир[353] даст ли спасение мне?

Перед Энеем, отца на плечах из пожара несущим,[354]

Как преданья гласят, сам расступился огонь.

35 Имя потомка его стихам да послужит порукой!

Ибо отчизны отец больше, чем просто отец.

Кто так бесчувствен и зол, что осмелится выгнать с порога

Пляшущего певца с вещей трещоткой[355] в руке?

Кто подаянья лишит флейтиста, когда пред богиней —

40 Матерью вечных богов — дует он в рог извитой?

И не сидят без куска прорицатели вещей Дианы[356]:

Могут они всегда на пропитанье добыть.

Воля бессмертных богов наши души огнем наполняет.

Разве хоть кто-то дерзнет к ней оставаться глухим?

45 Я не египетский систр[357], не фригийскую полую флейту —

Ряд высочайших имен Юлиев рода несу.

Я призываю: толпа, расступись пред несущим святыни,

Не предо мной — перед ним, богом-владыкой, склонись!

Пусть повелителя гнев был заслуженно мною изведан —

50 Это не значит, что он слушать не станет меня.

Помню, скорбно сидел пред Исидой, в лен облаченной,

Мучась сознаньем вины, тот, кто глумился над ней.

Помню, как человек, ослепленный за святотатство,

В голос кричал, что он кары такой заслужил.

55 Сладко богам лицезреть, как замысел их торжествует,

Видеть, как сотни людей славят могущество их.

Часто смягчают они наказанье и свет возвращают

Тем, кто свою вину понял во всей полноте.

Я раскаялся. Мне не откажут, быть может, в доверье.

60 Я раскаялся. Боль вечно терзает меня.

Мучит сознанье вины сильнее, чем горечь изгнанья.

Муки такие терпеть лучше, чем их заслужить.

Если бы сжалились боги — и он, всемогущий и зримый, —

Сняли бы кару с меня, вечной оставив вину.

65 Смерть вольна оборвать бесконечное это изгнанье,

Но совершенное мной смерть не вольна зачеркнуть.

Вот почему мой ум крушится и твердость теряет,

Будто весенний снег, талой бегущий водой.

Как изгрызает корабль невидимый червь-древоточец,

70 Как океанская соль камни утесов крошит,

Как изъязвляет вода зеркальную гладкость железа,

Как превращает в труху книги прожорливый жук —

Так беспрестанно грызет нутро мое червь беспокойства,

И до конца моих дней мне эти муки терпеть.

75 Боль не покинет меня, пока меня жизнь не покинет.

Тот, кто страданьем томим, раньше страданья умрет.

Помощи — если ее я достойным могу оказаться —

Мне приходится ждать лишь от всесильных богов.

Если от скифских стрел мне судьба разрешит удалиться,

80 Я ни о чем никогда больше не стану просить.